Семейные узы

Утро ворвалось в спальню мягким, прохладным светом, разгоняя остатки ночной темноты. Воздух в комнате был густым от тепла, запаха озона и выдохнувшегося напряжения.

Я лежала на смятых простынях, укрытая по плечи легким одеялом. Слева от меня, закинув руку мне на талию, спал Том — его лицо во сне казалось на удивление умиротворенным, без привычной хмурости и маски вечного бунтаря. Справа, устроившись чуть ближе, прижимался Билл; его светлые пряди раскидались по подушке, а губы трогала едва заметная, спокойная улыбка.

Никаких резких слов, никаких угроз или попыток снова все перекроить. Впервые за долгое время в этой комнате царила абсолютная, звенящая тишина — не та, что пугала и давила, а та, которую не хотелось нарушать. Мы прошли через этот шторм, оставив за спиной всю боль, ревность и невыносимый выбор, который больше не имел значения.

Стараясь не потревожить их тяжелый, вымотанный сон, я медленно и бесшумно высвободилась из их объятий. Простыня шуршала пугающе громко, но оба даже не шевельнулись. Накинув на плечи первый попавшийся под руку мягкий халат, я босой ногой ступила на прохладный паркет и ускользнула в коридор.

Квартира казалась чужой и одновременно бесконечно родной, пропитанной запахом их парфюма, сигарет и той самой ночи. На полу в гостиной валялись брошенные впопыхах вещи, и от одного взгляда на них внутри снова вспыхивало знакомое, сладкое дрожание.

Я заперлась в ванной и включила холодную воду. Ладони слегка подрагивали, когда я плеснула ее на лицо, пытаясь смыть жар прошедших часов. Подняв глаза, я замерла у зеркала.

На обнаженной шее под воротом халата отчетливо темнел багровый след от чужого горячего поцелуя — и стоило мне провести по нему кончиками пальцев, как в памяти вспыхнул низкий голос Билла и то, как близко он тогда находился. Я чуть ниже опустила воротник: на бедре расцветал бледный, но глубокий синяк от тяжелой, собственнической хватки Тома. От этого воспоминания по телу снова прошла горячая, электрическая волна, заставившая затаить дыхание.

Я оперлась руками о края раковины, глядя на свое отражение. На мне не было следов растерянности прошлых дней — только тихая, осязаемая реальность того, что пути назад больше нет. Сделав глубокий вдох, я плотнее запахнула полы халата и бесшумно двинулась в сторону кухни, где все еще стояли вчерашние чашки, пытаясь собрать дрожащие мысли в кучу.

Я щелкнула кнопкой чайника, и его громкое, неожиданное шипение разорвало утреннюю тишину квартиры. Внутри все сжалось: мне казалось, этот звук может разбудить их обоих, но надолго застывать в оцепенении было нельзя. Руки продолжали мелко дрожать, и я обхватила себя руками, прижимая ладони к ребрам, будто пыталась удержать разлетающиеся по частям мысли.

Что теперь?

Этот вопрос бился в висках громче, чем закипающая вода. Все эти месяцы мы ходили по краю ледяной пропасти, прятались, срывались, ранили друг друга и самих себя, пытаясь запихнуть то, что между нами происходило, в рамки приличий, логики или здравого смысла. Мы играли в правильных людей. А сегодня ночью всё сгорело дотла. И самое страшное — или самое прекрасное — заключалось в том, что ни у кого из нас не было желания тушить пепелище.

Но как, черт возьми, с этим жить?

Одно дело — сорваться в темноте, поддавшись безумию ночи, запаху кожи и общему отчаянному голоду. И совсем другое — встретиться с ними при дневном свете. Что я им скажу? «Доброе утро, мальчики?» Буду ли я снова чувствовать себя неловко меж двух огней, или теперь эта граница стерлась окончательно?

Вчера мы впервые не делили меня. Том не рычал на Билла, Билл не смотрел на Тома с этой своей тихо тлеющей ревностью. Мы были одним целым — странным, разрушительным, но единым. И от осознания того, что пути назад нет, одновременно замирало сердце и расправлялись плечи. Обратной дороги в одиночество больше не существовало.

Чайник щелкнул, выключаясь. В наступившей тишине из коридора донелся тихий, ленивый шорох шагов.

Я замерла у столешницы, чувствуя, как внутри снова поднимается эта волна лихорадочного трепета. Кто-то из них проснулся и шел сюда.

Шорох босых ног по паркету оборвался у самого входа на кухню.

Я не поворачивалась, застыв с керамической кружкой в руках, но спиной физически ощущала его присутствие. Воздух в маленьком пространстве кухни мгновенно стал плотным, наэлектризованным.

Через секунду тяжелые, привычные руки обхватили меня за талию, и в изгиб шеи уткнулся Том. Он не стал притворяться или держать лицо, оставшись в своей утренней уязвимости: прижался всем телом, глубоко и шумно выдыхая, а его губы горячо коснулись кожи там, где еще пульсировал след от вчерашнего вечера. Для него это было молчаливым подтверждением того, что я рядом, что он не потерял меня в этом хаосе.

— Ты сбежала, — хриплый, низкий от сна голос Тома прозвучал прямо над моим ухом. В нем не было привычного командного давления — только глухая, собственническая нежность человека, который наконец-то дорвался до своего покоя.

Его пальцы чуть сильнее вжались в мою талию, притягивая вплотную, проверяя, не мираж ли я.

В этот же момент в проеме показался Билл. Он уже успел прийти в себя и выглядел более собранным, но в его глазах всё еще плескалось то самое завороженное осознание реальности. Билл прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча смотрел на нас, чуть улыбаясь краешком губ. Никакой тревоги или тени сомнений — только та самая выстраданная легкость, к которой он так долго шел.

— Я не сбежала, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Я слегка повернула голову, сталкиваясь взглядом с Томом, который приоткрыл глаза и внимательно, изучающе вглядывался в мое лицо. — Просто... пыталась осознать, что мы все еще здесь. И что это не сон.

Том чуть помедлил, а затем мягко коснулся губами моего плеча поверх ткани халата.

— Это не сон, Леа, — тихо выдохнул он, и в его тоне прозвучала такая абсолютная, непоколебимая честность, от которой все страхи и вопросы рассыпались в прах.

Билл качнулся от косяка, подошел ближе и, не говоря ни слова, накрыл своей теплой ладонью мою руку, державшую кружку. Его пальцы переплелись с моими — уверенно, без тени сомнений, замыкая наш общий круг.

Билл легко провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, перехватывая чашку и забирая ее у мне из рук, будто чувствовал, как сильно у меня дрожат пальцы.

— Завтрак — это неплохая идея, — хмыкнул он, чуть склонив голову и заглядывая мне в глаза с той самой мягкой, заботливой улыбкой, которая всегда разоружала лучше любых слов. — Особенно если кто-нибудь из нас соизволит вспомнить, как включается кофемашина, потому что мой мозг пока отказывается работать без литра эспрессо.

Том глухо усмехнулся мне в шею, но хватку на талии ослаблять не спешил, словно прирастая ко мне корнями после этих сумасшедших дней.

— Я могу включить кофемашину, — пробормотал он лениво, но с места не сдвинулся, продолжая вдыхать запах моих волос. — Но только если Леа пообещает не сбегать от нас второй раз за утро.

Напряжение, которое еще пару минут назад сжимало грудь ледяными тисками, окончательно растаяло, сменяясь теплым, уютным хаосом. Мы действительно позавтракали — неуклюже, толкаясь на маленькой кухне, передавая друг другу чашки и куски тостов, перебрасываясь какими-то глупыми фразами. Это было так просто, так по-домашнему обычно, что контраст с тем ураганом, что бушевал между нами ночью, казался почти нереальным. Никто больше не пытался играть роли или защищаться.

Но реальность догнала нас ровно тогда, когда на столе звякнула чья-то ложка.

Том замер, глядя в окно, где над просыпающимся городом уже поднималось солнце, а затем тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Билл, прослеживая за его взглядом, тоже переменился в лице — привычная тень сосредоточенности вернулась в его глаза.

— Черт... — тихо выругался Том, переводя взгляд на меня. В его темных глазах на секунду мелькнуло раздражение, но уже без прежней злости — скорее, глухая досада на внешний мир. — Нам нужно на студию. Сегодня финальные правки по трекам для альбома, продюсеры и так уже готовы нас прибить за те дни, что мы выпали из реальности.

Билл подошел ближе, аккуратно касаясь моего плеча, и в его взгляде читался безмолвный вопрос — и легкое сожаление от того, что эту утреннюю идиллию приходится прерывать.

— Мы не можем не поехать, Леа, — мягко произнес Билл, опуская голос. — Студия горит, альбом висит на волоске. Но... это не значит, что мы оставляем всё здесь.

Том шагнул ко мне, перехватывая мои ладони своими теплыми, шершавыми от работы пальцами, и притянул к себе ближе, глядя в глаза с жуткой, собственнической прямотой:

— Поедешь с нами? Или дождешься меня здесь? В любом случае, сегодня вечером я возвращаюсь только сюда. И точка.

Я чуть улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое спокойствие, смывающее последние остатки утренней тревоги. Я перевела взгляд с одного на другого — на Тома с его требовательной, темной уверенностью и на Билла с его мягким, понимающим взглядом.

— Если вы оба хотите возвращаться сюда, — тихо произнесла я, чуть склонив голову и позволяя пальцам скользнуть по предплечью Тома, — то можете возвращаться. Обещаю, что никуда не сбегу.

Том замер на секунду, переваривая мои слова, а затем коротко, тяжело выдохнул — в этом звуке смешалось облегчение и тот самый дикий собственнический голод, который никуда не делся. Он шагнул ко мне ближе, не давая опомниться, и резко притянул за талию, впиваясь в мои губы глубоким, властным поцелуем, в котором не было ни капли спешки. От его тепла и запаха парфюма в голове снова поплыло.

— Я заставлю тебя пожалеть, если ты передумаешь, — прошептал он мне прямо в губы, прежде чем отступить на шаг.

Но уйти мне не дал Билл. Он мягко перехватил меня за подбородок, заставляя поднять голову, и прижался к моим губам совсем иначе — нежно, трепетно, но с такой пронзительной силой, от которой внутри оборвалось последнее сопротивление. Его пальцы на секунду запутались в моих волосах, прежде чем он неохотно отстранился, оставляя на губах легкое жжение.

— Жди нас, Леа, — тихо бросил Билл, бросая на меня долгий, обещающий взгляд, прежде чем они оба подхватили куртки и выскользнули за дверь.

Когда за ними закрылась дверь, в квартире повисла густая, звенящая тишина. Но теперь она не давила на плечи и не пугала своей пустотой. Напротив, пространство еще хранило их тепло, запах свежего кофе, табака и того тяжелого парфюма, который въелся в кожу за прошлую ночь.

Я стояла посреди кухни, прижимая ладони к горячим губам, на которых всё еще жгло от их поцелуев, и чувствoвала, как внутри разливается странное, почти пугающее умиротворение.

Впервые за всё время моего пребывания в Лос-Анджелесе — в этом городе фальшивых улыбок, вечной погони за призрачным успехом и бесконечного внутреннего дерганья — я не чувствовала себя расколотой на части. Обычно моя жизнь здесь напоминала разбитое зеркало: одна половина меня пыталась выжить в этом безумном водовороте, а вторая бежала от самой себя, разрываясь между двумя людьми, которых я не могла ни отпустить, ни выбрать. Каждое решение казалось предательством. Каждое утро начиналось с чувства вины. А сегодня утром осколки вдруг сами собой сложились в цельную картинку.

Я заварила новую чашку кофе — на этот раз спокойно, без дрожащих рук — и устроилась на подоконнике в гостиной, подтянув колени к груди. За окном шумел раскаленный, залитый солнцепеком Лос-Анджелес, но здесь, за стеклом, время будто замедлило свой бег.

Я думала о том, что произошло. О нашей ночи. О том, как легко они оба приняли эту дикую, невозможную конструкцию, в которой больше не было ревности, негласного соперничества и попыток меня поделить. Они просто признали неизбежное — мы нужны друг другу именно так, все трое.

Но если мы собираемся жить дальше в этом странном, хрупком союзе, пускать всё на самотек нельзя. Хаос хорош для шторма, но для жизни нужна хоть какая-то опора.

Я начала мысленно набрасывать контуры того, что можно было бы назвать правилами.

Ведь меня всё устраивало. Черт возьми, меня действительно всё устраивало. Впервые за годы мне не нужно было выбирать между светом и тьмой, между бурей и тишиной. У меня были они оба — такие разные, разрушительные и невыносимо родные.

Время до их возвращения я потратила на то, чтобы превратить хаос в убежище.

Сначала я прошлась по всей квартире с пылесосом и влажной тряпкой, собирая следы нашего вчерашнего безумия: пустые чашки, разбросанную одежду, пепельницы. Я открыла окна, впуская в комнаты вечерний прохладный воздух с океана, который выгнал из углов тяжелый дух табака и ночного озона.

Когда в комнатах стало чисто и свежо, я занялась кухней. Мне хотелось чего-то уютного, согревающего, но при этом изысканного — того, что идеально подойдет для этого вечера. Я запекла в духовке куриное филе в сливочно-горчичном соусе с розмарином и белым вином, а на гарнир сделала нежнейшее картофельное пюре с трюфельным маслом и зажарила хрустящую спаржу.

Стол в гостиной я накрыла без лишней суеты: белая скатерть, пара низких свечей, которые отбрасывали мягкие, дрожащие тени на стены, тяжелые хрустальные бокалы и бутылка терпкого итальянского кьянти, которая ждала своего часа в шкафу.

К тому моменту, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо в лилово-черные тона Лос-Анджелеса, я занялась собой.

Я приняла долгий душ, смывая остатки дневной усталости, тщательно высушила волосы и позволила им рассыпаться по плечам мягкими волнами. Одежда должна была говорить без слов. Я отказалась от привычных домашних футболок и джинсов, выбрав черное шелковое платье-комбинацию на тонких бретелях, которое облегало фигуру так безупречно, что от каждого движения по коже пробегали мурашки. Под ним не было белья, а тонкий шелк приятно холодил кожу, создавая дикий контраст с тем внутренним пожаром, который разгорался во мне с каждой минутой ожидания. На запястья я капнула капелюшку тяжелого парфюма с нотами ванили и сандала.

Я не просто ждала их. Я хотела этого — всей душой, до сумасшедших скручивающих спазмов внизу живота, до той самой жажды, которая не оставляла мне шансов на сомнения.

Внизу во дворе звякнул знакомый глухой выхлоп мотора, а через пару минут в замке входной двери тихо повернулся ключ.

Дверь тихо отворилась, и в прихожую ввалился уставший, пропитанный запахом студийной аппаратуры, сигаретного дыма и усталости воздух. Первым в прихожую зашел Том — он стянул с плеч кожанку, бросил ключи на тумбочку и уже собирался что-то устало буркнуть, но замер на полуслове.

Билл, шедший следом, тоже остановился в дверях, едва переступив порог.

Тишина в квартире мгновенно изменилась. Плотный, осязаемый воздух стал наэлектризованным до предела. Том поднял голову, и в его темных, уставших за день глазах вмиг вспыхнуло то самое пламя, ради которого стоило жить. Он медленно окинул взглядом черный шелк моего платья, скользнул глазами по обнаженным плечам, задерживаясь на кончиках пальцев, и шумно, тяжело втянул носом воздух, словно пробуя меня на вкус.

Билл прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, но в его позе не было и следа былой расслабленности — зрачки расширились, а губы тронула та самая голодная, хищная улыбка, которая заставляла внутри все сжиматься в тугой узел.

— Какого черта... — хрипло выдохнул Том, делая ко мне первый шаг. Его движения были тяжелыми и неотвратимыми, как у хищника, который наконец дождался свою добычу. — Ты пытаешься нас убить, Леа?

— Скорее, добить, — тихо усмехнулся Билл, отрываясь от стены и закрывая за ними входную дверь на замок, отрезая нас от всего остального мира.

Том подошел вплотную, не давая сделать даже вздох. Его горячие пальцы тут же легли на мою талию поверх тонкого шелка, обжигая кожу сквозь ткань, а губы прижались к моему виску, оставляя обжигающий след.

— Мы даже не поужинали на студии, — прошептал он мне в губы, в то время как Билл уже подошел сзади, зарываясь носом в мои волосы на затылке и легко прикусывая кожу на шее так, что по телу прокатилась дикая, судорожная волна. — Но сейчас мне кажется, что еда — это последнее, в чем мы нуждаемся.

Я запрокинула голову назад, опираясь спиной на грудь Билла и чувствуя перед собой тяжелое дыхание Тома.

— Еда на столе, — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног от их одновременного тепла. — Но вы можете не успеть ее попробовать.

Том глухо, хищно рассмеялся прямо мне в губы, прежде чем накрыть их долгим, жадным поцелуем, стирающим все границы, а руки Билла уже уверенно и властно скользнули по бедрам вверх, срывая с этого вечера последние остатки приличий.

Я уже почти потеряла над собой контроль, растворяясь в этом привычном пожаре, как вдруг... резко отстранилась, делая шаг назад и упираясь ладонями в грудь Тома.

Том замер на полпути, его рука на моей талии напряглась от неожиданного торможения, а Билл, уже успевший коснуться губами шеи, удивленно отстранился, зарывшись пальцами в мои волосы на затылке. Воздух между нами на секунду замер в недоумении.

Том издал тихий, хриплый смешок, в котором смешалось и разочарование, и странное уважение. Он медленно провел большим пальцем по краю моего шелкового выреза, но отступил на шаг, давая мне выдохнуть.

— Жестко, Леа, — пробормотал он, криво улыбаясь, но в его темных глазах вспыхнул новый, еще более опасный интерес. — Хорошо. Ужин так ужин. Но за этот трюк ты еще ответишь.

Билл качнул головой, тихо усмехнувшись, и нежно коснулся губами моего плеча, прежде чем тоже сделать шаг назад.

Через десять минут мы уже сидели за столом в гостиной. Мягкий свет свечей отражался в хрустальных бокалах, наполненных терпким кьянти, а по квартире разносился аппетитный аромат запеченной с розмарином курицы и трюфельного пюре.

Я разлила вино, чувствуя, как напряжение постепенно спадает с их плеч под воздействием домашней обстановки и моего наряда, от которого они оба все равно не могли отвести взгляд. Том сидел напротив, задумчиво вертя бокал в длинных пальцах и исподлобья разглядывая меня, а Билл расположился сбоку, устроившись чуть ближе, чем требовалось для простой вежливости.

— Ладно, хозяйка вечера, — Билл сделал глоток вина и слегка наклонил голову, изучая меня взглядом. — Ты устроила нам этот роскошный ужин явно не для того, чтобы просто послушать, как мы жалуемся на продюсеров. Выкладывай. Что у тебя на уме?

Я опустила руки на стол, переплетая пальцы, и на секунду замолчала, собираясь с мыслями. Пути назад не было, и правила нужно было ставить на берегу, пока горячий воздух вечера окончательно не затуманил рассудок.

— Я хочу, чтобы мы кое о чем договорились, — начала я, глядя по очереди то на Билла, то на Тома. Мой голос звучал неожиданно твердо. — Если мы собираемся продолжать в том же духе... если это не просто ошибка прошлой ночи, нам нужны правила.

Том отставил бокал так резко, что стекло глухо стукнуло о дерево. Его лицо в один миг растеряло всю мягкость, сменившись той самой непроницаемой, тяжелой маской, с которой он обычно решал все проблемы. Он смотрел на меня в упор, не мигая, будто взвешивая каждое мое слово на каких-то внутренних весах.

— Слушаю, — коротко и глухо бросил он, давая понять, что внимательнее быть просто невозможно.

— Первое, — я выдержала паузу, цепляясь взглядом то за одного, то за другого. — Никаких недомолвок и тупой гордости. Если кого-то начинает плавить от ревности, если страх или ощущение, что всё катится к чертям, подступает к горлу — мы говорим об этом сразу. В тот же момент. Без уходов в глухую оборону, без молчания и кислых мин.

Билл качнул головой, соглашаясь без единого звука, а Том лишь тяжело хмыкнул, признавая это правило безоговорочно — потому что сам привык сгорать изнутри, ни с кем не делясь.

— Второе, — я подалась чуть вперед, и скользкий шелк платья неприятно, щекотно прошелся по коже. — Никаких утечек наружу. Это убежище — только для нас троих. Никакой прессы, намеков, сплетен или посторонних глаз. Никто не должен знать, что здесь происходит.

— Об этом даже говорить нечего, — отрезал Билл, мгновенно перехватывая мою ладонь своей и сжимая пальцы так крепко, что костяшки побелели. — Наша жизнь и так как на ладони. Пускать сюда кого-то еще — смерти подобно.

— И третье, — я выдохнула, чувствуя, как натягивается последняя струна внутри. — Мы не играем в иерархию. Никаких соревнований, кто здесь главный, кого любят больше или кто имеет больше прав. Если мы ввязываемся в это втроем, то на абсолютно равных условиях. Без игр в собственников, которые нас же и разорвут.

Том долго молчал. Он смотрел на меня так, будто пытался просветить рентгеном, заглянуть в самые дальние уголки головы. А потом медленно поднялся из-за стола. Бесшумно обогнул его, зашел ко мне со спины и наклонился прямо к уху. От его тяжелого, горячего дыхания на затылке волосы встали дыбом.

— Справедливо, Леа, — прохрипел он мне в шею, одновременно с этим опуская тяжелую, уверенную ладонь мне на бедро под столом и сжимая его сквозь шелк так, что по телу пронеслось судорожное эхо. — Правила приняты.

Билл качнул бокал, наблюдая за нами из-под полуопущенных ресниц, и на его губах заиграла опасная, хищная улыбка.

— За наши новые правила. А теперь... ужин официально окончен.

Он резко отставил вино в сторону — так резко, что багровые брызги едва не перехлестнули через край. Билл откинулся на спинку стула, но расслабленности в нем не осталось ни грамма. Глаза потемнели, превращаясь из мягких в голодные.

— Правила приняты, сестренка, — тихо протянул он, обводя нас двоих тяжелым, собственническим взглядом. — Но у любого нормального договора есть ратификация. И раз уж мы договорились играть с открытыми картами... давайте-ка в классику. Правда или действие?

Том медленно убрал руку с моего бедра, выпрямляясь во весь рост. На его лице расцвела та самая дикая, азартная ухмылка, от которой обычно ждали только неприятностей. Он переглянулся с Биллом — в этом быстром, безмолвном пацанском обмене взглядами читалось столько общего черного юмора и полуночных разговоров, что у меня по спине побежали мурашки.

— Я за действие, — хрипло бросил Том, не отрывая от меня глаз ни на секунду. — Хватит с нас дипломатии, мы и так слишком долго тянули резину.

— Тихо ты, не ломись напролом, Томи, — мягко усмехнулся Билл, подаваясь корпусом вперед и упираясь локтями в стол. Он перевел на меня взгляд, полный неприкрытого вызова. — Начнем с прекрасной половины. Леа... правда или действие?

Воздух в комнате сгустился до такой степени, что им стало трудно дышать. Напряжение висело над столом раскаленной пружиной. Отступать было поздно — да я, по правде говоря, уже и не хотела.

— Пусть будет... правда, — выдохнула я, вызывающе вздернув подбородок и глядя на них из-под опущенных ресниц.

Билл медленно облизнул сухие губы, явно наслаждаясь моментом и предвкушая мой ответ, как хищник, загнавший жертву в угол.

— Хорошо, — тихо протянул он, подавшись корпусом вперед. — Тогда отвечай честно, без уверток: в какой именно момент прошлой ночи ты поняла, что уже не сможешь выбрать кого-то одного из нас? Когда ты впервые подумала, что хочешь забрать нас обоих?

От этого прямого, сжигающего вопроса в комнате будто бы подскочила температура. Том шумно выдохнул, резко подавшись ко мне через стол, и в его потемневших глазах вспыхнул такой дикий пожар, что мне на секунду показалось, будто я физически обжигаюсь об этот взгляд.

— Отличный старт, Билл, — пробормотал Том, не отрывая от меня глаз ни на секунду. — Мне тоже чертовски интересно услышать ответ. Ну же, Леа? Не молчи.

Я опустила взгляд на свой бокал с кьянти, чувствуя, как горячая волна краски заливает щеки, но поднимать голову сразу не спешила. Воздух за столом сгустился до предела, превратившись в тугую, звенящую пружину.

— Честно? — мой голос прозвучал тихо, почти хрипло, но в звенящей тишине гостиной его услышали оба. Я медленно подняла глаза и посмотрела сперва на Билла, а затем на Тома. — Еще до... до этой ночи. Намного раньше.

Том замер, буквально впитывая каждое слово, а Билл чуть приоткрыл рот, судорожно переваривая услышанное.

— Продолжай, — выдохнул Том, и в его голосе прозвучало странное, почти болезненное изумление, смешанное с полыхающим восторгом.

— Когда вы оба пытались делать вид, что ненавидите друг друга, и при этом каждый раз сходили с ума, если кто-то из вас оказывался ко мне ближе, чем положено, — я нервно обхватила пальцами ножку бокала, но выдержала их тяжелые, прожигающие взгляды. — В те моменты, когда Том молча сжимал кулаки, стоя в дверях, или когда Билл смотрел на меня так, будто я забираю у него последний воздух... я уже тогда не могла выбрать. Я просто панически боялась признаться в этом даже самой себе. Потому что знала: выбрав одного, я разорву на куски и его, и себя.

Тишина после моих слов стала почти осязаемой. Казалось, даже город за окном затих.

Том медленно поднялся из-за стола, обогнул его тяжелой, бесшумной походкой и опустился передо мной на одно колено прямо на мягкий ковер. Его горячие, шершавые пальцы легли на мои колени, медленно и властно скользя вверх под прохладный шелк платья.

— Значит, мы оба как дураки тратили время на эту ревность, — прошептал он, заглядывая мне в душу с такой пронзительной, обнаженной нежностью, от которой защищаться было абсолютно бессмысленно.

Билл поднялся следом, обошел стол с другой стороны и, наклонившись ко мне сверху, запустил пальцы в мои распущенные волосы, легко и требовательно притягивая к себе.

— Моя очередь задавать вопрос или выбирать действие? — тихо спросил Билл, хищно и счастливо улыбаясь краешком губ.

Но Том перехватил инициативу быстрее, чем Билл успел договорить:

— Хватит вопросов. Моя очередь загадывать «действие». И раз уж Леа так честно во всем призналась... я хочу, чтобы она доказала это прямо здесь. Без слов.

Я замерла под их перекрестными, голодными взглядами, чувствуя, как дыхание сбивается на вдохе, а внутри с новой силой вспыхивает тот самый пожар, который мы еще надеялись потушить спокойным ужином.

— И как же? — выдохнула я, чуть приподняв подбородок и глядя с вызовом то на Тома, примостившегося на коленях у моих ног, то на Билла, тяжело нависшего надо мной сверху. — Какое именно «действие» у тебя на уме, Том?

Том медленно поднялся с колен, но не отступил ни на шаг. Его темные глаза потемнели почти до черноты, а на губах заиграла та самая поганая, хищная ухмылка, перед которой все мои выстроенные правила и попытки казаться благоразумной летели к чертям.

— Какое действие? — негромко повторил он, склоняясь ко мне так близко, что я кожей чувствовала его жар. — Всё просто, сестренка. Ты тут распинаешься, что хочешь нас обоих и что сохла по нам еще до этой ночи. Так покажи это. Без грёбаной болтовни. Докажи здесь и сейчас, что готова делить нас без остатка, не прячась за свои тупые правила.

Его ладонь грубо скользнула по шелковому подолу платья, задирая ткань выше и впечатываясь пальцами в голое бедро с такой силой, что по телу пронеслась судорожная волна.

Билл, стоявший за спиной, издал тихий, злой и одобрительный выдох. Его длинные пальцы легли мне на плечи, с размаху сдергивая тонкую бретельку платья вниз. Холодный воздух комнаты лизнул обнаженную кожу, но на контрасте с их расплавленным дыханием это ощущалось как удар током по нервам.

— Том прав, — прошептал Билл мне на ухо, его горячие губы грубо и жадно прошлись по чувствительной впадинке под челюстью. — Хватит дипломатии. Начни с меня. А потом отрабатывай для него. Покажи нам обоим, что ты действительно наша девочка и никуда от нас не денешься.

Сердце грохотало в ушах заглушающим стуком. Я не стала отступать, не опустила глаза. Сглотнув вязкую слюну, я резко повернула голову к Биллу и первой впилась в его губы, запутывая пальцы в его светлых патлах и дергая на себя.

Наш поцелуй начался с грязной, обжигающей жадности — Билл перехватил инициативу мгновенно, втаскивая меня в этот водоворот, где не было воздуха, морали и вчерашних совести с сомнениями. Его язык агрессивно залез в рот, заставляя меня давиться стонами и выдыхать прямо ему в губы.

Не успела я выдохнуть, как Том резко дернул меня за запястье, притягивая к себе наотмашь так, что ребра затрещали. Его поцелуй был другим — тяжелым, собственническим, почти зверским. Он впился в мои губы до металлического привкуса крови, заставляя подчиняться этому жесткому напору, пока мир вокруг нас сужался до размеров этой кухни.

Шелк платья задрался окончательно, обнажая всё, что им было нужно. Воздух стал густым, липким от пота и желания.

Том оторвался от моих губ на секунду, тяжело хрипя, но его пальцы на бедре сжались так больно и сладко, что искры из глаз посыпались. Билл, зарывшись рукой в мои волосы на затылке, резко оттянул мою голову назад, обнажая шею под новые, злые и жадные укусы.

Предложение висело в воздухе, раскаленное добела. Оно читалось в их потемневших зрачках, в судорожных толчках их тел, в этом диком голоде, который не собирался отступать.

Я не стала ждать, пока они прикажут снова.

Медленно выдохнув, я плавно соскользнула со стула вниз, прямо на мягкий ворс ковра у их ног. Прохладный воздух комнаты приятно остудил разгоряченную кожу, но внутри всё по-прежнему полыхало жидким огнем.

Том тяжело, со свистом выдохнул, и в этом звуке смешалось и жуткое напряжение, и дикое, собственническое удовлетворение. Билл слегка качнулся вперед, но замер, позволяя мне взять полный контроль над ситуацией, хотя его дыхание уже сорвалось на частый, рваный шепот.

Они оба стояли передо мной — высокие, напряженные до предела, пахнущие студийным дымом, сигаретами, дорогим вином и тем звериным желанием, которое больше не имело смысла прятать за приличиями.

Я подняла голову, обводя их взглядом снизу вверх. Свет от горящих свечей выхватывал из полумрака их лица, расширенные зрачки и напряженные линии тел.

— Ну давай, сестренка, покажи, на что способна, — хрипло, почти беззвучно произнес Том, опуская руки на мои плечи. Он не пытался поднять меня обратно, лишь удерживал на месте, а пальцы болезненно впивались в кожу сквозь тонкие бретельки платья.

Я не стала торопиться. Первым был Билл. Я подалась к нему ближе, стоя на коленях на ковре, и мои пальцы вцепились в металлическую пряжку его ремня. Я щелкнула ею нарочито медленно, вытягивая ремень из шлевок, пока Билл шумно, с надрывом втягивал воздух сквозь зубы. Моя вторая рука бесцеремонно скользнула ниже, сжимая его сквозь ткань, и Билл глухо, грязно застонал, запрокидывая голову назад и упираясь ладонью в стену позади себя, чтобы не рухнуть от накрывшей волны.

Справившись с формальностями, я перевела взгляд на Тома.

Он смотрел на меня так, будто собирался разорвать и сожрать целиком. Его грудь тяжело вздымалась под распахнутой рубашкой. Не дожидаясь моих нежностей, Том сам грубо перехватил мои запястья, помогая избавиться от преграды, но его пальцы крупно дрожали от зашкаливающего напряжения.

— Ты испытываешь меня на прочность, черт бы тебя побрал, — прохрипел Том, опускаясь на одно колено рядом со мной, сокращая дистанцию до неприличного минимума, в то время как Билл сделал шаг вперед, замыкая наш круг окончательно.

Том резко передумал опускаться и выпрямился во весь рост, широко расставив ноги и возвышаясь надо мной, как темная, непреклонная скала. Его тяжелая рука легла мне на затылок, пальцы намертво зарылись в волосы, фиксируя меня на месте с такой властностью, что у меня перехватило дыхание. Билл стоял чуть сбоку, опираясь ладонью о спинку стула, тяжело, жадно и голодно наблюдая за каждым моим движением, как за представлением, в котором он главный зритель и участник.

Я осталась стоять на коленях перед ними, чувствуя себя центром их больного мира, полностью подчиненная их воле и собственному ненасытному голоду.

Я начала с Билла, заглатывая его жадно и глубоко, пока мои руки беззастенчиво ласкали его бедра. Билл зажмурился, вцепляясь свободной рукой в край стола так, что побелели костяшки, а его дыхание превратилось в грязный, горячий шепот, полный откровенных матюгов.

Но стоило мне переключиться на Тома, как атмосфера в комнате накалилась до точки кипения. Том грубо дернул меня за волосы, заставляя задрать голову еще выше и не позволяя отстраниться ни на долю секунды. Он задавал жесткий, рваный ритм, в котором смешались животная страсть, жажда полного обладания и грубое, невыносимое удовольствие. Его пальцы в моих волосах сжались до боли, когда он шумно, с хрипом выдохнул мое имя, окончательно срываясь с катушек и превращая эту ночь в чистый, безумный разврат.

Воздух в комнате буквально звенел от раскаленного напряжения. Они оба были на пределе, и я знала, что еще секунда — и этот хрупкий порядок рухнет в окончательный, исступленный шторм, в котором нас всех разнесет на куски.

Я попыталась подняться, но Том опередил меня. Его сильные, горячие руки впились в мои бедра, и в одно движение он втянул меня на кухонный стол, с грохотом сшибая локти, тарелки и недопитые бокалы.

Звон разбитого хрусталя потонул в моем сорванном стоне, когда бокал разлетелся на осколки, а багровое вино тонкой струйкой полилось по скатерти на пол. Но нам было абсолютно, сука, плевать.

Том вжался в меня всем весом, впиваясь в мои губы диким, ненасытным поцелуем, в котором не осталось ни капли сдерживаемой агрессии — только чистый, первобытный голод. Его грубые пальцы вцепились в черное шелковое платье, с треском разрывая тонкие бретельки и освобождая грудь под его обжигающие ладони.

Билл оказался рядом мгновенно. Его пальцы перехватили мои запястья, впечатывая руки в деревянную поверхность стола над головой, пока его горячий рот жадно впивался в мою шею, ключицы и соски, доводя до диких мурашек.

— Ты сама этого добивалась, сучка, — прохрипел Билл мне прямо в губы, сдергивая с меня последние лохмотья белья и не оставляя ни единого шанса на передышку.

Мир сузился до размеров этого проклятого стола, до запаха пролитого кьянти, пота и мужского тепла, до рваного дыхания и разврата, который больше не нужно было сдерживать.

Том резко отстранился на секунду, тяжело хрипя, перехватил мои колени и развел их максимально широко, устраиваясь между ними так плотно, что у меня перехватило дыхание. Его черные от адреналина глаза горели лихорадочным блеском.

— Смотри на нас, Леа, блять, смотри на нас! — рявкнул он низко и требовательно, прежде чем войти в меня одним мощным, зверским толчком, от которого по всему телу прокатилась исступленная, ослепляющая волна.

Это больше не походило на утреннюю нежность. Это была чистая стихия, дикий, разнузданный групповой секс, где каждый из них рвал меня на части, доводя до полного одурманивания. Жесткие, глубокие толчки Тома снизу вышибали из легких воздух, а пальцы и губы Билла сводили с ума сверху.

Комната плавилась в этом огне: звон осколков под ногами, липкое вино, мокрая от пота кожа и дикий восторг от того, что мы наконец сорвали все тормоза. Я вцепилась ногтями в спину Билла, затягивая его глубже, пока Том задавал такой сумасшедший, рваный темп, при котором реальность окончательно перестала существовать. Мы сгорали в этом дотла, дорвавшись друг до друга без остатка.

Когда первая волна спала, острая, почти болезненная чувствительность сменилась плотным, тягучим, животным голодом. Том не дал мне даже секунды на передышку. Он грубо сдернул меня с края стола, подхватил под мокрые от пота бедра и в один мощный шаг прижал спиной к прохладной, гладкой поверхности стены.

Контраст между ледяной штукатуркой и его раскаленным, потным телом отозвался внизу живота судорожным, сладким спазмом. Мои ноги сами собой закинулись выше, обвивая его талию, а пальцы впились в мускулистые плечи так, что ногти вонзились в кожу.

— Билл... — задохнулась я, едва не теряя сознание от того, как глубоко и жестко Том вошел в меня снова, вколачивая в стену на весу.

Билл оказался рядом мгновенно. Он прижался со спины Тома, накрывая нас обоих своим жаром, одна его рука легла на поясницу брата, подталкивая его еще сильнее и глубже, а вторая скользнула по моей шее вверх, грубо зарываясь пальцами в спутанные волосы. Он резко оттянул мою голову назад, наклоняясь к самому уху, и его горячее, грязное дыхание обожгло кожу:

— Я здесь, сучка... смотри на меня, — хрипел он, в то время как его губы жадно впивались в мою шею и ключицы, а свободная рука шарила между нашими телами, доводя и без того сорванные нервы до абсолютного безумия.

Двойное прикосновение, этот дикий, разрывающий ритм не оставляли шансов на мысли. Том двигался внутри меня с неистовой, звериной силой, каждый его толчок выбивал из легких воздух и грязные, неконтролируемые стоны, которые отскакивали от стен. Его черные от адреналина глаза вперились в мои.

— Ты наша, Леа, блять, только наша, — прохрипел он, прижимаясь лбом к моему лбу, пока Билл грубо фиксировал мой подбородок, заставляя глотать его поцелуи один за другим. — Больше никаких сомнений, сучка.

Я зажмурилась, окончательно отдаваясь этому потоку, где сплелись их голоса, запах пота, дешевого табака и абсолютная, оглушающая полнота момента. Чувство раздвоенности сгорело дотла — осталась только чистая, концентрированная страсть, доводящая нас троих до новой, неизбежной вспышки.

Не успела я перевести дыхание, как Билл перехватил меня за запястья, резко опуская на ноги и толкая к дивану.

— На колени, Леа, живо, — хрипло выдал он, и в этом приказе не было просьбы — только та самая сладкая, неотвратимая власть, которой подчинялось всё внутри.

Я рухнула на мягкий ворс ковра перед диваном, упираясь ладонями в обивку. Билл опустился следом, в то время как Том тяжело и шумно выдыхал мне в затылок, его тяжелые пальцы обожгли плечи, намертво фиксируя меня на месте.

Билл вошел в меня медленно, выжидая секунду, пока я привыкну к этому углу и новому, ошеломляющему ракурсу, от которого голос сорвался на крик. Его пальцы впились в мои бедра до синяков, а движения стали глубокими и неотвратимыми.

А в следующую секунду Том навис сверху, создавая тот самый невыносимый, безумный дуэт, в котором невозможно было разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Билл вел свой ритм снизу, заставляя меня выгибаться ему навстречу, а Том подхватил со спины, накрывая меня своей тяжестью и запечатывая любые звуки долгим, требовательным поцелуем, пока комната вокруг нас окончательно не растворилась в исступленном, разделенном на троих крике.

Каждый сантиметр кожи горел под их руками. Я стояла на коленях, чувствуя, как реальность сужается до двух точек соприкосновения, до двух тел, которые полностью завладели мной. Билл поднимал и опускал меня в своем ритме, а Том за спиной задавал встречное движение — жесткое, глубокое и неумолимое.

Комната заполнилась нашими сбивчивыми стонами, скрипом кожи и ударами тел. Я запрокинула голову назад, полностью отдаваясь этой стихии, пока Том накрывал мои губы последним, жадным поцелуем, стирая остатки мыслей и доводя нас всех до слепящей, финальной вспышки.

Том медленно отстранился первым, тяжело опираясь руками о спинку дивана. Его широкая грудь тяжело вздымалась в сбивчивом ритме, а темные пряди, насквозь пропитанные потом, прилипли ко лбу и вискам. Билл замер следом, но не спешил выпускать мои бедра из рук, позволяя мне обессиленно опуститься на мягкий ворс ковра. Я осталась лежать на полу, полностью опустошенная, сгорая изнутри от этого дикого переизбытка адреналина и тепла.

Комната постепенно погружалась в густую тишину, которую нарушало лишь наше общее, тяжелое на троих дыхание. Билл опустился рядом со мной на колени, бережно убирая с мокрого лба прилипшие пряди, и на его измученных, но счастливых губах играла та самая мягкая улыбка, в которой не осталось ни капли прежней ревности.

— Ну как, Леа? — тихо прошептал он, склоняясь ниже и касаясь моих искусанных, припухших губ, пробуя на вкус остатки нашего общего безумия. — Всё еще хочешь кого-то из нас отпустить?

Том тяжело рухнул на ковер с другой стороны, подтягивая меня к себе за плечо так, что я оказалась зажата между их телами — расслабленная, уставшая и принадлежащая им безраздельно.

— Ей больше некуда деваться, — хрипло и довольно усмехнулся Том, прихватывая губами кожу на моем плече ровно там, где от его пальцев остались багровые следы. — Мы все получили то, до чего так долго дорывались.

Я прижалась лбом к его горячему плечу, чувствуя, как где-то глубоко внутри утихает этот огненный шторм, уступая место густому, звенящему покою. В комнате стало настолько тихо, что отчетливо зазвучало наше выравнивающееся дыхание и мерный тикающий звук часов на стене.

— Никаких выборов больше нет, — еле слышно выдохнула я, чувствуя, как пальцы Билла лениво и нежно оглаживают мою щеку. — И возвращаться к тому цирку, что был раньше, мы тоже не будем.

Том глухо, утробно хмыкнул, вжимая меня в пол еще плотнее, а Билл мягко качнулся вперед, пристраиваясь рядом и замыкая наш тесный круг.

Мы так и лежали на полу среди раскиданных подушек, осколков разбитого бокала и липких следов пролитого вина, четко понимая главную вещь: эта ночь сожгла все наши старые правила дотла. Завтрашнее утро, когда оно наконец пробьется сквозь зашторенные окна этой гостиной, застанет нас уже совсем другими людьми.