Семейные узы

Том

Я сидел на краю кровати, вполуха слушая тихий бубнеж телевизора, но мысли были совсем в другом месте. Взгляд зацепился за то, как Билл в соседней комнате о чем-то увлеченно спорил с Леа по телефону. Точнее, спорила она, пытаясь сохранить остатки своей упрямой независимости, а Билл просто давил на нее — мягко, но неотвратимо, с той самой одуряющей грацией, от которой у нее вечно срывало крышу.

Я знал Билла лучше, чем кто-либо на свете. Мы чувствовали друг друга на уровне подкорки, делили один воздух на двоих с самого рождения. И именно поэтому я уже давно понял то, к чему он сам только подбирался.

Это было вопросом времени. Жалким математическим просчетом. Леа рано или поздно всё равно переспит с Биллом.

Сначала мне казалось, что меня это бесит. Мысль о том, что кто-то еще может касаться ее кожи, оставлять на ней следы и вызывать те самые всхлипы, поднимала со дна привычную, темную ревность. Я собственник до мозга костей — всё, что мне дорого, должно принадлежать только мне. Но чем дольше я наблюдал за тем, как Билл крутится вокруг нее, как она украдкой провожает его взглядом, когда думает, что никто не видит, до меня дошло: пытаться разделить нас или устроить между нами соревнование — чистой воды идиотизм.

Мы с Биллом никогда не были соперниками. Мы были двумя сторонами одной медали. И Леа, сама того не осознавая, уже давным-давно застряла между нами, как мотылек в паутине. Она хотела нас обоих, просто боялась в этом признаться. Боялась разрушить привычный мир, боялась показаться «неправильной».

Я усмехнулся про себя, крутя в пальцах зажигалку. Забавно. Зачем бороться за то, что можно забрать целиком?

***

Я швырнул наушники на пульт так сильно, что они со звоном отскочили от пластика и упали на пол студии. Музыка затихла, оставляя после себя звенящую, давящую тишину.

— Еще раз, блять, сначала, — процедил я сквозь зубы, глядя на Билла через стекло звукоизоляционной кабины. — Ты лажаешь на припеве уже третий раз за час. Что с тобой не так?

Билл даже не попытался сделать вид, что не услышал. Он медленно снял гитару с плеча, аккуратно поставил ее на стойку и вышел из кабины, толкнув дверь плечом. Его лицо было бледным, скулы натянуты до предела, а в глазах полыхало такое раздражение, которое мы обычно копили друг для друга с самого детства. Но в этот раз дело было вовсе не в музыке. Или, по крайней мере, не только в ней.

— Что со мной не так? — Билл усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Он подошел ближе к пульту, упираясь ладонями в стол и нависая надо мной. — Серьезно, Том? Ты будешь спрашивать меня об этом, когда каждый гребаный день в этом доме выглядит одинаково?

Я откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, и холодно посмотрел на него в ответ. Я не собирался притворяться и тем более оправдываться.

Билл знал о нас с Леа всё. Я и не пытался скрывать. С тех самых пор, как она переехала ко мне, как стала просыпаться в моей постели и разделять со мной каждый чертов день, этот факт висел между нами негласным законом. Я спал с ней. Она была моей. Сначала мы устроили этот маскарад на Рождество перед мамой, но Билл не дурак. Он все понял сразу. Почувствовал. И Билл, который звонил ей после того проклятого Рождества, который неделями слушал ее голос в трубке, сгорал от собственной ревности так же сильно, как сгорал бы любой на его месте.

Он хотел ее. Я видел это в каждом его взгляде, в том, как он напрягался, когда приходило от нее сообщение, в том, как срывался на студии, потому что его мысли были заняты совсем не текстами песен. Из-за этого чертова напряжения работа над альбомом трещала по швам. Мы буксовали на месте, ссорились из-за каждой мелочи и едва не кидались друг на друга прямо перед звукорежиссером. Альбом горел. Мы оба горели.

— Ты знаешь, как обстоят дела, Билл, — бросил я тихо, но так жестко, чтобы он понял: давить на меня бесполезно. — Она моя.

— И долго это будет продолжаться? — Билл резко выдохнул, проводя рукой по волосам, его голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, я не вижу, как она держится? Как она пытается делать вид, что между нами ничего нет, когда мы созваниваемся, пока тебя нет дома? Она разрывается, Том. И я тоже с ума схожу от этого цирка.

Я молчал пару секунд, изучая брата взглядом. Внутри меня поднималась привычная волна собственнической ярости — жесткой, горячей, той самой, что заставляла сжимать кулаки до белых костяшек каждый раз, когда я думал, что к Леа кто-то прикасается. Даже если этот кто-то — мой собственный брат-близнец.

Но Билл был прав. Чертовски прав, как бы сильно меня это ни бесило.

Я видел, как она держится. Видел эти ее блуждающие взгляды, когда телефон лежащий на столе загорался от его имени. Видел, как она закусывает губу, сбрасывая вызов, если я оказывался слишком близко, и как прячет глаза, уходя в другую комнату, чтобы ответить на звонок. Она пыталась усидеть на двух стульях, разрываясь между нами, и этот внутренний надлом уже проступал на ее лице темными кругами под глазами и нервными пальцами, которые вечно теребили край одежды.

Мы заперли себя в тупике. Альбом трещал по швам, студийное время сгорало впустую, а нервы были натянуты так туго, что любая искра могла разнести всё к чертям.

— И что ты предлагаешь? — процедил я, наконец нарушив тягостную тишину, в которой отчетливо слышалось наше общее, тяжелое дыхание. — Устроить войну? Перестать разговаривать? Или выбить тебе зубы за то, как ты на нее смотришь?

Билл криво, с горькой усмешкой качнул головой. В его глазах полыхало то же отчаяние, что и во мне, смешанное с упрямством.

— Война уже идет, Том. Ты просто делаешь вид, что не замечаешь пепелища, — его голос стал тише, но в нем появилось опасное, звенящее напряжение. — Я хочу ее. Ты знаешь это лучше всех. Каждую секунду, пока я сижу в этой гребаной кабине, я думаю только о том, каково это — касаться ее так, как касаешься ты.

От этих слов внутри меня всё перевернулось. Воздух в студии мгновенно стал плотным, раскаленным, почти осязаемым. В любой другой ситуации за такие слова я бы уже впечатал его лицом в микшерный пульт. Но здесь... здесь было слишком много общего притяжения.

Я медленно поднялся из кресла, упираясь ладонями в край стола и сокращая расстояние между нами до минимума.

— Хватит тянуть эту херню, — сказал я жестко, глядя ему прямо в глаза. — Ты думаешь, я не вижу, как тебя трясет? Мы оба сошли с ума. И она вместе с нами.

Билл замер, затаив дыхание. На секунду в студии повисла абсолютная тишина — даже кулеры аппаратуры гудели где-то на заднем плане как будто тише обычного.

— И что мы сделаем? — хрипло выдохнул он, уловив в моем голосе то, к чему мы оба подсознательно шли все эти месяцы. — Предлагаешь устроить шведский стол? А если она пошлет нас обоих к черту и упрется рогом? Ты же знаешь Леа, когда она включает свою гордость, ее хрен сдвинешь.

Я криво усмехнулся, хотя внутри всё натянулось от этой мысли. Билл был прав: Леа не была из тех девчонок, что падают к ногам от одного щелчка пальцев. У нее был характер, и перспектива делить постель с двумя братьями сразу могла напугать ее или заставить забаррикадироваться в комнате.

— Не пошлет, — бросил я уверенно, хотя в груди на секунду кольнуло липкое сомнение. — Потому что она сама уже на грани. Ты думаешь, я не вижу, как она смотрит на тебя, когда ты звонишь? Как она горит, даже когда пытается делать вид, что ей плевать? Она хочет нас обоих так же сильно, как мы хотим ее. Просто ей нужен толчок. Нас двоих.

Билл прищурился, обдумывая мои слова. На его лице отразилась сложная смесь из сомнения, страха облажаться и дикого, животного предвкушения.

— А если она испугается? — тихо переспросил он, сжав пальцы на краю стола так, что побелели костяшки. — Если для нее это будет слишком?

— Тогда мы сделаем так, чтобы у нее не осталось шансов испугаться, — отрезал я, чувствуя, как по венам вместо крови начинает течь чистый адреналин. — Никаких вопросов и соплей. Сегодня вечером мы возвращаемся домой. Без разговоров, без церемоний. Мы загоним ее в угол, где ей больше не придется выбирать или притворяться. Мы возьмем ее вместе, и пусть попробует сказать «нет».

Билл медленно выдохнул. Напряжение в его плечах спало, сменившись той самой темной, греховной усмешкой, которую мы оба носили как клеймо. Больше не нужно было слов. Мы оба знали, на что подписываемся, и отступать назад уже никто не собирался.

***

Когда Билл сорвался, изливаясь глубоко внутри нее посреди смятых, пропитанных потом простыней, его последний толчок был диким и отчаянным. Он вдавил ее в кровать, срываясь на хриплый крик, пока Леа задыхалась под ним, чувствуя всю глубину его горячего семени.

Билл тяжело опустился рядом, зарывшись лицом в подушку, а Леа лежала неподвижно, сбитая с толку и до предела вымотанная. Но расслабиться ей никто не позволил.

Я, наблюдавший за ними всё это время с неизменным, жгущим изнутри голодом, пересел ближе. Я схватил ее за затылок, пальцами зарываясь в спутанные влажные волосы, и властно потянул на себя, заставляя приподняться. Леа слабо запротестовала, но спорить не стала — у нее просто не осталось на это сил.

— А теперь отрабатывай, малышка, — хрипло бросил я, направляя ее к себе.

Она послушно опустилась на колени между моих ног. Ее губы коснулись горячей кожи, и я зажмурился от резкой волны удовольствия, пронизавшей все тело до самых кончиков пальцев. Леа работала ртом жадно, неумело и судорожно, захлебываясь собственными вздохами и задевая меня языком так, что у меня искры из глаз сыпались. Я грубовато направлял ее движения, сжимая ее за волосы, задавая свой жесткий ритм, пока дыхание не стало рваным и поверхностным.

Напряжение внутри меня закрутилось тугой, звенящей пружиной, требующей развязки.

— Блять... да, вот так, — прорычал я, вбиваясь бедрами в ее лицо сильнее.

Я сорвался в резком, ослепительном экстазе, изливаясь ей прямо в рот, заставляя задохнуться от моего вкуса. Когда всё закончилось, я тяжело откинулся назад на подушки, шумно выдыхая и чувствуя, как по венам растекается абсолютное удовлетворение.

Леа обессиленно опустилась плечами вперед, вытирая губы рукой, и медленно, шатаясь от боли и усталости, поднялась с постели. Ноги отчаянно дрожали, внизу живота всё саднило и горело от двойного напора. Не говоря ни слова, она тихо поплелась в ванную комнату, чтобы смыть с себя всё то, во что мы ее превратили.

Я проводил ее тяжелым, собственническим взглядом. Билл, лежавший на другом краю кровати, приподнялся на локте и перевел на меня потемневший взгляд, безмолвно спрашивая разрешающего кивка на то, чтобы пойти за ней. Я лениво кивнул в ответ, отводя глаза.

Когда Билл бесшумно сорвался с постели и исчез за дверью ванной, в комнате повисла тяжелая, густая тишина.

Я остался лежать на смятых простынях, тяжело и шумно выдыхая, пытаясь вернуть ровный ритм дыхания. По телу еще волнами накатывал остаточный адреналин, смешанный со вкусом собственного оргазма и едким осознанием того, что только что произошло. Мы перешли черту окончательно. Сдали все позиции, разрушили последние преграды и превратили всё это в дикую, извращенную реальность.

Внутри меня поднималась странная, двойственная буря. С одной стороны, меня распирало абсолютное, темное чувство победы. Она только что принадлежала нам двоим до последней капли, покорно проходя через всё, что мы с ней делали. Она была нашей шлюхой, нашей общей одержимостью, запертой в этом гребаном доме.

Но с другой стороны... грудь сдавило знакомым, жгучим удушьем ревности.

Я ненавидел делиться. Даже с собственным братом. И хотя идея с тройничком принадлежала мне, и я сам только что дал Биллу молчаливое разрешение пойти за ней, в груди всё равно скребся противный, ядовитый зверек. Я слышал из ванной глухие звуки льющейся воды, шуршание кафеля и их приглушенные голоса, и от этого звука зубы сводило от злости.

Билл сейчас касался ее там же, где только что касался я. Его руки гладили ее избитое, испачканное нами тело.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и резко откинул голову на подушку, уставившись в темный потолок. Меня выворачивало от этого коктейля из бешеного возбуждения и собственнической ярости. Но отступать или пытаться всё вернуть назад было уже поздно. Мы сами запустили этот механизм, и теперь оставалось только наблюдать, как этот огонь сжигает нас дотла.

***

Билл

Все думали, что я — пай-мальчик. Тот самый чувствительный, романтичный Билл, который пишет сопливые баллады, верит в высокую чистую любовь и никогда не перейдет черту дозволенного. Все эти годы медиа и фанатки рисовали мне образ нежного ангела, который держится за руки и смотрит на мир большими глазами.

Какая же это была иллюзия.

Никто не знал, какая чернота на самом деле росла внутри меня все эти годы. Никто не видел, как я сжигал себя изнутри, зная о том, что Том каждый вечер засыпает с Леа. Как она живет в его квартире, ходит в его футболках, смеется на кухне, пока я давлюсь собственной желчью в студии. Они думали, что я просто страдаю в сторонке? Черта с два.

Я сгорал от ревности так сильно, что у меня физически болело в груди. Каждое слово Леа по телефону, каждый ее взгляд, брошенный на меня украдкой, когда Тома не было рядом, отзывался диким, животным голодом. Я хотел ее так безумно, что готов был разнести этот дом по кирпичику, разрушить наши отношения с братом, переступить через любые морали и законы.

И когда Том в той проклятой студии вдруг озвучил то, о чем я боялся даже думать — когда он сам предложил прекратить этот цирк и взять ее вместе, — внутри меня что-то окончательно треснуло.

Сначала меня прошиб ледяной пот. Устроить тройник? Мы с моим собственным братом-близнецом делим одну женщину как какую-то общую шлюху? Для «нежного и милого» Билла это звучало как кощунство, как абсолютное падение на дно.

Но секунду спустя этот страх смыло мощной, удушающей волной возбуждения.

А почему нет? К черту правила. К черту эту лицемерную пристойность, в которой мы все задыхались. Если Леа была нашим общим наркотиком, то единственный способ выжить — это упиться им до потери пульса.

И вот теперь, после того как Том сбросил в нее свою ярость, а потом заставил ее на коленях отрабатывать перед ним, пришел мой черед.

Я стоял у края кровати, тяжело дыша, с пересохшим горлом и диким стуком в висках. Леа лежала передо мной — сломанная, покорная, с размазанной косметикой и телом, покрытым нашими следами. Она дрожала. И от этого зрелища у меня окончательно сорвало крышу.

Я бросил короткий, пронизывающий взгляд на Тома, безмолвно спрашивая разрешающий кивок. И когда он откинулся на подушки и позволил, я сорвался с места.

Я не был нежным. В тот момент от «хорошего мальчика» не осталось и следа. Я набросился на нее в постели, вбиваясь в ее податливое тело с такой слепой, отчаянной страстью, будто пытался выбить из ее памяти все касания брата и впечатать туда только свое имя. Я ласкал ее искусанными губами, сминал ее стонущие губы в жестоких поцелуях, пока не кончил глубоко внутри, срываясь на хриплый крик.

А когда она обессиленная поплелась в ванную, смывать с себя грех нашей общей ночи, я молча пошел следом, зная, что пути назад уже нет. Мы перешли черту, и мне это чертовски нравилось.

Я лежал на краю большой кровати, чувствуя, как внутри всё еще дрожит каждая нервная клетка. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, и скрыть это у меня даже не получалось — да я и не пытался. Руки слегка подрагивали, когда я закинул руки за голову, уставившись в потолок, и шумно, прерывисто выдохнул.

В этот момент дверь ванной скрипнула, и из густого пара вышел Том.

Он выглядел абсолютно невозмутимо. Ни единым мускулом на лице не выдавая того шторма, который наверняка бушевал у него внутри, он молча натянул спортивные шорты, неторопливо завязал шнурок и лег на свое место рядом со мной, забрасывая руки за голову точно так же, как я. Ни тени лишних эмоций, ни малейшего намека на панику — фирменный каменный фасад Тома, за которым он всегда прятал любую бурю.

Но я-то знал его лучше всех. Я видел, как напряжена линия его челюсти, как едва заметно сузились зрачки и с какой силой он сжимает зубы, глядя в темноту комнаты. Он переживал не меньше моего, просто умел держать этого зверя на цепи куда лучше.

— Ну и пиздец мы устроили, — нарушил я тишину, повернув голову к нему и не скрывая своего нервного напряжения в голосе.

Том медленно повернул голову в мою сторону, скользнув по мне ленивым, тяжелым взглядом. На его губах мелькнула едва заметная, горькая усмешка.

— Заткнись, Билл, —бросил он тихо, но беззлобно, снова отводя взгляд к потолку. — И без тебя тошно.

Мы замолчали, слушая, как за дверью ванной шумит вода и Леа смывает с себя остатки этой безумной ночи. Завтра предстояло разгребать последствия, но сейчас мы оба просто лежали в темноте, пытаясь унять дрожь и делая вид, что всё под контролем.

Дверь ванной тихо скрипнула, и в спальню поплыл теплый, влажный воздух, смешанный с запахом геля для душа.

Мы с Биллом одновременно замерли, прекратив разговор. Леа стояла на пороге, укутанная в пушистое белое полотенце, которое заканчивалось где-то над коленями. Волосы были влажными, темные пряди прилипли к плечам, а на бледной коже до сих пор горели еле заметные следы от наших рук.

Она остановилась посреди комнаты, окинув взглядом широкую кровать и нас двоих, лежавших по обе стороны. В ее глазах читалось явное замешательство и растерянность: после всего, что только что произошло, ложиться с краю казалось странным, а выбрать кого-то одного из нас — почти невозможным. Она застыла в нерешительности, не зная, куда деть себя в этой новой, непривычной реальности.

Пару секунд мы молча смотрели на нее. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Но долго раздумывать ей не пришлось. Леа резко выдохнула, словно решаясь на прыжок в ледяную воду, и сбросила полотенце на пол. Не говоря ни слова, она подошла к кровати, забралась на нее в самом центре и легла прямо между нами.

Мы оба тут же сдвинулись ближе, окружая ее со всех сторон, принимая в наше общее пространство. Вопрос о том, кто из нас останется лишним, отпал сам собой.