Семейные узы

Учебные будни в университете вернули в мою жизнь лишь иллюзию порядка, но от прежнего мира не осталось и следа. Город за окнами аудиторий казался серым, чужим и ненужным, пока мысли крутились вокруг одного — возвращения домой. Том продолжал жить со мной, хотя его бесконечный гастрольный график и студийные ночи то и дело выдергивали его из постели на пару суток. Билл предпочитал уединение и тишину загородного дома, но пятницу ждали все трое: стоило ему переступить порог, как будничное напряжение взрывалось в изнуряющем, жадном секс-марафоне, стиравшем любые границы между днями, ночами и здравым смыслом.

Шел уже седьмой месяц моей жизни в этой квартире, а этот кованый балкон успел стать свидетелем слишком многих наших тайн.

Прохладный вечерний воздух кусал лицо, но мне было плевать. Я стояла, плотно запахнутая в тяжелый клетчатый плед, под которым, если бы кто-то заглянул, не было ни единой нити — только чувствительная, покрытая крупными мурашками кожа.

Том прижался со спины тяжело и плотно, лишая возможности даже качнуться. На нем были только свободные боксерах, его мощный торс излучал жар печки, а широкие ладони намертво вцепились в мою талию, пока влажные губы властно и грязно проходились по шее, заставляя мир вокруг крениться набок.

Билл лениво прислонился к перилам в шаге от нас. Он медленно стряхнул пепел с тлеющей сигареты, и в темноте его подведенных глаз полыхал голодный, хищный интерес — он смаковал каждое движение брата, зарывающегося пальцами в мои волосы.

— Замерзнешь ведь, малыш, — хрипло выдохнул Билл, выпуская струйку сизого дыма в ночное небо, но в его прищуре сквозило такое жесткое приглашение, от которого внизу живота сладко и болезненно заныло.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как губы Тома продолжают властно скользить по коже, но уперлась ладонями в его жесткую грудь, заставляя чуть отступить.

— Нам сегодня нужно лечь пораньше, — голос прозвучал ниже и хриплее из-за нахлынувшего возбуждения, но я попыталась выдать напускную строгость, бросив на них лукавый взгляд. — Завтра с утра лекции, и если я пропущу хоть еще одну, мой декан меня просто прикончит.

Не дожидаясь ответа, я плавно выскользнула из тяжелых объятий Тома. Обернувшись, я спиной прижалась к ледяным прутьям балкона, наслаждаясь контрастом с полыхающим телом. Плед капризно распахнулся на груди, обнажая плечи и ключицы, и в расширенных зрачках братьев вспыхнул тот самый безумный огонек, который не оставлял шансов на сон.

Билл затянулся в последний раз, швырнул огарок в пепельницу и бесшумно сократил расстояние. Том сделал шаг навстречу синхронно с ним, отрезая любые пути к отступлению.

— Пораньше? — хмыкнул Том, нависая надо мной всем своим весом и упираясь руками в перила по обе стороны от моего тела. Его горячее дыхание опалило губы. — Ну давай, Леа. Попробуй заставить нас поверить, что ты сегодня действительно собралась спать.

Они сомкнулись вокруг меня намертво, прижимаясь с двух сторон, укутывая в непроницаемый кокон из табачного дыма, дорогого парфюма и разогретой на ветру кожи. Том грубо втянул меня в бедра, а Билл зарылся лицом в распущенные волосы, прижимая к своей часто бьющейся груди. Мы стояли на продуваемом всеми ветрами балконе — три тела, сплавленные в единое целое, где любые слова давно превратились в мусор.

— Пошли внутрь, — хрипло бросил Билл мне в макушку, чувствуя сумасшедшую дрожь, пробивающую мое тело.

Том впился в мои губы последним, обжигающим поцелуем, прежде чем подхватить меня на руки, отрывая от пола. Плед запахнулся наспех, скрывая нас от безразличного города, когда мы втроем рухнули в полумраку спальни, захлопнув за собой балконную дверь.

***

Следующая пара по новой истории искусств тянулась бесконечно, превратившись в вязкую, серую пытку. Огромная аудитория гудела приглушенными, сонными голосами студентов, профессор монотонно и убаюкивающе вещал что-то у светящегося экрана проектора, а я сидела на самом последнем ряду, судорожно подперев голову ледяной рукой. Я безуспешно пыталась сфокусироваться на строчках в конспекте, но буквы расплывались. Внутри все еще жила мягкая, тягучая усталость и сладкое послевкусие недавней ночи, заставляя тело помнить каждую привязанность, каждый горячий след их рук.

Внезапно в плечо пришелся тяжелый, настойчивый тычок.

— Леа, ты жива вообще? Ты на каком свете? — шепот Софи, моей соседки по парте и приятельницы, прозвучал слишком громко, резко разрезая академическую тишину. Не дожидаясь ответа, она с размаху шлепнула свой смартфон на деревянную столешницу прямо перед моим носом. Экран ярко вспыхнул. — Ты видела это? Господи, тут такую хрень выложили. Глянь немедленно.

Я сбитым, сонным взглядом перевела фокус на чужой дисплей. Там была открыта страница популярного городского паблика с миллионной аудиторией, дублированная из местного скандального телеграм-канала с трендовыми хэштегами и кричащими заголовками.

От первого же кадра внутри меня всё оборвалось, рухнув куда-то в желудок с обрыва, а дыхание намертво перехватило. В легких словно лопнул сосуд, оставляя после себя жгучую пустоту.

На снимках были мы. Наш балкон. Наш личный, неприкосновенный кокон безопасности.

Фотографии явно были сделаны длиннофокусным объективом из темных окон соседней многоэтажки или с улицы — зернистые, пиксельные, но оттого еще более жуткие и до боли четкие. На первом кадре Том стоял позади меня — в одних свободных боксерах, прижимая к себе и грубо, властно впиваясь губами в мою шею, пока я была зябко укутана в тот самый клетчатый плед. На втором кадре Билл — с тлеющей сигаретой в зубах, откинувшись на кованые перила, — лениво и хищно наблюдал за нами, и в его глазах даже на плохом снимке читалась та самая собственническая истома.

Лента безумно дергалась под пальцами Софи, обнажая новые ракурсы: вот Билл притягивает меня к себе, зарываясь пальцами в волосы; вот Том курит рядом, сгорбившись от ночного ветра; а финальный кадр, от которого у меня окончательно зазвенело в ушах, запечатлел нас всех троих — сцепленных, слившихся в тесное, абсолютно недвусмысленное кольцо на открытом всем ветрам пространстве.

Паника ударила в голову с такой силой, будто меня окатили ледяной водой изнутри. В ушах зашумел нарастающий, глухой гул.

Но еще страшнее фотографий были комментарии под ними. Лента обновлялась каждую секунду, счетчик лайков и репостов шел на тысячи, а экран пестрел отъявленной, нефильтрованной желчью и ядом:

«Это же братья Каулитц и их типа „младшая сестра“? Лол, классическая шведская семейка, пиздец».

«Инцест — дело семейное, ага. Совсем совести нет у этих мажоров».

«Бл*, они там в открытую троицу крутят на балконе? Совсем крыша поехала от денег, наркотиков и безнаказанности».

«Бедная девчонка, просто подстилка для двух рок-звезд, использовали по полной в хвост и в гриву».

«Ждем официального заявления от их тупых менеджеров о том, что они просто очень дружны и любят обниматься перед сном. Ха-ха».

Каждое слово жгло глаза раскаленными иголками. Буквы расплывались в кровавое марево, сердце колотилось где-то в районе зубов, а пальцы затряслись так сильно, что я едва не уронила ручку на пол. Липкий, животный ужас подступил к горлу, запечатывая дыхание. Я смотрела на собственный телефон, на мерзкие чужие никнеймы, на наши лица, обнаженные перед всей страной, перед тысячами злобных зевак, и с абсолютной, оглушающей ясностью понимала: конспирация рухнула. Вся наша выверенная система ложилась прахом. Больше не было никаких «правил», никаких щитов и безопасного убежища за плотно задернутыми шторами. Весь мир только что увидел нас насквозь — без купюр, без прикрас, во всей нашей запретной, дикой и уязвимой реальности.

— Леа?.. Эй, ты чего бледная как смерть? — голос Софи доносился словно из глубокого колодца, сквозь плотную вату. Она испуганно заглядывала мне в лицо, пытаясь поймать мой взгляд. — Это же... это же фейк, да? Сгенерировали нейросетью? Или... погоди, это серьезно ты?! На фото ты?!

От ее вопросов внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Меня затошнило.

— Мне... мне нужно идти, Софи. Мне ужасно плохо, тошнит, я... я всё потом объясню! — сорвавшемся, дрожащим голосом выпалила я.

Я не дождалась ответа. Судорожно, сгребая дрожащими руками тетради, учебники и ручки прямо в сумку, задевая локтем соседние парты, я вскочила со стула. Под удивленный, недовольный цыканье профессора, прервавшего лекцию, и ошеломленные взгляды десятков однокурсников я вылетела из аудитории.

Ноги едва держали. Я бежала по гулким университетским коридорам, задыхаясь от подступающих слез и панической атаки, толкая двери и вылетая на крыльцо главного входа.

На улице в лицо с размаху ударило безжалостное июльское солнце, но меня била крупная, неукротимая дрожь, словно в разгар лютого мороза. Едва я успела выбегнуть за каменные ворота кампуса на оживленную улицу, как боковым зрением тут же уловила направленные на меня взгляды. Две девчонки у автобусной остановки резко замолкли на полуслове, уставились на меня во все глаза, а потом одна из них судорожно дернула подругу за рукав, откровенно ткнув в мою сторону пальцем и тут же уткнувшись в экран своего смартфона, где ярко сиял тот самый скандальный кадр с нашего балкона.

Меня узнали. Новости разлетались со скоростью лесного пожара, и теперь этот безумный, раскаленный добела город превратился в одну сплошную ловушку.

Я на ходу вытащила из кармана телефон, дрожащими, онемевшими пальцами разблокируя экран и лихорадочно пытаясь дозвониться хоть до кого-нибудь.

Гудки. Длинные, томительные, издевательские гудки, от которых внутри всё сжималось в тугой ледяной узел.

— Билл, ну возьми же трубку, черт возьми... — всхлипывая, шептала я в истерике, сбрасывая вызов и тут же судорожно набирая Тома.

В трубке снова была мертвая тишина. Ни один из них не отвечал — то ли они застряли на студии без связи, то ли их аппараты уже раскалялись от сотен пропущенных вызовов тех же самых стервятников-журналистов.

А в голове, оглушительно перекрывая стук собственного сердца и гул проезжающих мимо машин, пульсировала одна-единственная, паническая, до скрежета в зубах липкая мысль: только бы не узнала мама. Если этот кошмар дойдет до нее, до ее жестких принципов, до этих бесконечных криков и презрительных вопросов «что тытворит твоя сестра с этими извращенцами» — мой хрупкий мир окончательно рухнет в тартарары.

Я со всех ног рванула к метро, на ходу отчаянно пряча лицо за мокрыми от пота и слез прядями волос, чувствуя себя затравленным зверем, за которым по пятам неслась своя невидимых гончих.

Такси чудом домчало меня до тишью заросшего пригорода быстрее обычного, но каждая секунда в душном салоне тянулась вечностью. Руки тряслись так сильно, что я едва попадала по экрану, то и дело обновляя ленту новостей: фотографии с нашего балкона уже сожрали весь интернет, расползшись по самым мерзким пабликам и желтым каналам, обрастая тоннами грязи.

Выскочив у кованых ворот загородного дома Билла, я толкнула калитку, спотыкаясь на ходу, и влетела по ступеням на крыльцо. Дверь, на моё счастье, оказалась не заперта.

— Билл? Том?! — мой голос сорвался на отчаянный, надрывный крик, гулко отразившись эхом от пустых, холодных стен просторной прихожей.

В доме царила зловещая тишина. Ни музыки, ни голосов, ни привычного густого запаха табака и парфюма. Я металась из комнаты в комнату: гостиная пуста, на кухне в раковине сиротливо остывает вчерашняя чашка недопитого кофе, а на студии громодина микшерного пульта бессмысленно и одиноко мигает тусклыми огоньками в режиме ожидания. Никого. Они либо уже мчались в город искать меня, либо застряли где-то в мертвых пробках, пытаясь прорваться сквозь эту информационную бурю.

И в этот самый момент тишину разорвал резкий, пронзительный звонок.

Телефон в руке неожиданно звякнул, принимая входящий с незнакомого номера. И тут же, не давая опомниться, экран зашелся новой вибрацией.

Я опустила глаза. На дисплее ярко светился знакомый до боли, родной еще с детства контакт.

Мама.

Кровь мгновенно, подчистую отхлынула от лица, бросая меня то в жар, то в ледяной пот. Я стояла посреди чужой пустой гостиной с колотящимся где-то в горле, застрявшем сердце. Весь тот липкий кошмар, от которого я так отчаянно бежала всю дорогу, догнал меня раньше, чем я успела сделать вдох.

Дрожащим, побелевшим пальцем я провела по экрану и поднесла трубку к уху, не успев даже пискнуть.

— Леа! — голос в динамике даже сквозь помехи звенел отъявленной, ледяной яростью, в которой не осталось ни единой человеческой ноты. — Ты можешь мне объяснить, какого хрена творится в интернете?! Мне уже третий знакомый за последние полчаса присылает эти мерзкие, блевотные фотографии! Ты совсем мозги растеряла, девка?! Живешь с собственными братьями напоказ всей стране, как последняя уличная шлюха!

Каждое слово било наотмашь, с силой тяжелого молота, мгновенно выжигая внутри всё живое до состояния пепелища.

— Мам, постой... послушай меня... — задыхаясь, прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает удушающий, горячий ком слез.

— Замолчи! — сорвалась она на визг, не желая слышать ни звука. В ее тоне больше не было материнского гнева — только чистое, брезгливое отторжение, словно перед ней стоял чужой, омерзительный мусор. — Я знать тебя не хочу и слушать твои грязные оправдания не собираюсь! Мы подобрали тебя, пригрели, вырастили, вложили всё, что могли, а ты взяла и всю нашу семью публично изваляла в дерьме ради своей похоти и распущенности! Для меня ты больше не дочь. С этого момента тебя для нашей семьи больше не существует, слышишь?!

В этот самый момент тяжелая входная дверь в прихожей с грохотом распахнулась, с размаху ударившись о стену так, что зазвенели стекла в рамах. Раздались тяжелые, торопливые шаги, глухой стук брошенных на тумбочку ключей, и по дому прокатился низкий, сорванный от злости голос Тома:

— Леа! Ты где, чёрт подери?! Мы всю дорогу обрываем тебе телефоны!

В дверном проеме гостиной вырос Том — взвинченный, с абсолютно потемневшим от бешенства лицом, в мятой куртке и с растрепанными волосами. Следом за ним, бесшумно и пружинисто, в комнату вошел Билл. Его темный, лихорадочный взгляд мгновенно впился в меня, выхватывая каждую деталь: бледное, застывшее лицо, трясущиеся пальцы и прижатый к уху телефон.

Мама в динамике тут же услышала чужие голоса, прорвавшиеся сквозь помехи. На секунду она захлебнулась воздухом, а затем ее голос взлетел на октаву выше, зазвенев от ядовитой, командной злости, требуя ответа уже у них:

— Это они там?! Это эти ублюдки рядом с тобой?! — закричала она так громко, что звук пробивался сквозь корпус телефона даже без громкой связи. — Так передай трубку им! Пусть они сейчас же, сию же секунду, дают официальное опровержение перед прессой! Выбирайте, мать вашу: либо вы публично заявляете на весь мир, что это тупая грязная ложь, что Леа — ваша чертова сестра, и прекращаете этот цирк, либо вы все катитесь на все четыре стороны! И слышишь, Леа... я советую тебе собирать вещи и убираться к чертовой матери!

Динамик в моих руках дрожал от ее истеричного визга, пока в гостиной мгновенно повисла мертвая, осязаемая тишина. Такая тяжелая, что от нее закладывало уши.

Выбор был поставлен ребром, без права на пересдачу. Либо мы поджимаем хвосты под страхом перед общественным презрением и материнским проклятием, трусливо отступаем назад и разрушаем всё, ради чего горели последние месяцы, — либо переступаем черту окончательно, сжигая за собой все мосты до единого пепла.

Том сделал резкий, хищный шаг вперед, его челюсти свело судорогой от невысказанного мата. Билл медленно перевел тяжелый взгляд с моего лица на зажатый в руке аппарат, и в его расширенных, темных зрачках не дрогнуло ни единого сомнения — только глухая, первобытная решимость.

Тишина давила на виски лучше любого гидравлического пресса.

Я физически видела, как в глазах Тома на долю секунды мелькнула тень трезвого, холодного профессионального расчета — того самого жесткого прагматизма, который годами выстраивал их музыкальную империю, охранял многомиллионные контракты, репутацию и статус мировой сцены. Один-единственный подобный скандал, одна растерзанная желтой прессой интимная тайна — и продюсеры в два счета разорвут все соглашения, отменят стадионный тур, а их имена затрут до состояния грязного фарса.

Карьера, мировая слава, годы каторжного труда на студиях, преданность фанатов, прожекты, свет софитов — вся их огромная жизнь, положенная на алтарь музыки.

И я. Маленькая, дрожащая точка в центре чужого устроенного мира, стоявшая на пороге их рушащейся империи.

Они молчали слишком долго. Эта бесконечная, звенящая доля секунды колебания резала по живому острее любого лезвия.

Я знала, чего им стоило это проклятое молчание. Я видела изнанку их мира, понимала всю неподъемную тяжесть того выбора, что рухнул на их плечи. И именно поэтому — из-за этой любви, переплавленной в боль, — я просто не имела права позволить им сломать себя ради меня, сжечь дотла всё, к чему они шли через пот, кровь и бессонные ночи.

Я тяжело, надрывно выдохнула, чувствуя, как внутри с отвратительным треском обрывается последняя натянутая струна. Острая паника внезапно схлынула, уступая место какой-то оглушающей, бездонной и прозрачной пустоте.

— Я уеду, — тихо, но абсолютно ровно произнесла я.

Мой голос прозвучал в мертвой тишине дома так отчетливо и звонко, будто рухнуло стекло. Том резко, словно от удара хлыста, вскинул голову, а Билл шагнул ко мне единым броском, так резко, словно боялся, что прямо сейчас я рассыплюсь пеплом и растворюсь в воздухе.

— Что... Что ты сейчас сказала? — выдохнул Том, и в его сорванном, хриплом голосе прорезалась дикая, животная паника, которую он отчаянно пытался замаскировать под привычную злость.

— Я уеду, — повторила я чуть громче, медленно отступая на шаг назад и опуская экран телефона, из динамика которого назойливыми, истеричными гудками и визгом всё еще продолжала орать мать. — Вы не будете выбирать между мной и тем, чему отдали всю свою жизнь. Это безумие. Вы сделаете то, чего она требует: выйдете к прессе, опровергнете каждую букву, скажете, что это глупая ошибка, оптический обман, дурацкий ракурс... А я соберу свою сумку и просто исчезну из вашей жизни.

— Заткнись, Леа! Даже не смей произносить эту херню! — рявкнул Билл. Он пересек комнату в два огромных прыжка и впился пальцами в мои запястья с такой сокрушительной силой, что кости тут же заныли от боли. В его расширенных, темных глазах плескался чистый, неразбавленный ужас человека, у которого вырывают сердце. — Ты никуда не поедешь. Слышишь меня, никуда?!

— А какой у нас выбор, Билл? — горько, надломлено усмехнулась я, чувствуя, как по холодным щекам катятся первые, обжигающие слезы. — Вы только что засомневались. Всего на один миг, но я видела это в ваших глазах.

Я перевела затуманенный взгляд с одного на другого, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Чтобы не гробить карьеру, не дать этой своре сожрать вас с потрохами и не превратить ваше имя в посмешище, вам придется сделать именно то, чего хочет этот грёбаный мир, — мой голос дрожал, срываясь на шепот, но в нем впервые звучала железобетонная твердость. — Заявите всем, что я просто сводная сестра, приблуда, посторонняя девчонка. А я уйду. И даже не пытайтесь меня искать или останавливать. Это конец, ребят.

Билл отчаянно мотнул головой, словно силясь отогнать мои слова, как кошмарный сон, и впился пальцами в мои плечи еще сильнее, притягивая к себе так близко, что я чувствовала сумасшедший, сбитый ритм его заходящегося в груди сердца.

— Да плевать мне на карьеру! — сорвался на крик Билл, и в его голосе впервые зазвучали надрывные, отчаянные нотки, от которых внутри всё оборвалось окончательно. Слезы блестели на его ресницах, но он смотрел только на меня, не отводя глаз. — Плевать на контракты, на прессу, на стадионы, на этот проклятый лицемерный мир! Ты никуда не денешься от нас, Леа. Слышишь? Мы не позволим тебе уйти. Мы прошли через слишком многое, чтобы вот так просто отпустить тебя!

А Том... Том стоял в стороне.

Он не кричал. Он молча, неподвижно смотрел на меня, и в его темных, застывших глазах не было ни истерики, ни попыток спорить — только тяжелое, удушливое, сжигающее изнутри осознание. Том слишком трезво смотрел на реальность, слишком хорошо знал изнанку их шоу-бизнеса и ту запредельную, жестокую цену, которую придется заплатить за этот скандал. Он молча понимал: я права. Как бы отчаянно ни разрывало душу на части, это был единственный способ спасти их от полного крушения.

Я посмотрела на Тома, чувствуя, как по лицу потоком текут слёзы, и грустно, почти невесомо качнула головой.

— Мы ведь знали, на что шли, когда переступили черту, — прошептала я, касаясь дрожащими пальцами щеки Билла, который прижимался ко мне лбом, судорожно вдыхая мой запах. — Мы столько всего натворили... Перешагнули через все мыслимые и немыслимые запреты. Надеялись, что получится вечно прятаться за закрытыми шторами от чужих глаз и делать вид, что за пределами нашего дома ничего не существует. Но так не бывает, ребят... Мы просто слишком сильно заигрались.

Билл глухо всхлипнул, зарывшись лицом в мои волосы, и сжался в комок, обнимая меня так отчаянно, будто его объятия могли защитить от всего рушащегося мира. А Том наконец сделал шаг вперед, тяжело опускаясь рядом, и молча замкнул наш последний круг, прижимая нас обоих к себе с такой тихой, бездонной болью, от которой хотелось завыть на луну.

Но я лишь медленно покачала головой, чувствуя, как внутри всё окончательно каменеет, превращаясь в ледяную крошку. Я мягко, но непреклонно перехватила его запястья и сама отстранила его руки от себя. Билл замер, ошарашенный этим движением, словно не веря, что я посмела его оттолкнуть, а я перевела взгляд на Тома.

Он всё так же молчал. Напряженный до предела, с глубоко запавшими глазами и судорожно сжатыми желваками на челюстях, он сделал шаг ко мне. Но в этот раз в нем не было ни привычного напора, ни попытки удержать силой. Том подошел вплотную, медленно поднял руку и самыми кончиками пальцев — едва ощутимо, почти невесомо — смахнул горячую слезу с моей щеки. В этом движении не осталось ни капли прежней властной уверенности. Только глухая, разрывающая изнутри боль и то самое трезвое, выстраданное понимание неизбежного, которое убивало нас медленно и наверняка.

— Ты ведь знаешь, что мы сожжем к чертям весь этот мир за собой ради тебя... — тихо, хрипло и почти беззвучно произнес Том, глядя мне прямо в глаза. Его голос сорвался, выдав всю ту разрушительную бурю, что бушевала под внешней броней.

— Знаю, — горько и вымученно улыбнулась я, делая шаг назад, разрывая последнюю нить. — Именно поэтому я и должна уйти. Пока от нас троих вообще хоть что-то живое осталось.

Не давая им опомниться, я резко развернулась и быстрыми, сбивающимися шагами бросилась к выходу из гостиной. Взбегая по скрипучим ступеням наверх в нашу комнату, я слышала, как за спиной замерло само время.

Пока они стояли внизу, оглушенные собственным выбором и моим бесповоротным ультиматумом, я влетела в спальню, рывком бросила дорожный чемодан на кровать и принялась судорожно, в истерике сгребать в него первые попавшиеся вещи. Руки не слушались, пальцы сводило судорогой, а по лицу сплошным потоком текли слезы, которые я больше даже не пыталась вытирать.

Игра окончена. Жестокая, бездушная реальность все-таки догнала нас.

Вдруг глухой звук тяжелых шагов внизу прозвучал в тишине дома как выстрел. Едва я успела бросить в чемодан пару футболок, как из прихожей донесся дикий, оглушительный грохот — звук сорванного с петель стула или отброшенного со злости стола.

— Ты охерел?! — сорванный, полный первобытной, животной ярости крик Билла взлетел по лестнице так резко, что у меня заложило уши. — Ты просто стоишь и молчишь?! Какого чёрта ты отпускаешь ее вот так просто, Том?!

Я замерла у кровати, боясь даже вздохнуть, превратившись в слух.

— Заткнись, Билл, — голос Тома прозвучал глухо, опасно низко, но в нем плескалось ровно то же раскаленное напряжение, готовое взорваться от малейшей искры.

— Нет, это ты заткнись к чертям! — Билл окончательно слетел с катушек.

Последовал глухой, страшный удар — звук падающего тела и то, как кого-то со злости впечатали в деревянную стену. Мебель подкосилась и с треском заскрипела, звякнули разбитые сувениры. Билл орал, выплескивая всю ту накопившуюся боль, абсолютное бессилие и исступление, которые душили его изнутри:

— Тебе плевать?! Тебе всё это время было плевать на всё?! Она уходит, бл*дь, она прямо сейчас собирает свои вещи, а ты стоишь столбом и соглашаешься на этот цирк?!

— Ты думаешь, мне легко, сука?! — взревел Том в ответ, и в этом крике прорвалась вся та запредельная мука, которую он так старательно прятал за маской холодного прагматизма.

Я услышала звуки жестокой борьбы, глухую возню, тяжелое, хриплое дыхание двух мужчин, которые были готовы разорвать друг друга в клочья за то, что оказались бессильны перед лицом неизбежного.

— Думаешь, я хочу этого?! — продолжал орать Том, перекрывая грохот падающих вещей. — Если мы сейчас пойдем на принцип и упремся рогом, ее сожрут живьем! Пресса, суды, этот тупой скандал размажет ее имя в грязь так, что она из дома нос бояться будет высунуть! Ты хочешь сломать ей жизнь окончательно, превратив в мишень?!

— Я хочу, чтобы она была здесь! — Билл задохнулся от крика, и в его голосе послышались надломленные, истеричные нотки отчаяния. — А ты... ты просто трусишь, Том! Ты сдулся!

Внизу снова громыхнуло так, будто они сцепились не на жизнь, а на смерть, вымещая друг на друга всю безысходность этого проклятого вечера.

Я прижалась ледяными ладонями к горящим, мокрым щекам, чувствуя, как внутри всё обрывается. Больше нельзя было ждать.

Я резким движением застегнула молнию на чемодане, подхватила его за потертую ручку и, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, решительно вылетела из комнаты на лестницу.

— Какого хрена вы тут устроили?! — мой голос сорвался на надрывный крик, мгновенно перекрывая грохот внизу.

Я скатилась по ступенькам в прихожую. Том и Билл замерли посреди разгромленной гостиной. На полу валялась разбитая лампа, опрокинутый стул торчал ножкой вверх, а сами они — взъерошенные, тяжело и судорожно дышащие, с окровавленными костяшками пальцев — резко обернулись на мой голос. Билл все еще судорожно сжимал пальцами воротник мятой рубашки Тома, но хватка безвольно ослабла.

Я спустилась на последнюю ступеньку, чувствуя, как подкашиваются колени, но заставила себя выпрямиться. Решение было принято. Пути назад не существовало.

— Том прав, — выдохнула я, глядя в расширенные от шока, потемневшие глаза Билла, а затем переводя взгляд на Тома. — Хватит. Я больше не хочу жить так. Не хочу вздрагивать от каждого телефонного звонка, прятаться по углам и бояться собственной тени. Мы зашли слишком далеко, превратившись в зависимость, которая душит каждого из нас изнутри.

Билл медленно разжал пальцы, отпуская брата, и сделал неуверенный шаг ко мне. Но я тут же отшатнулась назад, пресекая любые попытки подойти ближе.

— Нам всем нужно научиться дышать друг без друга, — тихо, но с железной твердостью в голосе закончила я, сглатывая жгучий ком в горле. — Иначе мы просто уничтожим друг друга окончательно. До основания.

Я перекинула лямку тяжелой сумки через плечо, вцепилась побелевшими пальцами в ручку чемодана и, не дожидаясь ответа, не позволяя себе посмотреть на их лица еще хотя бы секунду, уверенно шагнула к входной двери. Я распахивала ее настежь, оставляя за спиной всё, что было нашей безумной, запретной и такой невыносимо прекрасной любовью, сжигая себя дотла на пороге новой, пустой жизни.