Семейные узы

Утро еще только забрезжило за окном, окрашивая тяжелые декабрьские тучи в грязно-серый, свинцовый цвет, когда я резко подхватилась с постели. На электронных часах на прикроватной тумбе светились едва ли семь утра. Том спал рядом, раскинув сильные руки и глубоко, размеренно выдыхая воздух в подушку — после вчерашнего эмоционального шторма и долгой, изматывающей дороги он выглядел непривычно умиротворенным, почти беззащитным.

Я осторожно, затаив дыхание и стараясь не потревожить его чуткий сон, выскользнула из-под тяжелого одеяла и сразу же направилась в ванную. Тугая струя горячей воды смыла остатки липкого сна и ту колющую тревогу, что все еще теплилась где-то на самом дне сознания. Но стоило воде зашуметь громче, а зеркалу над раковиной затянуться густым, непроницаемым белым паром, как защитный барьер рухнул окончательно, и мысли потекли совсем не в ту сторону, куда мне отчаянно хотелось.

Я машинально намыливала плечи гелем, а в голове уже навязчиво, по сотому кругу крутился один и тот же образ. Билл. Я не видела его несколько долгих, бесконечных месяцев — с тех самых пор, как наша привычная жизнь окончательно покатилась по наклонной. В груди противно, липко засосало от одной только мысли, что уже сегодняшним вечером мне придется смотреть в его медовые, слишком внимательные глаза, слушать его мягкий голос и делать вид, будто между нами абсолютно ничего не изменилось. Что я — всё та же безобидная младшая сестра, Билл — заботливый старший, а Том — просто невыносимый задира.

А ведь Билл всегда видел меня насквозь. У него была пугающая, почти сверхъестественная привычка замечать малейшие изменения в чужом настроении, читать по микромимике, улавливать фальшь и недомолвки на лету. Вдруг он заметит этот нервный блеск в моих глазах? Вдруг поймет, что именно происходило в этой полутемной квартире? От этой внезапной догадки по голой коже побежали мелкие мурашки, и горячая вода в душе вдруг показалась ледяной, обжигающей.

Выключив кран, я плотно запахнула пушистый махровый халат и выскользнула в тишину коридора. Вместо того чтобы спокойно заварить кофе и попытаться взять себя в руки, меня внезапно накрыл приступ лихорадочной, почти невротической хозяйственной активности. Я принялась зачем-то молча наводить стерильный порядок: забросила в стиральную машину вчерашние простыни, с какой-то злостью протерла пыль на верхних полках, выстроила книги по росту, словно эта показушная чистота в доме могла хоть на секунду застраховать меня от надвигающейся катастрофы.

Время неумолимо утекало сквозь пальцы, отсчитывая минуты до неизбежного. До торгового центра нужно было добраться до того, как проснутся сонные улицы и толпы покупателей забьют кассы. Мне предстояло не просто купить дежурные сувениры, чтобы формально отвязаться от подозрений, но и отыскать какое-нибудь приличное платье — такое, в котором я буду выглядеть скромно, безупречно и абсолютно безобидно для чужих, слишком проницательных глаз.

Я заварила кофе — густой, крепкий, почти смоляной, без единой капли сахара, — и, тихо ступая босыми ногами по прохладному утреннему паркету, вернулась в спальню. Аккуратно оставив одну чашку на прикроватном столике прямо возле Тома, я остановилась над кроватью, скрестив руки на груди, и слегка, но настойчиво подтолкнула его за широкое плечо.

— Эй, подъем, — негромко, но требовательно произнесла я, выжидающе глядя на него.

Том глухо, недовольно заворчал во сне, зарываясь носом еще глубже в скомканную подушку, и нехотя приоткрыл один темный глаз, щурясь от блеклого серого света, лезущего сквозь щель в занавесках. Взгляд его был мутным от остатков глубокого сна, но стоило ему сфокусироваться на мне — стоящей перед ним в свежем пушистом халате, — как уголки губ тут же тронула ленивая, самодовольная ухмылка.

— Ты почему так рано подорвалась, гений конспирации? — хрипло, со сна прогудел он, лениво вытягивая сильную руку из-под одеяла и цепко перехватывая меня за запястье, чтобы рывком притянуть ближе. — И где моя персональная доза кофе? Судя по этому аромату, моя жизнь только что официально началась.

Я с тихим стоном рухнула прямо на его твердую грудь, заставляя Тома выдохнуть воздух с легким, хриплым смешком, и уперлась подбородком в его горячее плечо, заглядывая прямо в глаза.

— Нам срочно нужно в торговый центр, — прошептала я, чувствуя, как его теплые пальцы тут же инстинктивно ложатся на мою спину, очерчивая позвоночник. — Срочно. Пока ты сладко спал, меня накрыл полноценный экзистенциальный ужас, и я осознала: помимо того, что у нас нет ни единого паршивого подарка на этот ужин, у меня банально нет приличного платья, в котором я не буду выглядеть перед Биллом как ведьма, идущая на собственный костер.

Том лениво приподнялся на локте, другой рукой неторопливо заправляя мне за ухо влажную прядь волос, и с явным, издевательским удовольствием окинул взглядом мое лицо, начисто игнорируя всю серьезность момента.

— Серьезно? — хмыкнул он, забирая чашку и делая большой, жадный глоток. — То есть ради какой-то картонной открытки и куска тряпки ты подорвалась в такую рань? А я-то, дурак, уже успел подумать, что ты просто по мне соскучилась.

— Я соскучилась, но еще я банально хочу жить, — закатила глаза я, легонько потрепав его за темные, растрепанные ото сна волосы. — Вставай давай, Каулитц. Часы неумолимо тикают, а до твоего гениального семейного ужина осталось всего ничего. Если мы опоздаем или я припрусь с пустыми руками, Билл первый выставит меня за дверь и заставит ночевать на коврике.

Через час мы уже лавировали по подземной парковке огромного торгового центра, который с самого раннего утра был затянут липкой декабрьской суетой, слепящими искусственными гирляндами и назойливой, до зубовного скрежета праздничной музыкой, доносившейся из сотен динамиков.

Том шел чуть позади, глубоко засунув руки в карманы черного пальто, с тем самым неизменно ленивым и скучающим выражением лица, с каким обычно сопровождают людей на собственную казнь. Я же неслась вперед, как заведенная пружина, отчетливо чувствуя, как внутри нарастает панический зуд. Нам нужно было успеть всё и сразу: купить приличные сувениры, найти хоть что-то похожее на человеческую одежду и при этом чудом не сорваться на крик посреди толпы безумных зевак, штурмующих магазины.

Мы вихрем завалились в первый попавшийся брендовый бутик сдержанной одежды. Я судорожно сгребла с вешалок с десяток платьев нейтральных тонов — мрачноватые серо-синие, глубокие темно-зеленые, траурно-черные — и пулей исчезла в тесной примерочной кабинке, плотно задернув тяжелую бархатную шторку.

— Ну как я тебе? — нервно крикнула я изнутри, натягивая очередное глухое платье с длинным рукавом, в котором отражение в зеркале упорно намекало, будто я собралась не на семейный ужин, а как минимум на заупокойную мессу.

Том тем временем небрежно прислонился плечом к косяку соседней кабинки, сложив руки на груди. Он критически, с видом знатока окинул взглядом мое новое творение, когда я чуть приоткрыла шторку, и медленно, с сожалением покачал темной головой.

— Выглядишь как юная монашка перед постригом, — негромко хмыкнул он, лениво скользнув взглядом по унылой ткани. — Билл сразу решит, что у тебя в жизни началась затяжная тяжелая депрессия. Или того хуже — секта. Бери вон то темно-зеленое, оно хотя бы живому человеку принадлежит и отлично подчеркивает твои глаза. И прекращай уже накручивать себя, мы всё успеем.

В конце концов, после долгих споров и примерок мы сошлись на компромиссе — элегантном платье миди бутылочного оттенка, строгом и закрытом сверху, но безупречно облегающем фигуру. С подарками для мамы тоже разобрались на ходу: Том с абсолютно каменным, непроницаемым лицом купил какой-то чудовищно дорогой подарочный набор элитного бельгийского шоколада и дизайнерский аромадиффузор для дома, нагло заявив опешившему продавцу-консультанту, что это «исключительно личный выбор нашей дружной семьи». Я лишь молча закатывала глаза, чувствуя себя полноценной соучастницей в какой-то масштабной и безумной афере.

Когда мы наконец вышли из шумного чрева торгового центра обратно к машине, обвешанные фирменными шуршащими пакетами, резкий, пронизывающий декабрьский ветер ударил в лицо ледяной крошкой, безмолвно напоминая: главная проверка на прочность и выживание ждет нас впереди. Вечер неумолимо вступал в свои права.

***

Я стояла перед огромным зеркалом в прихожей, затаив дыхание и в сотый раз судорожно оглаживая руками гладкую ткань платья. Бутылочно-зеленый оттенок идеально лег на мою кожу, вытягивая силуэт и подчеркивая талию так безупречно, будто этот наряд отшивали по моим личным меркам. Длинный рукав и закрытый крой создавали фальшивый образ идеальной, благопристойной девочки из хорошей семьи, но коварный глубокий разрез сзади и дорогая ткань, мягко облегающая бедра, оставляли тот самый дерзкий внутренний подтекст, о котором знала только я — и человек, стоящий за спиной.

Я поворачивалась то так, то эдак, придирчиво выискивая в зеркальном отражении хоть малейший изъян. Мне казалось, что вечерний макияж получился слишком вызывающим, что губы предательски дрожат, а в расширенных зрачках читается вся та буря, что бушевала внутри. Но стоило признать правду: лицо выглядело безупречно. Идеально ровный тон кожи, аккуратно подведенные глаза, делающие взгляд глубже и опаснее, и легкие, рассыпчатые волны волос, которые темным каскадом спадали на плечи. Я потратила добрый час на эту укладку, добиваясь эффекта «я просто случайно проснулась и выгляжу потрясающе», хотя на деле пальцы всё еще слегка подрагивали от липкого адреналина.

На ноги я натянула элегантные черные ботильоны на высоком устойчивом каблуке, которые мгновенно добавили образу царственной осанки и той самой фальшивой уверенности, за которой я отчаянно пыталась спрятаться перед лицом надвигающейся грозы.

За спиной послышались тихие, шаги босых ног по паркету. Том вышел из спальни уже полностью готовый — в строгой темной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, открывавшими вид на татуировки, и в идеально сидящем по фигуре пиджаке. Он остановился в дверях прихожей, лениво облокотился плечом о деревянный косяк и молча, с какой-то темной, собственнической гордостью уставился на мое отражение в зеркале.

Пару секунд он просто рассматривал меня с ног до головы, жадно впитывая каждую деталь, а затем бесшумно сократил расстояние. Том медленно подошел сзади, тяжело и надежно опуская теплые ладони мне на талию, прижимая к своему горячему телу. Его подбородок тяжело опустился мне на плечо, а сухие губы едва ощутимо, по-хозяйски коснулись чувствительной кожи у самого уха.

— Ну что, мисс безупречность, — хрипло и тихо шепнул он, с темным предвкушением глядя на нас обоих в зеркальную гладь. — Билл ослепнет от такой красоты. Готова к спектаклю?

Я слегка откинула голову назад, целиком опираясь спиной на его широкую, надежную грудь, и встретилась с ним взглядом в зеркале, чеканя каждое слово строго и деловито, хотя пальцы всё еще нервно, по привычке теребили шелковый край манжеты.

— Да. Готова. Главное — только не забыть подарки в прихожей, — я кивнула подбородком на брендовые шуршащие пакеты, аккуратно стоявшие у тумбы. — И хорошо запомни, Том, нашу легенду. Ты у меня ночуешь крайне редко. Только в тех случаях, когда тебе нужно сорваться в студию чуть ли не к рассвету, потому что тащиться из твоего загородного особняка на другой конец города — чистое безумие. Или когда в университете случается очередной форс-мажор, и меня приходится срочно спасать и вытягивать из передряг. Понимаешь? Только держись правдоподобно, не вздумай слишком приукрашивать перед Биллом, иначе он моментально раскусит всю эту нашу драматургию. Забыть нельзя.

Том криво, с легкой долей иронии усмехнулся, глубоко зарывшись носом в мои рассыпчатые волосы, и его теплые, сухие губы невесомо скользнули по чувствительной коже шеи.

— Не переживай так, главный режиссер, — хрипло и тихо выдохнул он мне прямо в ухо, обжигая дыханием. — «Оскар» за лучшую роль второго плана у меня уже практически в кармане. Ни единый мускул на лице не дрогнет.

Он легко, но властно развернул меня к себе лицом, крепко перехватил за талию и, задержав дыхание на одну тягучую секунду, горячо прижался губами к моим — коротко, но так отчаянно, требовательно и глубоко, словно мы действительно шагали перед выходом на минное поле.

— Поехали, — отстранившись первым и с легкой улыбкой заглянув мне в глаза, бросил он, уверенно подхватывая с пола тяжелые пакеты с подарками. — Нас уже давно заждались.

Мы катили по заснеженным, тускло освещенным улицам города, где за непроницаемым стеклом машины лениво мелькали редкие уличные фонари и дешевые гирлянды на витринах, когда плотный, почти осязаемый воздух в салоне внезапно стал тяжелым и наэлектризованным до искр.

Том бросил на меня быстрый, неестественно виноватый, затравленный взгляд и тут же судорожно отвернулся обратно к дороге, с такой силой вцепившись пальцами в кожаную оплетку руля, что костяшки побелели.

— Я тут… в общем, кое-что забыл тебе сказать, — выдавил он из себя сдавленным голосом, поморщившись так, будто только что с жадностью проглотил целый лимон.

Я скептически приподняла темную бровь, демонстративно скрестила руки на груди под тесным пальто и тяжело, с вызовом вздохнула.

— Боже. Ты что, забыл подарок для Билла? — фыркнула я, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься горячая волна раздражения. — Отлично, просто великолепно. Приедем и будем дарить Биллу пустой фирменный пакет и твое честное слово. Потрясающий план.

— Нет, не подарок, — Том коротко качнул головой, бросив на меня еще один опасливый, оценивающий взгляд из-под ресниц. — Я забыл сказать, что… на ужине будет еще кое-кто. Только ты, ради бога, умоляю, не переживай раньше времени. И главное — не вздумай устраивать сцену ревности. Пожалуйста, Леа.

От этих слов воздух в машине словно мгновенно замерз, превратившись в колкие льдинки. Я резко, едва ли не с хрустом в шее повернулась к нему, чувствуя, как самодовольная улыбка полностью сползает с лица, а внутри всё сжимается в тугой, колючий ледяной узел.

— Говори уже, Каулитц, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как голос стал пугающе опасным, тихим и хрустящим.

Том тяжело, глубоко вздохнул, явно проклиная тот самый момент, когда решил признаться перед самым входом в логово врага, и выпалил на одном дыхании, торопливо сглатывая слюну:

— Риа. Понимаешь… пока мы юридически всё еще находимся на стадии развода, мы… ну, ты сама понимаешь. Я с ней давно не сплю, клянусь, честно! — тут же поспешно, почти испуганно добавил он, заметив, как у меня от изумления округлились глаза. — Просто… так надо для мамы, чтобы не поднимать лишнюю бурю и вопросы, пока бракоразводный процесс окончательно не закроют в суде. Леа, эй? Ты чего замолчала?

Я наотмашь отвернулась, вперив стеклянный взгляд в лобовое стекло, где черные щетки дворников монотонно и тоскливо счищали серые хлопья мокрого снега. Внутри меня всё окончательно заледенело от глухого, едкого, разъедающего раздражения, смешанного с горьким, липким разочарованием.

— Я думала, что ты это дерьмо уже давно уладил… — голос прозвучал тихо, почти безжизненно, но в каждой звенящей ноте сквозил такой арктический холод, что в тесном салоне машины, казалось, резко упала температура.

Я долго молчала, демонстративно отвернувшись к боковому стеклу и не глядя на него, чувствуя, как короткие ногти до острой боли впиваются в ладони прямо сквозь плотную ткань бутылочно-зеленого платья. Эта паршивая новость рушила в тартарары весь мой тщательно, по кирпичику выстроенный план иллюзорного спокойствия. Столкнуть меня со всей этой историей, с Риа под одной крышей — это было изощренным, садистским кошмаром, особенно когда мне придется весь этот чертов вечер натягивать фальшивую улыбку и играть роль отстраненной, ни о чем не догадывающейся младшей сестры перед лицом всей семьи.

Но постепенно, с каждой секундой проглатывая этот горький ком, я заставила себя сделать глубокий, размеренный вдох. Сейчас было категорически не время для дешевых истерик, собственнической ревности и битья посуды. На кону стояло слишком многое, чтобы вот так всё разрушить из-за одной не вовремя всплывшей детали.

Я резко повернулась к нему, с ледяной, почти пугающей, звенящей решимостью глядя в его напряженное, ожидающее худшего лицо.

— Да к черту ее, — бросила я твердо, чеканя каждое отдельное слово, словно гвозди в крышку гроба. — Мне главное, чтобы мама и Билл нам поверили. На этот театр. Остальное меня сейчас не волнует ни капли.

Том шумно, с невероятным, почти физически ощутимым облегчением выдохнул воздух, словно с его широких плеч только что сняли многотонную плиту, и на одну долгую секунду крепко сжал своими горячими пальцами мои ледяные руки, беспомощно лежавшие на коленях.

— Обещаю, я не оставлю тебя с ней ни на единую секунду, слышишь? — тихо, но железобетонно твердо произнес он, глубоко заглядывая мне прямо в глаза, пытаясь вытравить остатки паники.

Через пару минут его мощный автомобиль мягко, бесшумно затормозил у парадного входа роскошного загородного дома, утопающего в сугробах. Яркие фары выхватили из кромешной темноты двора знакомые, залитые желтым светом силуэты окон, за которыми нас уже ждали. Мы сделали первый шаг в эту неизвестность.

Мы шли по узкой заснеженной дорожке к парадному входу, и слабый, желтоватый свет уличных фонарей выхватывал из густой темноты клубы белого пара от нашего учащенного дыхания. Я перехватила поудобнее шуршащие пакеты с подарками, чувствуя, как высокие каблуки ботильонов слегка проваливаются в мягкий, свежий снег, и бросила на Тома искоса испытующий, полный недоверия взгляд.

— Разве пресса еще не разоблачила тот факт, что вы давным-давно не живете вместе? — тихо, но с ядовитой шпилькой спросила я, старательно чеканя слова и не привлекая лишнего внимания к нашему напряженному диалогу. — Вокруг вас с Биллом постоянно крутятся толпы папарацци. Каждое ее движение и каждый твой шаг рассматривают под микроскопом. Как они до сих пор не просекли, что вы давно разъехались по разным углам?

Том тяжело, с натугой вздохнул, снова глубоко засунув руки в карманы пальто, и поморщился так, будто его накрыл приступ внезапной зубной боли.

— Не всё так просто, как тебе кажется, — глухо процедил он вполголоса, чуть ускоряя шаг, пока мы уже поднимались по широким каменным ступеням крыльца. — Наши чертовы юристы настояли, чтобы мы хотя бы изредка появлялись вместе на публике или в общих кругах, пока идут последние согласования по имущественным бумагам. Иначе пресса раздует такой грандиозный скандал с разделом долей и взаимными грязными обвинениями, что мамино слабое сердце просто не выдержит. Мама до сих пор слепо верит в эту идеальную семейную картинку. Именно поэтому Риа сегодня здесь, черт бы ее побрал.

Он остановился перед массивной, обитаемой дубом входной дверью, на одну долгую секунду резко повернулся ко мне лицом и жестко, но предельно серьезно, чеканя каждое слово, заглянул мне прямо в глаза:

— Просто держись рядом со мной, слышишь? Ни одна живая душа не посмеет испортить тебе этот вечер. Помнишь наши правила игры?

Я молча, сжав зубы, кивнула, чувствуя, как тонкие ладони внутри кожаных перчаток покрываются мелким холодным потом от подступающей паники. В следующее мгновение Том уверенно толкнул тяжелую дверь, и в лицо нам тут же ударил ослепительно яркий свет парадной прихожей, смешанный с густым, аппетитным запахом запеченного мяса, дорогого терпкого вина и запахом неизбежного, висящего на волоске разоблачения.