Семейные узы

Я переступила порог, и густой, теплый, насквозь пропитанный домашним уютом воздух прихожей мгновенно окутал меня, смешиваясь с терпким ароматом свежей еловой хвои и дорогих французских духов. Помощница бесшумно приняла наши пальто, а сердце в груди сделало дикий, предательский кульбит, когда из освещенной гостиной донеслись первые знакомые, слишком отчетливые голоса.

Мы сделали несколько шагов в просторную комнату, доверху залитую мягким, пляшущим светом огромного камина. Мама тут же оживилась, расплывшись в лучезарной, счастливой улыбке, и поспешила нам навстречу, чтобы сначала крепко обнять Тома, а затем переключиться на меня. В её карих, добрых глазах плескалось самое искреннее, абсолютное материнское тепло — та самая слепая, безусловная нежность, которая всегда почему-то жгла мне душу изнутри. Мама понятия не имела, что я уже давно в курсе всей этой чертовой истории с моим удочерением, что в моих жилах не течет ни единой капли их крови, делая меня чужой в этом доме. Но сейчас, в эту секунду, для неё я была просто дочкой. И я отчаянно не хотела портить этот вечер выяснением отношений. Пусть этот чертов семейный ужин пройдет спокойно, а все тяжелые разговоры мы оставим на завтра.

— Ну наконец-то! Я уже думала, вы окончательно заблудились в этих сугробах, — радостно прощебетала мама, звонко целуя меня в щеку, после чего её теплый взгляд случайно зацепился за фигуру, замершую у камина. — Риа, дорогая, подойди сюда, познакомься, хотя вы, кажется, уже пересекались. Ох, я совсем запуталась в ваших молодежных делах.

Я механически выровняла дыхание, заставляя пальцы не сжиматься в кулаки, и медленно перевела взгляд чуть в сторону. Риа стояла у самого мраморного портала камина — безупречная, холеная, в струящемся шелковом платье цвета дорогого шампанского, с идеальной голливудской укладкой на волосах. Она холодно, с показной вежливостью улыбнулась уголками губ, но в глубине её светлых глаз на секунду мелькнуло такое откровенное, хищное превосходство, что меня едва физически не передернуло от этого взгляда.

А рядом с ней, чуть позади, стоял он.

Билл.

Он стоял чуть в стороне, слегка ссутулив плечи в тонком кашемировом свитере и рассеянно покручивая в длинных пальцах тяжелый бокал с темно-красным вином. За те долгие месяцы, что мы не виделись, он будто бы заметно осунулся, а в светлых прядях волос прибавилось несколько новых серебристых лучей от усталости. Когда его пронзительный взгляд случайно скользнул по фигуре у входа, а затем резко замер, намертво цепляясь за мой силуэт в бутылочно-зеленом платье, всё внутри меня оборвалось, проваливаясь куда-то в бездну.

Это был тот самый знакомый до дрожи взгляд, от которого по голой коже мгновенно побежали ледяные мурашки — жуткая, взрывоопасная смесь глухой боли, старой застарелой обиды и панического, животного страха. Ведь это именно он тогда хладнокровно вышвырнул меня из своей жизни. Я ведь просто хотела обычного человеческого тепла, я тогда пряталась от Тома и от всего мира, искренне желая лишь извиниться перед Биллом за ту глупую пьяную выходку. Но он оттолкнул меня жестоко, бесцеремонно и демонстративно, оборвав вообще все контакты в один гребаный день — просто потому, что запаниковал и испугался собственных запретных чувств, которые с грохотом пробивались сквозь фальшивую стену «братской» любви. Ему оказалось бесконечно проще растоптать нас обоих, сломать всё к чертям и выбросить меня из сердца, чем честно признаться себе и миру в том, что он чувствует к собственной сводной сестре что-то большее, чем дозволено кровью.

Воздух в просторной гостиной вмиг стал настолько густым, тяжелым и осязаемым, что им было физически больно дышать. Я судорожно сглотнула противный, царапающий горло ком, чувствуя, как ладони внутри перчаток мгновенно покрываются ледяным потом. Сделав над собой поистине титаническое усилие, ломая себя изнутри, я выдавила из себя через силу самые простые слова:

— Привет, Билл, — неуверенно, но звонко проговорила я, глядя прямо в его медовые, расширенные от шока глаза.

Острая паника кольнула под ребрами тысячей иголок, но я со звериным упорством заставила уголки губ приподняться выше, превращая зажатую гримасу в легкую, непринужденную и до тошноты теплую улыбку.

— Я тут... в общем, привезла вам подарки, — максимально легко и беззаботно произнесла я, чуть приподнимая в руке шуршащие брендовые пакеты в самом дружелюбном, расслабленном жесте, на какой только была способна, будто мы виделись буквально вчера и между нами никогда не было никаких сожженных мостов, руин, грязных секретов и невыплаканных ночей.

Мама тут же радостно всплеснула руками, на мгновение совершенно забыв про Риа и всю эту напускную светскую атмосферу, и порывисто шагнула ко мне, ловко забирая из моих ослабших рук тяжелые шуршащие свертки.

— Ох, дорогая, ну ты совсем не обязана была тратиться! Ну-ка, покажи скорее, что ты нам там прикупила, — с мягким, счастливым смешком проговорила она, тут же торопливо развязывая изящные шелковые ленты на первой коробочке.

Внутри аккуратно лежал тот самый дорогой дизайнерский аромадиффузор, который мы с Томом впопыхах выбирали в утренней торговой лихорадке, а рядом с ним — восхитительный, невесомый шелковый платок глубокого изумрудного оттенка, точь-в-точь совпадающего с цветом моего собственного платья.

Мама восхищенно ахнула, бережно извлекая струящуюся ткань на свет, и тут же приложила платок к груди, с абсолютным восторгом разглядывая то, как благородно он переливается в свете люстр.

— Боже мой, Леа, какой у тебя безупречный вкус! — искренне восхитилась она, с безграничной нежностью поднимая на меня глаза. — Этот оттенок... ты же прекрасно знаешь, как сильно я обожаю все вариации зеленого. И только посмотри на эту текстуру, чистейший шелк! Где ты только откопала такую потрясающую красоту?

Я бросила быстрый, украдкой посланный взгляд на Тома, который стоял чуть позади, незаметно подмигивая мне с самым невозмутимым, наглым видом матерого афериста, и тут же мгновенно нашлась с идеальным ответом:

— О, это были долгие поиски, мам, — улыбнулась я, чувствуя, как липкий адреналин в крови начинает понемногу отступать, уступая место азарту и куражу. — Пришлось изрядно побегать по всему центру, пока Том выбирал свои скучные мужские штуки. Я сразу подумала, что этот цвет будет безупречно смотреться именно на тебе.

Я глубоко перевела дыхание и, стараясь сохранять на лице самую легкую, непринужденную и пугающе спокойную улыбку, достала из оставшегося фирменного пакета последнюю прямоугольную коробку, аккуратно перевязанную темной лентой.

— А это специально для тебя, Билл, — громко и четко произнесла я, делая уверенный, чеканящий шаг прямо в его сторону.

Мой голос звучал удивительно ровно, почти звонко, но внутри меня всё натянулось до предела, превращаясь в тугую, готовую сорваться с катушек пружину. Перед мамой нужно было разыграть безупречный, непогрешимый спектакль: никаких ледяных взглядов, никакой чужой дистанции, исключительно искренняя теплота двух людей, которые выросли под одной крышей, прошли через многое и просто по-человечески соскучились друг по другу за те долгие месяцы разлуки.

Билл замер у мраморного края камина. На долю секунды в его медовых глазах отчетливо мелькнуло что-то дикое, похожее на панику, но оно тут же растворилось, сменившись непроницаемой, глухой маской равнодушия. Он медленно, стараясь не делать резких движений, отставил тяжелый бокал на полированный столик и нехотя шагнул мне навстречу.

Я протянула ему коробочку — внутри скрывался изданный сумасшедшим лимитированным тиражом редкий виниловый альбом его любимой группы, который мы чудом откопали в затерянном коллекционном магазинчике сегодня утром, — а затем, не давая ему опомниться и взять паузу, сделала то, чего он явно ожидал меньше всего на свете.

Я подалась вперед, шагнула вплотную и легко обвила руками его шею, заключая в самые привычные, родные, до боли знакомые объятия.

Мама довольно улыбнулась, с умилением наблюдая за нами со стороны, а Риа чуть прищурилась, лениво и издевательски покручивая ножку своего бокала в длинных пальцах. Для всех присутствующих это был самый обычный, безобидный жест нежной привязанности между братом и сестрой. Но для нас двоих это была чистая, неразбавленная катастрофа.

Внутри меня всё трепетало, плавилось и сгорало от подступающей волной паники. Я физически чувствовала, как мгновенно напряглись его широкие плечи под тонкой тканью рубашки, как резко сбилось и участилось его дыхание, когда я вплотную прижалась к его груди. От него пахло всё тем же родным парфюмом, дорогим табаком и той самой смертельно опасной, разрушительной нежностью, от которой меня электрическим током прошило по всему позвоночнику. Билл на мгновенье замер, словно пораженный молнией или парализованный ядом, а затем его руки — сперва неуверенно, а потом тяжело и собственнически — легли мне на спину, на секунду притягивая к себе чуточку ближе, чем это позволяли любые рамки приличия.

Я затаила дыхание, оглушенно чувствуя, как его сердце под ребрами колотится с бешеной, безумной скоростью — ровно так же, как и мое собственное, готовое проломить грудную клетку.

Напряжение между нами висело в густом воздухе тончайшей, звенящей от перегрузки нитью, грозя порваться от малейшего шороха, но в эту же секунду гробовую тишину комнаты разорвал голос Тома. Он с легкой, ленивой и абсолютно беззаботной улыбкой шагнул вперед, выходя в самый центр гостиной, и непринужденно встряхнул в руке оставшимися фирменными пакетами.

— Ну нет, так чертовски нечестно, — хмыкнул он, лениво переведя насмешливый взгляд с ошарашенного Билла на замершую у камина маму. — Вы тут все дружно обмениваетесь любезностями и подарками, а главный меценат этого вечера бессовестно остался в тени. Между прочим, у меня тоже кое-что припасено. И даже для тебя, мелочь, кое-что нашлось.

Том шумно, с показным апломбом опустил тяжелые пакеты на полированный журнальный столик и первым делом вытащил оттуда массивную, обтянутую темным бархатом коробку, решительно протягивая ее Риа. Выглядело это донельзя постановочно, показательно и демонстративно — ровно так, как того жестко требовали негласные правила их светской игры на публику, перед прессой и перед ничего не подозревающей мамой.

— Для тебя, дорогая, — с фальшиво-ласковой, вкрадчивой интонацией произнес он, вручая ей редкое ювелирное украшение из лимитированной зимней коллекции известного модного дома.

Риа тут же расплылась в довольной, торжествующей, хищной улыбке, принимая драгоценную коробку и с молчаливым вызовом бросая быстрый взгляд на окружающих — мол, смотрите все, мы по-прежнему семья, а все ваши грязные слухи о нашем разводе — лишь пустой треп.

Мама радостно, по-детски захлопала в ладоши, а Том тем временем уже шумно копошился в глубине шуршащих пакетов дальше.

— Билл, это тебе, — бросил он брату, выуживая на свет тяжелую продолговатую коробку с профессиональным коллекционным винтажным микрофоном, за которым Билл безрезультатно охотился на закрытых аукционах последние полгода. — Можешь не благодарить, еле успел перехватить у безумных коллекционеров прямо из-под носа.

Билл принял увесистый подарок, коротко и сухо кивнув, но в глубине его медовых глаз на секунду промелькнуло искреннее, детское удивление и чистое тепло — старые братские инстинкты и общая безумная страсть к музыке на мгновение пробили толстую бетонную стену между ними.

Затем Том легко развернулся к маме, вручая ей огромную коробку элитного бельгийского шоколада ручной работы вперемешку с тем самым брендовым аромадиффузором, который мы выбирали в утренней суматохе.

— А это нашей самой прекрасной женщине, чтобы в этом доме всегда пахло абсолютным уютом, — подмигнул он маме с таким очарованием, что та окончательно растаяла, счастливо качая головой.

Наконец, на самом дне фирменного пакета осталась лежать лишь одна маленькая, изящная коробочка, аккуратно завернутая в тонкую матовую бумагу. Том выудил ее кончиками пальцев, лукаво, с потаенным смыслом покосившись на меня через плечо. Он сделал один широкий шаг в мою сторону, полностью сокращая между нами расстояние, и протянул небольшой сверток прямо мне в раскрытые ладони.

— А это тебе, мелкая, — с мягкой, едва заметной, адресованной только мне ухмылкой произнес он, глядя мне прямо в глаза так глубоко и многозначительно, что только мы вдвоем знали истинный, запретный смысл этого подарка. — Чтобы перестала наконец мерзнуть по промозглым утрам и не пыталась командовать старшими.

Я затаила дыхание, дрожащими пальцами разворачивая матовую упаковку, и внутри меня всё оборвалось: на ладони лежал изящный серебряный браслет тончайшей ручной работы — точь-в-точь такой, на который я совершенно случайно засматривалась в витрине антикварного магазинчика еще в начале осени, лишь вскользь упомянув об этом между делом. Том запомнил каждое слово.

— Ну что, все довольны? — громко, непринужденно и звонко объявил он, обводя взглядом застывшую в гостиной компанию, в то время как мое сердце бешено колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу.

Я аккуратно провела подушечками пальцев по холодному, гладкому серебру браслета, пряча за этой мнимой, показной сосредоточенностью всю ту разрушительную бурю, что мгновенно поднялась внутри от столь точного, сокрушительного попадания.

— Да. Спасибо, — легко фыркнула я, возвращая на лицо привычную маску едкой, ироничной девчонки и дерзко поднимая на него глаза. — Прямо скажем, чертовски непривычно получать от такого зануды нормальные подарки. Видимо, у кого-то сегодня серьезный приступ невиданной щедрости. Наверное, к сильному снегу.

Том с наигранной, театральной обидой прижал свободную руку к груди, закатив карие глаза к самому потолку, а мама тут же звонко, заразительно рассмеялась, окончательно разряжая последние остатки напряжения, висевшего в гостиной.

— Перестаньте вы вечно пререкаться по любому поводу, как маленькие дети, — с ласковой, всепрощающей улыбкой покачала головой она, обнимая нас обоих за плечи. — Давайте-ка лучше пойдем к столу, всё уже давно остывает. Риа, Билл, милые, идемте к нам.

Все начали неспешно перемещаться в просторную столовую зону. Билл шел чуть позади остальных, всё еще сжимая в пальцах массивную коробку с микрофоном, и его тяжелый, задумчивый, полный невысказанных вопросов и старой боли взгляд буквально прожигал мне спину с каждым шагом. Этот безумный праздник только-только начинался, а почва под моими ногами уже опасно качалась, грозя уйти в любой момент.

Мы устроились за длинным, элегантно и дорого сервированным столом. Мама постаралась на славу: центр сложной композиции занимали пушистые еловые ветки и мерцающие высокие свечи, а воздух вокруг плотно полнился аппетитными ароматами запеченного с травами мяса, розмарина и терпкого вина.

Рассадка в итоге получилась почти издевательской, злой шуткой судьбы. Мама во главе стола усадила Тома по правую руку от себя, а Риа — сразу рядом с ним, чтобы лишний раз продемонстрировать гостям эту фальшивую, но безупречную семейную идиллию. Мне же досталось место прямо напротив них — через широкое пространство стола, лицом к лицу с Биллом.

Мягкий, дрожащий свет от зажженных свечей пал на его осунувшееся лицо, выхватывая из полумрака резкие черты скул и густую тень от длинных ресниц. Он почти ничего не ел с тарелки — лишь рассеянно, механически крутил в пальцах серебряную вилку или делал редкие, пустые глотки из своего бокала. Но я физически, каждой клеткой кожи ощущала его тяжелое присутствие напротив. И каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекались над тарелками, воздух между нами словно наэлектризовывался до искр.

— Ну рассказывайте, как ваши дела в Лос-Анджелесе? — мама улыбнулась, с искренним интересом обращаясь к Биллу и Риа, пока молчаливая помощница аккуратно разливала по хрустальным бокалам холодное белое сухое. — Том вечно занят своей студией, от него слова лишнего не дождешься, а вы оба совсем пропали с радаров. Как продвигается работа над новым альбомом, Билл?

Билл на секунду отвлекся от своего бокала, медленно переведя взгляд на мать. На долю мгновения на его лице мелькнула та самая привычная, отточенная годами звездная усмешка, за которой он так мастерски и надежно прятал всё лишнее, что творилось внутри.

— Всё идет по плану, мам. Работа кипит, студия забирает почти всё свободное время, — ровно, спокойно и профессионально ответил он, хотя голос сегодня звучал чуть ниже обычного, с легкой хрипотцой. — Параллельно договариваемся о деталях нового тура, так что скучать точно не приходится.

— О да, Билл был просто одержим этой пластинкой с самого первого дня, — тут же звонко вставила Риа, с показной, утонченной грацией наклоняя голову и небрежно касаясь пальцем плеча Тома. — Иногда мне вообще казалось, что он ночует прямо за пультом, да, Том? Вы же с ним вечно пропадали в этих звукозаписывающих норах, оставляя нас дома одних.

Том едва заметно напрягся всем телом, бросив на жену короткий, жесткий и оценивающий взгляд, после чего лишь сухо и механически кивнул:

— Бывало. Работа есть работа, ничего не попишешь.

Я молча ковыряла вилкой листья салата на тарелке, стараясь держать лицо и не выдать себя ни единым движением. Внутри всё клокотало от глухого, едкого раздражения на Риа — на этот ее наигранный, хозяйский тон владелицы положения, на то, с какой легкостью она касалась Тома исключительно для маминых глаз. Но еще сильнее меня пугало то, как тяжелое, давящее молчание Билла действовало на нервы сильнее любых слов.

Вдруг Билл резко поднял глаза. Его тяжелый взгляд скользнул по Риа, на секунду задержался на остекленевшем лице Тома и, наконец, намертво, неотрывно уперся в меня.

— А наша студентка как поживает? — тихо, с едва заметной, опасной и колючей хрипотцой произнес он, глядя мне прямо в душу поверх зажженных свечей. — Леа, кажется, совсем забыла дорогу к нашему дому. Учеба настолько сильно затянула?

Я снисходительно посмотрела на Билла — ровно с тем самым снисходительным видом, с каким младшая избалованная сестра смотрит на ворчливого старшего брата, который вечно пытается уличить ее в прогулах или студенческих шалостях, — а затем перевела открытый, ласковый и совершенно безмятежный взгляд на Симону.

— Билл просто банально обижается, что я стала слишком редко приезжать к ним с Томом в гости, — с легкой, непринужденной улыбкой протянула я, чуть склонив голову набок. — На самом деле я сейчас практически дню и ночую в университете. Сдала сложнейшую сессию, между прочим, на одни отлично и вообще без единого хвоста, так что я теперь невероятно гордый студент. А еще я стала очень много гулять пешком на свежем воздухе.

Мама с одобрительным, теплым блеском в глазах тут же радостно кивнула, собираясь что-то восторженно сказать, но Билл неожиданно опередил ее, чуть прищурив темные глаза и обронив опасно холодновато:

— Насколько я прекрасно помню, ты вообще-то съехала из нашего дома исключительно из-за учебы.

Я мгновенно внутренне подобралась, чувствуя, как воздух вокруг праздничного стола стал натянутым и тоньше паутины, но не подала и виду, сохраняя ледяное спокойствие.

— Да, всё абсолютно верно, — спокойно парировала я, не сводя с него прямого, вызывающего взгляда. — От той квартиры до моего кампуса ровно двадцать минут пешком. Я просто обожаю ходить на учебу своими ногами. Ранним утром это невероятно освежает мозги после бессонных ночей.

Симона мягко улыбнулась, делая небольшой элегантный глоток белого вина, но ее следующий вопрос, прозвучавший в тишине, заставил мое сердце сделать дикий кульбит и пропустить удар.

— А как дела на личном фронте, дорогая? У тебя случайно не появился молодой человек? — с чисто материнским, неподдельным любопытством спросила она, легко склонив голову.

За длинным столом в ту же секунду повисла звенящая, мертвая тишина. Том от неожиданности тут же поперхнулся вином и густо закашлялся, лихорадочно прикрывая рот белой салфеткой, а боковым зрением я отчетливо уловила, как Билл резко замер, намертво стиснув длинными пальцами тонкую ножку своего бокала с такой дикой силой, что костяшки на руках мгновенно побелели до синевы. Риа с хищным, неподдельным интересом перевела взгляд с меня на кашляющего Тома, в предвкушении ожидая грандиозного шоу.

Я нарочито смущенно напряглась, изображая на лице девичье замешательство, и обвела всех сидящих за столом быстрым, виноватым взглядом.

— Ну… есть один человек, который мне нравится, — я нарочито потупила взор, делая вид, что густо краснею, и кончиком пальца нервно заскользила по гладкому краю тарелки. — Он старше меня на курс, его зовут Калеб.

Том в этот момент замер, глядя на меня во все глаза с абсолютным, немым вопросом на перекошенном лице — какого черта за Калеб еще нарисовался?! — в то время как Билл медленно, тяжело поднял голову, и в его глубоких карих глазах вспыхнул настолько дикий, опасный и ледяной огонь, что мне на секунду стало физически трудно вдохнуть воздух.

Мама тут же расплылась в самой довольной, счастливой улыбке, явно радуясь, что у её «младшей дочери» на личном фронте всё складывается так благополучно и беззаботно, а Риа лишь лениво изогнула бровь, полностью потеряв к этой ванильной теме всякий интерес.

Зато двое мужчин по ту сторону стола реагировали на мое импровизированное представление совершенно иначе.

Краем глаза я видела, как Том слегка прищурился, молниеносно уловив всю фальшь этого спектакля. В его карих глазах читалась смесь легкого шока и лихорадочной, цепкой сообразительности — он мгновенно врубился, что этот  «Калеб» был всего лишь гениальной, отчаянной импровизацией, призванной намертво отвлечь мамино внимание от любых опасных подозрений и поставить непробиваемый щит перед Биллом. Том едва заметно, буквально на пару миллиметров, качнул головой в знак полного одобрения, тут же поспешно отпив вина из бокала, чтобы надежно скрыть пробивающуюся усмешку.

А вот Билл… Билл сидел за столом так неподвижно и жутко, будто заживо окаменел в куске льда.

Его тяжелый, сверлящий взгляд прожигал меня насквозь с такой удушающей, собственнической и черной ревнивой яростью, что мне стоило колоссальных, титанических усилий воли просто не отвести глаза в сторону. Лицо его под светом свечей заметно побелело, а пальцы, до побелевших костяшек сжимавшие серебряную вилку, казалось, вот-вот согнут этот проклятый металл пополам. Моя идея с выдуманным из головы парнем ударила по нему без промаха, прямо в самое сердце — его собственное жестокое оружие, которым он когда-то хладнокровно оттолкнул меня, теперь диким бумерангом возвращалось к нему обратно прямо за этим праздничным столом.

— Калеб? Надо же, какое серьезное и крепкое имя, — мягко и умиленно протянула мама, возвращаясь к своей тарелке. — Надеюсь, он хорошо и уважительно к тебе относится, дорогая? Если что, твои старшие братья быстро объяснят ему все правила хорошего тона.

При слове «братья» Билл дернулся всем телом, словно от удара током, а я тихо, едва заметно улыбнулась краешками губ, поднимая со стола хрустальный бокал с чистой водой, чтобы хоть как-то смочить внезапно пересохшее горло. Я тут же опустила глаза вниз на тарелку, мастерски пряча победную, хищную ухмылку за маской наивной застенчивой студентки.

— Ну он мне пока просто нравится, мы еще не встречаемся… я, если честно, жутко стесняюсь делать первые шаги, — тихо и сбивчиво добавила я, чуть пожав плечами и изобразив легкое смущение настолько натурально, что впору было самой поверить в реальность существования этого  Калеба.

Краем глаза я вовремя заметила, как Том шумно и с колоссальным, едва сдерживаемым облегчением выдохнул, ловко замаскировав этот звук под легкое покашливание, и на секунду прикрыл ладонью лицо, чтобы никто из домашних не заметил его триумфальной ухмылки. Он наконец-то полностью раскусил мою импровизацию: этот безобидный, вовремя придуманный «Калеб» идеально разбивал в пух и прах любые мамины подозрения и одновременно наглухо закрывал лазейку для любых дальнейших расспросов о моей личной жизни.

А вот Билл… Билл сидел за столом настороженно тихо — так тихо, что казалось, будто воздух вокруг него мгновенно замерз до ледяной крошки. Он медленно поднял свой бокал, сделал большой, жадный глоток терпкого белого вина и отставил стекло обратно на скатерть с глухим, зловещим стуком, от которого у меня внутри всё сжалось в тугой ком. Его челюсти были сжаты так крепко и яростно, что на резких скулах отчетливо ходили желваки, а тяжелый, лишенный воздуха взгляд, устремленный в мою тарелку, жег кожу почище раскаленного металла. Он искренне, люто ненавидел этого вымышленного студента всеми фибрами своей ревнивой души, и эта удушающая буря, которую он был вынужден держать намертво в узде при матери, доставляла мне какое-то извращенное, опьяняющее удовольствие.

Мама, совершенно не замечая той разрушительной грозы, что бушевала сейчас между нами по ту сторону свечей, счастливо улыбнулась и покачала головой:

— Ох, молодежь, вечно у вас всё так сложно и запутано. Но это же так мило, Леа! Главное, чтобы он был порядочным и хорошим парнем.

— Обязательно будет, мам, — выдавила я самую легкую, беззаботную улыбку, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Тома, который всё еще с трудом переваривал новость о моем несуществующем «Калебе», и Билла, чье ледяное молчание стало практически физически осязаемым.

К счастью, эту опасную паузу вовремя заполнила помощница, которая бесшумно начала менять пустые тарелки и подавать изысканное основное блюдо, мгновенно переведя всеобщее внимание на еду. Разговоры за длинным столом потекли дальше — о новых модных музыкальных трендах, бесконечных планах на студию и предстоящих загородных поездках. Мама оживленно и увлеченно обсуждала с Риа какие-то рождественские ярмарки, а Том то и дело вставлял едкие, сатирические комментарии, изо всех сил пытаясь вернуть себе привычное амплуа беспечного шутника. Но я спиной, каждой клеточкой кожи чувствовала, что тяжелое напряжение за этим столом никуда не делось. Оно просто затаилось до более удобного момента.

Когда праздничный ужин наконец подошел к концу и все начали неспешно подниматься из-за стола, постепенно перебираясь обратно в просторную гостиную к потрескивающему камину, мне чудом удалось выскользнуть из-под бдительного поля зрения мамы. Под благовидным предлогом освежить лицо я быстрым, почти неслышным шагом направилась в сторону дальней гостевой ванной комнаты, затерянной в тихом конце коридора.

Тишина здесь была оглушающей после шумного, давящего ужина. Я резко оперлась ладонями о прохладную гладкую поверхность мраморной раковины, плотно закрыла глаза и шумно выдохнула, отчаянно пытаясь унять крупную дрожь в пальцах. Наш сложный спектакль пока удавался на славу, но нервы уже висели на самом тонком волоске.

Вдруг тяжелая дверь за моей спиной тихо, зловеще скрипнула.

Я резко, вскинув голову, обернулась и намертво замерла. В узком дверном проеме, полностью загораживая единственный путь к отступлению, стоял Билл. На его осунувшемся лице не осталось и следа той безупречной звездной маски, которую он с таким трудом носил весь этот долгий вечер. В полумраке ванной комнаты его расширенные глаза казались абсолютно черными и опасными, а грудная клетка тяжело и неравномерно вздымалась от сбитого дыхания. Не произнося ни единого слова, он сделал уверенный шаг вперед, неумолимо сокращая между нами расстояние, и за спиной глухо щелкнул замок закрывающейся двери.

Я инстинктивно вжалась спиной в холодный мрамор раковины, когда Билл оказался совсем близко, лицом к лицу. Отступать было категорически некуда. Его высокая, напряженная фигура полностью перекрывала слабый свет, проникающий из коридора, а воздух в маленьком пространстве ванной мгновенно стал невероятно густым, духовитым и обжигающе тесным.

Он резко уперся одной рукой в прохладную стену прямо рядом с моим лицом, наглухо преграждая любые пути к бегству, а второй, чуть дрожащей рукой на секунду коснулся пряди моих волос, небрежно и вместе с тем собственнически заправляя ее мне за ухо. Это прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по всему телу побежала такая дикая, сумасшедшая электрическая волна, что колени под тонкой тканью платья едва заметно задрожали.

— Калеб? — тихо, с ледяной, едва сдерживаемой внутри яростью произнес он, опуская лицо всё ближе к моему так, что я отчетливо чувствовала обжигающее дыхание, смешанное с запахом дорогого парфюма и терпкого вина. — Серьезно, Леа? Решила вот так просто найти себе замену по объявлению, пока я тут все эти долгие месяцы с ума сходил?

Я резко вскинула подбородок, изо всех сил стараясь напустить на себя непроницаемый вид холодной и неприступной стервы, хотя собственное сердце бешено колотилось где-то в самом горле, грозя в любую секунду выпрыгнуть наружу.

— А тебя это вообще так сильно волнует, Билл? — ядовито, с вызовом парировала я, упорно глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Насколько моя память мне не изменяет, ты сам с невероятной легкостью вычеркнул меня из своей жизни. Так с чего вдруг такой внезапный интерес к моей личной жизни?

Билл глухо, тяжело выдохнул через сжатые зубы, и в его темном взгляде на мгновение мелькнула такая острая, обнаженная до мяса боль, густо замешанная на дикой ревности, что на секунду мне отчаянно показалось, будто он прямо сейчас сорвется с катушек.

— Я вышвырнул тебя не потому, что мне было наплевать, Леа, черт бы тебя побрал, — прорычал он низким, хриплым, сорванным шепотом, опаляя горячим дыханием мои губы. — А потому, что каждый гребаный день после твоего приезда рядом с тобой разрушал меня изнутри до основания. И этот твой чертов Калеб… если он хоть на секунду посмеет пальцем тебя тронуть, я за себя чертовски не ручаюсь.

Его бледное лицо качнулось еще ближе, сокращая последнюю видимую дистанцию, а в глазах читалось такое невыносимое, удушливо-собственническое притяжение, перед которым мгновенно рушились все те высокие стены, что я выстраивала вокруг себя все эти месяцы.

Его слова тяжело и гулко повисли в тесноте ванной комнаты, звеня натянутой до предела струной. Билл подался вперед еще на долю дюйма, почти невесомо касаясь губами моей щеки, и в его приглушенном голосе внезапно прозвучала опасная, жгучая, пронизывающая насквозь догадка.

— А может быть, никакого Калеба и в помине нет? — горько, зло и ядовито шепнул он, обжигая меня обрывистым дыханием. — Может, это на самом деле Том?

От этого неожиданного, страшного в своей точности предположения внутри меня всё оборвалось и полетело в пропасть. Я судорожно сглотнула противный ком, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног, но Билл даже не дал мне ни единой секунды на то, чтобы прийти в себя и собрать осколки самообладания. Он горько, надломлено усмехнулся, не отрывая от меня глаз, и в этом взгляде плеснулась вся та невыносимая муть, которую он в одиночку носил в себе месяцами.

— Думаешь, я слепой и ничего не понимаю? — его голос упал почти до тихого, зловещего шёпота, но в каждой ноте отчетливо звенел холодный металл. — Когда ты тогда в хлам пьяная позвонила мне посреди ночи и наговорила лишнего в автоответчик… Я ведь слышал каждый твой судорожный вздох, Леа. Я слышал абсолютно всё.

Он сделал короткую, рваную паузу, тяжело втягивая воздух, а у меня внутри в ту же секунду всё заледенело до самых костей. Тот проклятый ночной звонок. Я всем сердцем надеялась, что он банально стер его или даже не додумался прослушать до конца.

— Том стал заметно реже ночевать дома, этот чертов придурок ходит вокруг довольный как слон, а теперь ты заявляешь о каком-то Калебе, — Билл вплотную прижался горячим лбом к моему лбу, и его длинные пальцы судорожно впились в холодный край раковины по обе стороны от моих бедер. — Скажи мне правду, прямо в глаза, Леа. Этот Калеб вообще существует в природе? Или ты просто пытаешься вытравить из головы меня… или прикрыть то, что на самом деле происходит между тобой и моим старшим братом?

Я инстинктивно отшатнулась назад, насколько это вообще позволял тесный умывальник, и мои собственные пальцы судорожно вцепились в тот же мрамор. Мелкая, предательская дрожь забилась в коленях, а голос сорвался на испуганный, злой шепот:

— Ты что творишь, Билл?.. Совсем с ума сошел от ревности? Какой к черту Том? Ты бредишь!

Я судорожно сглотнула противный ком, подступивший к самому горлу, отчаянно пытаясь заслониться от него хотя бы взглядом, но его сокрушительная близость парализовывала волю. И теперь вся эта многослойная ложь, которую мы так тщательно, по кирпичику выстраивали весь этот долгий вечер, сыпалась на мелкие куски прямо на наших глазах, оставляя нас один на один с обнаженными, кровоточащими нервами и тем самым запретным чувством, от которого Билл когда-то так трусливо пытался сбежать.

Билл не отступил ни на сантиметр. Его пальцы на мгновение сжались на камне с такой силой, что костяшки побелели до жуткой синевы, а в темных глазах полыхнуло что-то дикое, отчаянное, почти безумное.

— Сошел, — глухо, с надрывным хрипом выдохнул он, и в этом тихом признании было столько боли и сжигающей страсти, что у меня внутри окончательно оборвалось всё. — Из-за тебя — уже давно и абсолютно окончательно.

Он резко подался вперед, наотмашь пресекая любые мои попытки отстраниться или спрятаться, и властно накрыл мои губы своими.

Этот поцелуй не был мягким, нежным или осторожным — в нем бушевала вся та накопившаяся ярость, черная ревность и долгие месяцы голода, которые он безуспешно пытался заглушить работой и бегством. Его губы казались прохладными, но само касание обжигало кожу сильнее раскаленного металла. На долю секунды я оцепенела от шока, а потом меня словно высоковольтным током прошило насквозь: вся та защитная броня, которую я с таким трудом выстраивала весь этот вечер, рухнула в один единственный миг, разлетевшись вдребезги.

Мои руки сами собой взлетели вверх, пальцы отчаянно вцепились в мягкие лацканы его рубашки, сминая дорогую ткань до хруста, и я ответила на этот поцелуй с той же дикой, сожженной изнутри болью.

Где-то за тонкой дверью гостевой ванной всё еще негромко гремела музыка, в дальнем конце коридора отчетливо раздавался звонкий, беззаботный смех Риа и мягкий мамин голос, а мы стояли здесь, в этом тесном, изолированном от мира пространстве, задыхаясь друг от друга, нагло нарушая все мыслимые правила и окончательно уничтожая последние остатки здравого смысла.

Билл отстранился лишь на долю секунды, чтобы судорожно глотнуть воздуха, снова прижавшись горячим лбом к моему, тяжело, прерывисто и часто выдыхая. Его зрачки в полумраке расширились почти до абсолютной черноты, а длинные пальцы заметно дрожали, когда он невесомо коснулся моей щеки, оглаживая большим пальцем горячую скулу.

— Никакого чертова Калеба больше не будет, Леа, слышишь? — прошептал он хрипло, сорвано, с угрожающей, собственнической нежностью глядя мне прямо в душу. — Больше никаких гребаных игр.

— Не тебе мне указывать, что делать, Билл, — выдохнула я, чувствуя, как отчаянно горят раскрасневшиеся щеки, и, собрав последние крохи воли, решительно оттолкнула его от себя.

Воздуха в легких катастрофически не хватало, а сердце бешено колотилось где-то в горле, но я заставила себя гордо вскинуть подбородок. Резко развернувшись к раковине лицом, я уперлась ладонями в прохладный камень и схватила со столика зеркальце, лихорадочно делая вид, что меня сейчас больше всего на свете волнует размазанная от поцелуя помада.

Мои пальцы крупно и предательски дрожали, из-за чего тюбик с блеском для губ едва не выскользнул из рук со звонким стуком. Я судорожно провела влажной салфеткой под глазами, смахивая малейшие следы подступившей паники, и изо всех сил попыталась напустить на себя ледяной, абсолютно непробиваемый вид стервы.

Билл так и стоял за моей спиной, тяжело и прерывисто выдыхая через нос. В отражении маленького зеркала я отлично видела его темный, прожигающий взгляд — он словно прирос ко мне, пытаясь просверлить дыру в моей наскоро собранной броне.

— Ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе абсолютно плевать, Леа, — тихо, но со стальным твердым нажимом произнес он, даже не сдвинувшись с места. Его мрачное отражение в зеркале пугающе близко нависало над моим правым плечом. — Но ты прекрасно знаешь, что это ложь.

— Не приближайся ко мне, черт побери. И ради мамы… просто сделай вид, что всё в порядке, — зло, сквозь зубы шикнула я, резко захлопнув крышку зеркальца и решительно протиснувшись мимо него прямо к заветной двери.

Я вылетела из тесной ванной комнаты в прохладный полумрак коридора, отчетливо чувствуя, как щеки полыхают диким пожаром, а в груди клокочет взрывоопасная смесь из паники, злости и застрявших в горле слез. Дорога до общей гостиной заняла всего несколько секунд, за которые я лихорадочно пыталась загнать сбившееся дыхание в рамки приличия и вернуть на застывшее лицо непробиваемую маску холодного равнодушия.

В самой гостиной за это время почти ничего не изменилось: фоновая музыка играла чуть тише, в камине лениво потрескивали угли, а мама с Риа оживленно о чем-то спорили, устроившись на мягком диване.

Том стоял у высокого окна с тяжелым бокалом виски в руке. Когда я вошла, он бросил на меня быстрый, цепкий и пронзительный взгляд — ровно на секунду дольше, чем следовало по правилам приличия, — и в его темных глазах тут же мелькнуло абсолютное, стопроцентное понимание. Он безошибочно счел и мой слегка растрепанный вид, и лихорадочный блеск в глазах, и то, как я нервно дернула плечом, усаживаясь обратно на свое место. Том лишь едва заметно усмехнулся одним краешком губ, делая небольшой глоток, но в этом движении не было ни капли веселья — скорее, тяжелое, мрачное осознание того, что наш хрупкий новогодний фарс трещит по швам.

Спустя минуту из темного коридора неспешным шагом вышел Билл. На его осунувшемся лице не дрогнул ни единый мускул — перед нами снова предстала полная, непроницаемая маска рок-звезды, но я-то отлично видела, с каким адским трудом он держит себя в руках. Он молча опустился в свободное кресло, тяжело и отрешенно уставившись на пляшущее пламя в камине, и атмосфера в комнате снова стала наэлектризованной до предела.

Густые сумерки за панорамным окном уже окончательно уступили место глубокой ночи, но у камина по-прежнему царило странное, почти осязаемое напряжение. Мама, порядком уставшая после всех праздничных хлопот и выпитого вина, наконец задремала в глубоком кресле, уютно укутавшись в мягкий плед, а Риа тихонько листала ленту в телефоне, изредка лениво поглядывая на настенные часы.

Том оторвался от оконного стекла, совершенно неслышно пересек просторную комнату и опустился на широкий подлокотник кресла прямо рядом со мной. Его плечо едва ощутимо, успокаивающе касалось моего, создавая привычную зону безопасности. Он наклонился еще ближе, делая вид, что хочет обсудить что-то насчет завтрашней поездки, и еле слышно пробормотал прямо мне на ухо:

— Ты как жива, боец? Этот придурок ничего лишнего тебе там не наговорил?

Я чуть повернула голову, перехватив его взгляд, полный мрачной иронии и вместе с тем искренней, братской тревоги. На секунду мне действительно стало легче — Том оставался единственным человеком, кто прекрасно понимал, через какой эмоциональный ад мы все здесь проходили.

— Жить буду, — так же тихо, сквозь зубы шепнула я в ответ, чуть заметно покачав головой.

Том мрачно усмехнулся, бросив быстрый взгляд в сторону Билла, который по-прежнему неподвижно сидел в противоположном конце полутемной комнаты. Билл упорно не сводил с нас глаз. Его тяжелый, темный взгляд буквально прожигал меня насквозь, но теперь в нем отчетливо читалось нечто новое — холодная, упрямая и слепая решимость человека, который больше ни за что на свете не собирается отступать.

— Поздно пить боржоми, мелкая, — так же тихо, сквозь зубы процедил Том, возвращаясь в нормальное положение. — Этот гребаный вечер уже не спасти. Главное — теперь просто дотянуть до утра, а там уже будем разбираться со всеми последствиями.

— Моя старая комната на втором этаже еще здесь есть? Я безумно хочу спать, — как можно спокойнее ответила я, резко поднимаясь с кресла и стараясь больше не смотреть ни на Тома, ни на Билла, чей тяжелый взгляд продолжал невыносимо жечь мне спину.

Я выдавила на лицо слабую, натянутую улыбку, коротко кивнула ничего не понимающей Риа и быстрым, чересчур поспешным шагом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Старые деревянные ступени едва слышно скрипнули под ногами. Наконец оказавшись в спасительном полумраке тихого коридора, я толкнула белую дверь своей бывшей спальни, которая так недолго пробыла моим личным убежищем, и тут же намертво заперла ее изнутри на ключ.

Здесь всё еще пахло привычной пылью, сухой лавандой в шкафу и тем безвозвратно ушедшим беззаботным прошлым, к которому больше не было никакой дороги. Сбросив на пол туфли, я обессиленно упала на застеленную покрывалом кровать, тупо уставившись в побеленный потолок. В ушах до сих пор оглушительно звенел низкий голос Билла, а на припухших губах отчетливо ощущался горький вкус того сумасшедшего, отчаянного поцелуя.

Полноценный сон казался чем-то недостижимым. Где-то внизу, в гостиной, всё еще тихонько переговаривались голоса, а в оглушающей тишине комнаты мерно тикали старые настенные часы, неумолимо отсчитывая минуты до неизбежного утреннего шторма.

Прохладный ночной воздух приятно коснулся обнаженной кожи, когда я скользнула пальцами по тугой молнии на спине, и праздничное платье бесшумно упало к моим ногам.

Я натянула через голову ту самую старую черную хлопковую футболку Билла, которую тайком утащила в прошлый раз. Она до сих пор пахла его неизменным парфюмом, дорогим табаком и совсем немного — въевшейся студийной пылью. Ткань оказалась до нелепости большой, спадая почти до середины бедра и укутывая меня с головой, словно плотный кокон, в котором можно было спрятаться от всего рушащегося мира.

Я подошла к темному окну, раздвинув тяжелые бархатные шторы, и уперлась лбом в холодное стекло. Внизу, на заснеженном дворе дома, в тусклом желтом свете фонарей стоял знакомый черный внедорожник. Билл курил, глубоко затягиваясь и прислонившись широкой спиной к холодному капоту, и тонкая струйка сизого дыма медленно таяла в морозном ночном воздухе. Словно каким-то шестым чувством почувствовав мой взгляд, он вдруг резко поднял голову и посмотрел прямо на мое окно — в густой темноте стекла мы словно снова оказались лицом к лицу, нос к носу.

В этот момент дверная ручка моей спальни тихо, едва слышно щелкнула.

Мое сердце на секунду пропустило удар, а затем бешено забилось где-то в самом горле. Я так и замерла у холодного стекла, не сводя испуганных глаз с запертой двери.

Металлический щелчок повторился снова — на этот раз тише, почти неуловимо. Кто-то аккуратно проверял замок.

— Леа, — раздался из-за темной двери едва слышный, хрипловатый шепот, от которого по спине побежала ледяная волна мурашек. Это был голос Тома.

Я сглотнула вязкую слюну, медленно отошла от холодного стекла и на цыпочках пересекла темную комнату. Осторожно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, я повернула ключ в замке и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы в узкую щель пробилась тонкая полоска желтоватого света из коридора.

Том стоял в полумраке, устало прислонившись плечом к деревянному косяку. На нем уже не было праздничного пиджака — рукава белой рубашки были небрежно закатаны до локтей, а в темных глазах плескалась густая смесь из усталости и темного, невысказанного напряжения. Он молча скользнул цепким взглядом по моей фигуре — по слишком большой на мне футболке его собственного брата, по босым ногам — и уголки его губ горько, едва заметно дернулись.

— Я так и знал, что ты ее хранишь, — тихо, совершенно беззлобно усмехнулся он, легким кивком указывая на чужую ткань футболки, а затем шагнул ближе, бесшумно толкая дверь ладонью и проскальзывая внутрь спальни.

Он тут же закрыл за собой дверь, повернув ключ в замке, наглухо отрезая нас от остального дома, и прижался спиной к дереву, скрестив руки на груди.

— Ну что, мелкая, — выдохнул он, глядя на меня тяжело и пристально. — Этот светский спектакль удался на славу. Но теперь давай без дураков. Что между вами произошло в ванной? Потому что Билл сейчас выглядит так, будто готов голыми руками разорвать в клочья весь этот чертов мир... включая меня.

— Да просто… устроил мне допрос. Кто такой Калеб. И решил, что я его придумала, чтобы прикрыть нас с тобой, — я пожала плечами, чувствуя, как невольно кривлюсь, и благоразумно решила полностью умолчать о том самом обжигающем поцелуе в темноте ванной. Зачем лишний раз волновать Тома и подливать масла в и без того полыхающий огонь?

Том скрестил руки на груди еще плотнее, и на его острых скулах заходили жесткие желваки. Он предельно внимательно вглядывался в мое лицо, словно пытаясь прочитать между строк абсолютно всё, что я предпочла утаить.

— Прикрыть нас? — горько усмехнулся он, тихо хмыкнув в темноте. — То есть до него наконец-то начинает доходить.

Я резко подняла глаза, чувствуя, как внутри всё заледенело от нехорошего предчувствия.

— Ты… о чем? — выдохнула я, судорожно сглотнув подступивший ком.

— О том, Леа, что Билл далеко не дурак, — Том оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне, уверенно сокращая расстояние. В его взгляде читалась опасная смесь усталости, беспокойства и какого-то лихорадочного азарта. — Он прекрасно запомнил каждое слово, когда ты пьяная звонила ему. И он отлично знает, что мы с тобой слишком часто оказываемся вдвоем. Так что этот твой выдуманный Калеб только сильнее подлил масла в огонь. Что он еще тебе сказал?

— Больше ничего. Ничего такого, чтобы мне запомнилось, — прошептала я, судорожно стиснув губы в тонкую линию.

Том долго и очень пристально изучал мое лицо, словно пытаясь просветить меня насквозь рентгеном. Его темный взгляд скользнул по моим стиснутым губам, задерживаясь на секунду дольше, чем следовало по правилам приличия, и я отчетливо почувствовала, как краска приливает к щекам. Он слишком хорошо меня знал — любые попытки сыграть в недомолвки с ним почти всегда заканчивались сокрушительным провалом.

Но, к моему искреннему удивлению, допытываться он дальше не стал.

Том тяжело, с хрипом вздохнул, проводя ладонью по волосам и взъерошивая темные пряди, а затем сделал еще один широкий шаг ко мне, оказываясь совсем близко в тесном пространстве комнаты.

— Ладно, — тихо выдохнул он, и в его бархатном голосе прорезалась та самая фирменная мягкость, от которой у меня внутри по привычке всё замирало. — Не хочешь говорить — не надо. Только пообещай мне одну вещь, Леа.

Он протянул руку и теплыми кончиками пальцев легко, едва ощутимо касаясь кожи, заправил за мое ухо выбившуюся из прически прядь волос. От этого знакомого с детства тепла по коже мгновенно побежали колючие мурашки, болезненно напоминая о том, как легко мы все вместе умели рушить чужие жизни и устанавливать свои собственные правила.

— Какую? — так же тихо, почти беззвучно шепнула я, поднимая на него затуманенные глаза.

— Не веди с ним опасные игры, — предельно серьезно, глядя мне прямо в душу, произнес Том. — Билл сейчас на самом пределе. Если ты будешь и дальше намеренно злить его этим мифическим Калебом или изображать абсолютное равнодушие, он сорвется в любую секунду. И тогда мало не покажется никому из нас.

— И что ты мне предлагаешь делать? — шепчу я, остро чувствуя, как этот тугой кокон из чужих ожиданий, лжи и подавляемых чувств начинает затягиваться на горле всё сильнее.

Я поднимаю на него глаза, до предела полные глухой, изматывающей усталости. Легкий аромат его привычного парфюма смешивается в тишине комнаты с запахом сухой лаванды и тонким шлейфом сигаретного дыма, который Билл, должно быть, всё еще пускал внизу под моим окном.

Том медленно опускает руку с моего плеча, и в его темном взгляде на секунду промелькнула тень той же глубокой беспомощности, которую мы оба так старательно прятали за масками цинизма и глухими стенами.

— Ничего хорошего, мелкая, — горько усмехается он, делая шаг назад и тяжело опираясь бедром о край старого письменного стола. — В том-то вся и проблема. Выбор у нас откровенно невеселый: либо мы продолжаем этот цирк с конями, пока кто-нибудь из нас троих окончательно не слетит с катушек, либо кто-то должен наконец сказать правду. Но к этому гребаному говну пока не готов никто из нас.

Он помолчал пару тяжелых секунд, шумно выдохнув, а затем кивнул в сторону двери.

— Ложись спать. Утром мама с рассветом начнет свои бесконечные расспросы про твой университет и этого чертового Калеба, так что нам понадобится вся выдержка, какая только есть. А с Биллом... с Биллом я сам попробую переговорить, пока он дров не наломал окончательно.

Том оттолкнулся от стола, бесшумно пересек темную комнату, повернул ключ в замке и на секунду задержался на пороге, бросив на меня долгий, тяжелый взгляд.

— И сними ты эту футболку, — тихо бросил он через плечо, криво и устало улыбнувшись. — Она слишком сильно действует мне на нервы.

— Постой, — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела себя остановить.

Я резко шагнула за ним следом, пальцами судорожно ухватившись за край его белой рубашки на рукаве, прежде чем он успел полностью исчезнуть в проеме двери.

Том замер на месте, на мгновение затаив дыхание, и медленно, с немым вопросом повернулся ко мне. В полумраке комнаты его глаза казались совсем черными, а в напряженной, застывшей позе отчетливо читалось то же острое ожидание — опасное и готовое в любую секунду сорваться в пропасть.

— Ну? — тихо, почти беззвучно выдохнул он, опуская взгляд на мою руку, вцепившуюся в ткань его рукава. — Передумала? Или хочешь сказать, что Билл целовал тебя так же паршиво, как я предполагаю?

Я резко отдернула руку, словно обожглась о раскаленный металл, а щеки мгновенно залил горячий румянец.

— Что? Я… — слова напрочь застряли в горле, выбитые его неожиданно точным и пронзительным попаданием.

Сердце пропустило удар, а внутри всё похолодело. Каким-то непостижимым образом он умудрился прочитать меня насквозь, даже не зная всей правды. Я судорожно сглотнула, отступая на шаг назад, вглубь комнаты, и попыталась напустить на себя самый оскорбленный и безразличный вид, на который только была способна.

Том медленно развернулся ко мне всем корпусом, и на его губах мелькнула горькая, лишенная всякого веселья усмешка. Он сделал шаг обратно в комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь на щелчок, хотя запирать на ключ уже не стал.

— Я не с ума сошел, Леа, — тихо и тяжело произнес он, сокращая между нами расстояние. — Я просто знаю своего брата лучше, чем кто-либо на свете. И тебя, кажется, тоже. Так что не надо пытаться строить из себя ледяную неприступность. У тебя на лице всё написано.

Он остановился всего в шаге от меня, и в полумраке комнаты его взгляд был настолько пристальным и тяжелым, что спрятаться от него стало физически невозможно.

Я опустила взгляд, чувствуя, как подрагивают плечи под мягким хлопком его футболки. Вся напускная броня и холодность рассыпались в прах от одного его взгляда, оставляя лишь липкий страх перед тем, что мы все неумолимо катимся к пропасти.

— Я просто… не хотела, чтобы ты знал. Не хочу, чтобы ты с ним это обсуждал.

Том замер. Вся его напускная бравада и сарказм мгновенно испарились, сменившись тяжелым, глухим пониманием. Он шумно выдохнул, сокращая последнее оставшееся между нами расстояние, и аккуратно, почти невесомо взял меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Не хотела волновать? — горько и тихо повторил он, заглядывая мне в глаза. Его большой палец еле ощутимо провел по моей щеке. — Леа, милая... ты уже давно волнуешь нас обоих так, что крыша едет. И скрывать это дальше — просто самоубийство.

Он притянул меня ближе, утыкаясь лбом в мой лоб, и на секунду мы оба просто замерли, позволяя этому ночному безумию и горькой правде накрыть нас с головой.

— Просто поцелуй меня и иди уже спать, пока тебя тут кто-нибудь не увидел, — прошептала я.

Том замер на долю секунды, словно взвешивая всю опасность этого шага, а затем прерывисто выдохнул. В его взгляде мелькнула искра — темная, голодная и отчаянная.

— Черт с ним, — хрипло шепнул он.

Его рука скользнула с моего подбородка на затылок, пальцы глубоко зарылись в волосы, и он притянул меня к себе так резко и властно, что я едва не врезалась носом в его твердую грудь. Его губы жадно накрыли мои — требовательно, стирая в один миг все те хрупкие границы, которые мы безуспешно пытались выстраивать весь этот долгий вечер.

В этом поцелуе совершенно не было той удушающей нежности или собственнической ярости Билла — в нем кипел совершенно другой, знакомый до боли огонь: обжигающий, отчаянный и разрушительный. Том целовал меня так, будто отчаянно пытался выбить из головы все лишние мысли о брате, о спящих за тонкими стенами родителях, о выдуманном долбаном Калебе и о том, как глубоко и безнадежно мы все втроем запутались. Его горячее дыхание полностью смешивалось с моим, а пальцы на талии сжались еще крепче, прижимая меня к себе так близко, что между нами не осталось даже крошечной прослойки воздуха.

Спустя долгие, выматывающие секунды он всё-таки заставил себя отстраниться. Том тяжело, со свистом выдохнул через сжатые зубы, прижимаясь горячим лбом к моему и плотно закрывая глаза, словно отчаянно пытаясь вернуть над собой рухнувший контроль.

— Чертовски плохая идея, — пробормотал он едва слышно, но уголки его губ криво и горько дрогнули в темноте.

Он отступил на один шаг назад, машинально поправляя сбившуюся манжету рубашки, бросил на меня последний долгий, прожигающий взгляд и, не говоря больше ни единого лишнего слова, бесшумно выскользнул за дверь, оставив меня одну в звенящей тишине пустой комнаты.