Семейные узы

Декабрь вступил в свои права бесповоротно, превратив привычный вид из окна в холодную, бесцветную пустыню. Город будто лишили красок: грязно-серый асфальт скрылся под толстым слоем мокрого снега и соли, а небо слилось с крышами домов в единую свинцовую массу. Тяжелый, влажный снег не кружился в воздухе легкими хлопьями, а лепился к подоконникам серыми, безжизненными пластами, глуша гул машин до глухой, давящей тишины.

В тот день я ждала их возвращения как приговора. Время тянулось медленно и липко, превращая каждую минуту в пытку ожиданием неизбежного удара. Сердце колотилось прямо в горле, мешая сделать нормальный вдох, и отбивало сумасшедший, сбивчивый ритм, который отдавался стуком в ушах. Руки леденели, пальцы онемели, а всё тело превратилось в один сплошной тугой узел от напряжения. В голове по кругу, снова и снова, прокручивался один и тот же страшный сценарий: как я подниму глаза на маму, смертельно боясь, что она сразу всё поймет; как заставлю лицо казаться спокойным, хотя мышцы сводит судорогой; как справлюсь с дрожью в голосе, когда придется сказать обычное «привет», если во рту пересохло, а язык стал ватным.

Резкий, короткий трезвон дверного звонка прорезал тишину квартиры, ударив по оголенным нервам так хлестко, что я физически подпрыгнула на месте. Этот звук был чужеродным вторжением, сигналом стартового пистолета перед расстрелом. По позвоночнику пробежал ледяной разряд тока.

Я замерла посреди прихожей, чувствуя, как под ногами буквально проваливается пол — ковролин перестал держать вес тела, уходя в бездну. Желудок совершил судорожный кульбит, пытаясь вывернуться наизнанку. Сделав над собой титаническое, почти физическое усилие, чтобы пальцы ног снова обрели опору, я подавила панический первобытный порыв сбежать — рвануть на балкон, перевалиться через перила или просто забаррикадироваться в ванной. Вместо этого я шагнула вперед, механически переставляя ноги, которые казались чужими деревянными протезами, и провернула замок. Холодный металл обжег подушечки пальцев. Дверной косяк скрипнул давно не смазанными петлями — этот жалобный звук показался мне криком о помощи всей моей старой квартиры.

Но на пороге стоял только Том. Один. Без массивных чемоданов, без привычного семейного багажа, который обычно громыхал колесиками по плитке подъезда. Только потертая кожаная сумка, небрежно перекинутая через плечо. В расстегнутом черном шерстяном пальто, от которого густо пахло концентрированной смесью: ледяной декабрьской уличной свежестью, резкими нотами дорогого парфюма — альдегиды, ветивер и что-то терпкое, звериное — и запахом долгой дороги, смешанным с сухим воздухом салона автомобиля и легкой усталостью.

Он выглядел измотанным до предела. Линия плеч была болезненно напряженной, шея втянута в высокий воротник темной водолазки, словно он пытался спрятаться от окружающего мира. Под глазами залегли глубокие, фиолетово-черные тени от бессонных перелетов и тяжелого джетлага, делая его лицо еще более резким, а взгляд — инфернальным. Но стоило ему чуть прищуриться, выходя из слепящего белого света лестничной клетки в мягкий полумрак моей прихожей, как в темных, цепких глазах проблеснула та самая знакомая, опасная хищная искра. Искра абсолютного, несомненного владения ситуацией.

От этого взгляда у меня внутри всё перевернулось, оборвалось и со свистом рухнуло в пропасть. Горячая кровь мгновенно сменила курс: вместо того чтобы нестись к онемевшим конечностям, вызывая мелкий тремор, она тяжелым свинцом ударила в низ живота, отозвавшись сладким, мучительным спазмом. Мое тело помнило его прикосновения гораздо лучше, чем испуганный, пытающийся цепляться за логику разум.

— Привет, — выдохнул он едва слышно, одними губами. Голос сорвался на тихий, простуженный хрип, царапающий слух внезапно нарушенной тишины.

Я не смогла ответить. Горло намертво перехватило невидимой, тугой удавкой. Я стояла, ошарашенно глядя поверх его широкого плеча — туда, где зияла совершенно пустая, погруженная в холодный синий полумрак лестничная площадка. Эта пустота была неправильной, кричащей. Она имела четкую форму отсутствия Билла и тяжелую тень матери.

Никаких следов вторых чемоданов на сером кафеле. Никаких чужих сумок или шарфов в руках. Никакого вежливого покашливания второго брата за спиной. Только мы двое. И глухой звук хлопающей где-то этажом выше двери, подчеркнувший звенящую изоляцию нашего пространства.

Тот страшный сценарий катастрофы, к которому я готовилась весь день, дал системный сбой еще до того, как успел начаться. Главный вопрос вечера — как пережить этот семейный ужин? — внезапно потерял всякую актуальность, уступив место другому, куда более пугающему: зачем ты приехал один? Что там произошло?

— А… где?.. — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела включить хоть какой-то остаток самоконтроля.

Слова прозвучали жалко, растерянно и тихо, мгновенно обнажая ту испуганную часть меня, которая до смерти боялась неизвестности.

Том криво, едва заметно усмехнулся одними уголками губ. Это была вовсе не веселая улыбка, а хищный, предвкушающий оскал уставшего, загнанного зверя, который наконец-то прорвался в родную нору. Он бесцеремонно переступил порог, глухо, с тяжелым стуком захлопнув за собой массивную входную дверь. Звук удара дерева о косяк наглухо отрезал нас от внешнего мира, окончательно замкнув нашу маленькую ловушку.

Не давая мне опомниться, сделать вдох или отступить хоть на сантиметр в спасительную глубь квартиры, он резко, властным и не терпящим возражений движением притянул меня к себе за талию. Его длинные пальцы впились в плотную вязку моего домашнего свитера мертвой, цепкой хваткой законного собственника.

Уткнувшись лбом точно в ямку между моим плечом и ключицей, он шумно, глубоко выдохнул, позволяя плечам наконец-то опуститься. Обжигающе теплая волна его дыхания прошла сквозь мягкую ткань прямо к коже, мгновенно заставляя вычеркнуть из памяти всё на свете — дурацкие инженерные чертежи, несданный зачет по сопромату, утренние панические мысли и тикающий календарь на дверце холодильника. На долю секунды стерлось абсолютно всё. Остался только резкий запах озона, холодного табака и его чистой кожи.

— Мама осталась в нашем загородном доме с Биллом, — тихо выдохнул он мне прямо в шею, едва касаясь губами кожи. Голос звучал низко, вибрирующе, отзываясь тугим эхом где-то у меня под ребрами. Он произносил это так, будто с его плеч свалился многотонный свинцовый груз, который он вынужденно таскал на себе весь день — каждую долгую минуту изнуряющего полета из Мюнхена. — У них там дела, какие-то бесконечные рождественские хлопоты, проверка дома перед праздниками. Нужно было срочно принять доставку дров для камина... А я сказал им, что мне нужно срочно смотаться в город и проверить, не разнесла ли ты мне тут к чертям всю квартиру.

Он издал короткий, сухой, едва слышный смешок прямо мне в сонную артерию, но расширенные темные глаза оставались абсолютно серьезными, лишенными всякой иронии.

— Я абсолютно свободен, Леа. По крайней мере, на эту ночь — точно, — он чуть отстранился, ослабляя хватку, чтобы заглянуть мне прямо в глаза, и в полумраке прихожей его зрачки затопили практически всю радужку, превращая взгляд в два черных, бездонных провала. — Теперь эта территория принадлежит только нам.

В этот момент весь тот ледяной панцирь высокомерной отстраненности, который я так тщательно и болезненно выстраивала вокруг себя все эти бесконечные недели разлуки, словно тяжелую броню средневекового рыцаря, треснул и разлетелся вдребезги. Осколки невидимого стекла осыпались к ногам со звоном, которого никто, кроме нас, не услышал.

Ужас томительного ожидания, липкий страх разоблачения, тугое напряжение в груди, перекрывавшее кислород последние сутки — всё испарилось в одну долю секунды, сменившись диким, ослепительным, почти физическим облегчением. Оно ударило в голову сильнее любого крепкого алкоголя: ноги вмиг стали ватными, перед глазами на секунду поплыли темные пятна, а из легких выбило весь воздух единым судорожным спазмом. Мышцы, сведенные многочасовой судорогой тревоги, разом расслабились, превращая тело в податливое желе.

Я с тихим, почти отчаянным стоном кинулась ему на шею, обвивая руками его затылок и жадно зарываясь пальцами в короткие жесткие волосы на загривке. Я вжималась всем телом в плотную, еще хранящую уличный декабрьский холод ткань его пальто, отчаянно пытаясь вплавиться в него, просочиться под кожу, стереть саму пустоту между нами и заполнить жгучий вакуум внутри своей грудной клетки его теплом. Мне нужен был весь вес его тела, чтобы земля снова обрела гравитацию.

— К черту всё, — прошептала я прямо в его губы, задыхаясь от нахлынувшей волны нежности, накопившейся за долгие месяцы невыносимой недосказанности, скрытой злости и обжигающей, первобытной страсти. Мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на сиплый, надломленный всхлип. — К черту весь мир, потом разберемся. Я слишком, черт возьми, сильно по тебе соскучилась.

Том издал низкий, грудной смешок, в котором отчетливо слышалось точно такое же застарелое, месяцами копившееся напряжение, нашедшее наконец выход. Эта глухая вибрация прошла сквозь ткань моего свитера прямо в солнечное сплетение. Он уверенно, привычным и сильным движением подхватил меня под бедра своими широкими ладонями — жест был настолько родным, въевшимся в подкорку, что тело среагировало мгновенно: мои ноги на мышечном уровне памяти сами обвились вокруг его талии, крепко скрещиваясь лодыжками за его спиной.

В следующее мгновение он с глухим, сорванным стоном впечатал меня спиной в только что запертую входную дверь. Тяжелое дерево содрогнулось от удара, и по узкой прихожей разнеслось гулкое эхо. Его губы обрушились на мои — жадно, требовательно, до боли яростно, в один миг выбивая из легких весь остаток воздуха. Это был не романтический поцелуй в привычном смысле слова; это была отчаянная попытка поглотить друг друга заживо, стереть в мелкую пыль остатки здравого смысла, всю вымученную мораль и весь замерзший за окном монохромный мир. Зубы клацнули о зубы — жестко, до знакомого соленого металлического привкуса крови на языке. Он жадно пил мое дыхание так, словно сам задыхался, а я отвечала ему с той же исступленной злостью, впиваясь ногтями в влажные пряди на его затылке, панически боясь, что если хоть на секунду ослаблю хватку, он окажется лишь мороком, видением уставшего мозга.

Он не отрывался от моих губ ни на долю секунды, пока уверенным, вбитым на подкорку шагом нес меня из прихожей по темному коридору, преодолевая повороты вслепую, доверяя исключительно мышечной памяти тела и привычному запаху спальни. Мы с размаху задели плечом косяк, задев какую-то висевшую на стене рамку — стекло глухо хрустнуло под подошвой его тяжелого ботинка, но звук тут же утонул в скрипе половиц. Наконец под нами заскрипел знакомый паркет родительской спальни. Воздух здесь казался густым, почти осязаемым: он пах моей привычной косметикой, пылью, нагретым пластиком оставленного на столе ноутбука и нашими переплетающимися телами.

Я задохнулась от этого внезапного, сбивающего с ног напора, голова кружилась от резкого дефицита кислорода и стремительной смены пространства. Но когда его сильные руки чуть ослабили хватку на моих бедрах, бережно опуская вниз и позволяя босым стопам коснуться прохладного пола, воздух со свистом и болью ворвался в горящие легкие.

Я шутливо, но твердо уперлась ладонями в его широкую, тяжело вздымающуюся грудь — под тонкой тканью водолазки отчетливо перекатывались тугие, горячие мышцы. Резко отпрянув на длину вытянутых рук и разрывая такой нужный контакт, я лукаво, с вызовом сверкнула глазами в темноте комнаты, едва освещенной блеклым желтоватым светом уличного фонаря из окна.

— Эй, полегче, пусти меня на секунду, — выдохнула я, с огромным трудом пытаясь унять бешено колотящееся сердце и удержать на искусанных, припухших губах победную усмешку хищника, который неожиданно поймал самого охотника. — У меня вообще-то кое-что есть для тебя. Сюрприз.

Том замер на полпути к новой атаке, слегка качнувшись от неожиданной потери сопротивления. Он недоверчиво приподнял темную бровь и коротко мотнул головой, отбрасывая прилипшую ко лбу челку. В его темном, лихорадочном взгляде смешались хищное любопытство, тяжелая печать трансатлантического перелета и чистое, неразбавленное нетерпение зверя, которого слишком долго держали на цепи в одиночной клетке.

— И что за сюрприз? — хрипло, с надиром в голосе усмехнулся он, демонстративно скрещивая массивные руки на груди. Этот жест должен был выглядеть расслабленным, но натянувшиеся на бицепсах рукава водолазки выдавали его с головой. Он цепко, оценивающе скользнул взглядом по моему лицу, медленно опустился ниже, впитывая очертания фигуры, словно пытался заранее разгадать фокус или вычислить спрятанное оружие.

Не говоря больше ни слова, я сделала резкий, совершенно неожиданный для нас обоих выпад всем корпусом вперед. Толкнула его в плечи обеими ладонями, вкладывая в этот толчок вес всего своего тела и элемент абсолютной внезапности. Центр тяжести сместился. Том от неожиданности рухнул на матрас под собственной тяжестью с тяжелым, рваным выдохом, продавив своим весом мягкую поверхность кровати. Пружины протестующе скрипнули.

А я в ту же секунду ловко перекинула ногу, используя инерцию падения, оказываясь сверху. Мои колени жестко зафиксировали его бедра по бокам, лишая возможности перевернуть меня. С победным, шипящим выдохом я наклонилась и прижала его запястья к подушке по бокам от головы, сцепив пальцы замком. Холодная металлическая пряжка его часов неприятно впилась мне в кожу предплечья, но я лишь сильнее навалилась сверху.

В моих глазах плескался чистый, пьянящий азарт, подогреваемый неделями ожидания, сухим голодом и злостью на эту чертову Германию. Я смотрела на него сверху вниз, изучая раскрасневшееся лицо, приоткрытые губы и то, как часто дергается жилка на его шее.

— Сегодня я руковожу процессом, милый, — промурлыкала я низким, вибрирующим голосом, который сама едва узнала. Я чуть сильнее надавила коленями на его пах, обозначая границы власти, и заглянула ему прямо в глаза с такой дерзкой уверенностью, от которой у него в темных зрачках мгновенно потемнело всё вокруг. Там вспыхнул опасный огонек первобытного вызова — смесь раздражения от проигранной позиции и дикого, сводящего с ума возбуждения. Он ненавидел быть ведомым, и именно поэтому сейчас смотрел на меня так, будто хотел сожрать прямо вместе с одеялом.

Он даже не попытался сопротивляться — напротив, демонстративно расслабил руки под моим весом, полностью позволяя мне удерживать его. Том лишь откинулся затылком на скомканные подушки, позволив губам растянуться в ленивой, хищной и чертовски предвкушающей улыбке, и добровольно отдал всю инициативу в мои руки. В его темном взгляде читалось абсолютное, густое наслаждение — он с тяжелым, жадным интересом следил за каждым моим движением, словно уверенный в своей силе хищник, который намеренно позволил охотнику подойти ближе, разрешая делать с собой абсолютно всё.

Я начала медленно, мучительно и дразняще медленно расстегивать пуговицы на его рубашке, намеренно затягивая каждое движение, смакуя каждую секунду. Кончики моих пальцев слегка подрагивали — вовсе не от страха или робости, а от пьянящего, оглушающего осознания абсолютной власти над этим опасным мужчиной, который сейчас безраздельно принадлежал мне. Распахнув темную ткань и откинув ее в стороны, я с жадным наслаждением обнажила его рельефное, пышущее обжигающим жаром тело, заново изучая взглядом каждый шрам и каждую чернильную линию знакомых до боли татуировок.

Когда на нем не осталось ничего, кроме темных боксеров, я, не торопясь, наклонилась еще ниже. Мои губы накрыли его рот — сначала мягко, почти дразняще, пробуя на вкус и впитывая его сбитое дыхание, а затем, не выдержав нарастающего напряжения, перенесли влажный, требовательный поцелуй на горячую кожу волевой челюсти. Медленно спускаясь ниже, к сильной шее и гулко бившемуся в лихорадочном ритме пульсу, я оставляла едва заметные, но горячие отметины. Кончиком языка вырисовывая сложный рельеф напряженных мышц, я задерживалась губами на каждой черной линии тату, покрывавших его торс, словно заново запечатлевая в памяти каждый миллиметр этого родного тела.

— Я так скучала, — промурчала я прямо над его кожей, срывая с губ горячий, прерывистый шепот, и медленно, дюйм за дюймом, стала опускаться еще ниже — к твердому, как сталь, прессу и дальше, в этот сладкий плен безумия, где уже не существовало никаких запретов и правил.

Воздух в полутемной спальне мгновенно стал густым, спертым и невыносимо раскаленным, наполнившись терпким запахом мужской кожи, дорогого парфюма и тем самым первобытным, животным напряжением, которое тяжелым грузом копилось все долгие недели нашей разлуки. Под моими ладонями и губами его мускулистое тело крупно дрожало — Том, привыкший всегда и везде контролировать каждый свой шаг, каждую эмоцию и каждую ситуацию, сейчас лежал совершенно неподвижно, закинув сильные руки за голову и сцепив пальцы в замок, полностью и безраздельно подчиняясь моим медленным, сводящим с ума движениям. Но в этом его молчаливом, добровольном повиновении не было ни капли слабости; напротив, в его потемневших от зашкаливающей жажды глазах плескалось такое дикое, необузданное, собственническое пламя, что у меня самой подкашивались ноги и перехватывало дыхание от осознания того, что я творю с ним.

Каждое мое прикосновение, каждый поцелуй и вздох были сейчас дерзким вызовом, сладкой местью за все дни тоскливого одиночества и немым, но кричащим признанием в том, как сильно я сгорела по нему дотла. Я физически чувствовала, как под моим языком и горячими губами его смуглая кожа покрывается плотными мурашками, как срывается с его пересохших губ тяжелый, сдавленный, животный стон, когда мои короткие ногти едва ощутимо, но требовательно царапают чувствительную кожу на его напряженных бедрах.

Он больше не выдержал.

В один резкий, молниеносный момент, когда сопротивляться этому нарастающему безумию стало уже физически невозможно, Том перехватил инициативу с абсолютной, почти хищной точностью. Его сильные, широкие руки легли мне на талию, пальцы горячо впились в кожу с такой подавляющей силой, что на ней неминуемо должны были остаться багровые следы, и в следующее мгновение я оказалась прижата спиной к смятому матрасу. Весь привычный мир перевернулся с ног на голову в одно мгновение.

Теперь сверху был он — тяжело дышащий, с растрепанными темными волосами, упавшими на лоб, диким, потемневшим блеском в глазах и хищной, голодной усмешкой на искривленных губах.

— Ну всё, доигралась, бунтарка, — хрипло, сорванным от жажды голосом выдохнул он прямо мне в губы, прежде чем безжалостно накрыть их жестким, требовательным поцелуем, в котором смешались всё наше накопившееся отчаяние, вся сжигающая страсть и этот долгожданный, вырванный зубами у судьбы финал.

Его губы обрушились на мои с жадностью голодного зверя, дорвавшегося до добычи, стирая последние остатки слов, здравого смысла, осторожности и рассудка. В этом поцелуе не было места нежности — только дикая, злая, жизненно необходимая потребность доказать друг другу, что всё происходящее абсолютно реально, что разделявшие нас холодные километры и долгие недели фальшивого спокойствия наконец-то сгорели дотла.

Я задохнулась от этого удушливого напора, судорожно вплетая пальцы в его влажные пряди, царапая короткими ногтями кожу на затылке и с жадностью втягивая его в наш общий, безумный ритм. Каждый удар, каждое движение были как мощный разряд тока — резкие, глубокие, выбивающие из легких весь остаток воздуха и заставляющие напрочь забыть собственное имя.

Мы крушили эту ночную тишину, превращая спальню в настоящее поле боя наших сметенных к чертям запретов. Хлопковые простыни с треском слетали с краев матраса, сбиваясь в плотные, раскаленные узлы под нашими дрожащими телами. Я извивалась под его тяжестью, захлебываясь собственными полусдавленными криками, вцепляясь зубами в его крепкое плечо, чувствуя на губах соленый привкус пота и металла, и каждой клеточкой кожи впитывала каждый его судорожный, горячий вздох. В этом исступленном хаосе больше не существовало ни прошлого с его липким страхом перед мамой и чужими глазами, ни будущего, которое грозило рухнуть в любую секунду. Были только мы — переплетенные намертво, обезумевшие и сгорающие в этом первобытном пожаре, который уже никому и никогда не суждено было потушить.

Когда буря наконец начала стихать, оставляя после себя лишь мелкую дрожь в уставших мышцах и звенящую, оглушающую пустоту в голове, мы обессиленно рухнули рядом на растерзанные, сбившиеся в ком простыни.

Том тут же, по привычке, инстинктивно притянул меня к себе, укладывая мою щеку себе на грудь так, чтобы я отчетливо слышала, как бешено, наотмашь колотится его сердце под влажной от пота кожей. Его сильная рука медленно, лениво и успокаивающе скользила по моему плечу, кончиками пальцев очерчивая хрупкую линию ключиц, а губы уткнулись в растрепанные волосы.

— Ну что, — тихо, сорванным хрипом прохрипел он в темноту комнаты, нежно целуя меня в макушку и криво улыбаясь, хотя в глубоком голосе все еще отчетливо звучали тяжелые отголоски недавней бури. — Все еще хочешь морально к чему-то там готовиться?

Я сильнее прижалась к его горячему, пышущему жаром телу, прикрыла тяжелые веки и, чувствуя, как по усталым губам расползается слабая, но абсолютно счастливая улыбка, лениво покачала головой.

— Заткнись, Том, — прошептала я едва слышно, уже проваливаясь в теплую, спасительную темноту. — Просто заткнись.

Но стоило мне перевернуться на бок, подтягивая край тяжелого одеяла повыше к плечам, как сон мгновенно испарился. Я с новым, ленивым и острым любопытством уставилась на него снизу вверх. Мертвенно-бледный свет от уличных фонарей пробивался сквозь полупрозрачные тюлевые занавески, выхватывая в густом полумраке резкие, точеные черты его лица и затаившиеся в уголках глаз тени.

— Ну, рассказывай, — протянула я, хитро прищурившись и легко, почти невесомо проводя ногтем по его горячей груди. — Как поездка? Как вообще дела? И... как Билл?

Том резко вскинул темные брови вверх, а на его губах заиграла скептическая, насквозь пропитанная сарказмом улыбка. Он покосился на меня с прищуром, в котором читалось прекрасно знакомое мне лукавство.

— Ты смотри, какое у нас вдруг внезапно проснулось искреннее семейное любопытство, — хмыкнул он, лениво зарываясь пальцами в мои волосы и перебирая пряди.

Я тут же закатила глаза, чувствуя, как к щекам приливает горячий румянец от его шпильки, и поспешила оправдаться, легонько, но ощутимо толкнув его кулаком в широкое плечо.

— Да я просто интересуюсь, чем вы там вообще занимались без меня, — пробормотала я, смущенно отводя взгляд к окну. — Имею полное право знать, как поживают мои дорогие, черт бы их побрал, родственники.

Том тихо, грудным вибрато усмехнулся, явно забавляясь моим смущением, и отрезал коротко, безапелляционно, без единого шанса на отступление:

— Вот сама у него завтра и спросишь. У нас вообще-то семейный ужин.

От этого простого, брошенного так буднично слова внутри меня всё мгновенно похолодело, а хрупкая, выстраданная иллюзия ночной безопасности разлетелась вдребезги. Я резким, пружинистым рывком выпрямилась на кровати, чувствуя, как последние остатки недавней дрёмы испаряются в один миг, оставляя в венах чистый, звенящий адреналин.

— Что? — выдохнула я, уставившись на него во все глаза и напрочь отказываясь верить собственным ушам. — Как... уже завтра?!

Том спокойно кивнул, ни на секунду не разделяя моего нарастающего панического ужаса, и лениво, с хрустом потянулся на смятой подушке, демонстрируя возмутительное спокойствие.

— Да, представь себе. Завтра вечером, — невозмутимо отозвался он. — И кстати, гениальный вопрос на засыпку: ты хоть какие-нибудь подарки для них приготовила, или мы снова будем делать вид, что лучшего подарка, чем твое прекрасное присутствие, судьба человечеству еще не выдавала?

От этого издевательского тона меня чуть не хватил инфаркт. Я задохнулась от волны праведного возмущения и с психу запустила в его самодовольную, ухмыляющуюся физиономию первой попавшейся под руку декоративной подушкой.

— Какие, к черту, подарки?! — взвизгнула я, хватаясь обеими руками за голову в полном, абсолютном отчаянии. — Том, я последние недели только и делала, что закрывала долги по гребаным экзаменам в универе и пыталась не сойти с ума от одной лишь мысли о вашем возвращении! Какой гений вообще способен думать о сувенирах и ленточках в таком состоянии?!

Том с раздражающей, отточенной ловкостью фокусника поймал летящую в него подушку одной рукой, даже не сменив своего ленивого, насквозь издевательского выражения лица. Он лишь хмыкнул, глядя на меня сверху вниз с нескрываемым, чисто братским ехидством.

— Ну, знаешь, заботливая дочка и любящая сестра обычно заранее задумываются о рождественских подарках, — протянул он, демонстративно закладывая массивные руки за голову. — А теперь просто представь лицо Билла, когда он торжественно вручит тебе свою красивую коробку с сюрпризом, а ты будешь стоять перед ним с абсолютно пустыми руками и честными, полными дикой паники глазами.

— Заткнись, — глухо стонала я, падая лицом обратно на подушку и с головой зарываясь в теплое, пахнущее им одеяло. — Ненавижу тебя. Какой же ты всё-таки урод, Каулитц.

— Зато твой любимый, — донесся до меня его бархатный, насквозь пропитанный неприкрытым издевательством шепот, после чего тяжелая, теплая рука уверенно легла мне на бедро, легко и привычно притягивая ближе к его пышущему жаром телу. — Спи давай, бунтарка. Утром что-нибудь сообразим. В крайнем случае скажем, что я купил всё от нас двоих.

Я резко вынырнула из-под одеяла, сверкнув на него ранеными, но сердитыми глазами из густого ночного полумрака, и энергично ткнула указательным пальцем ему в рельефную грудь.

— Даже не смей так говорить, Том, — жестко отчеканила я, инстинктивно скрещивая руки на груди. — Иначе весь твой гениальный спектакль в стиле «у нас всё под контролем и мы одна дружная семья» рухнет в первую же минуту. Если ты заявишь, что мы выбирали подарки вдвоем, Билл расколет нас на раз-два — ты же прекрасно знаешь его въедливость, он унюхает любую фальшь за километр. Так что забудь.

Я демонстративно отвернулась, укладываясь на самый край огромной кровати и натягивая одеяло строго до подбородка, но ровно через секунду не выдержала и снова злобно зыркнула на него через плечо с едкой, вызывающей ухмылкой.

— А вместо того чтобы умничать тут про чужие сувениры, попробуй лучше прямо сейчас потренировать взгляд занудного, правильного старшего братца, ладно? — язвительно бросила я, прищурившись. — Тебе завтра этот образ ой как пригодится, чтобы не спалиться перед мамой.

Том на долю секунды замер, глядя на меня в упор с темным, маслянистым блеском в глазах, а затем издал короткий, глубокий смешок, который тут же сорвался на хриплое, утробное фырканье. Он резко приподнялся на локте и, с комичным усердием состроив самую преувеличенно-правильную, до тошноты занудную физиономию, на какую только был способен, смерил меня тяжелым, насквозь фальшивым «воспитательным» взглядом образцового родственника.

— Так, Леа, прекращай паясничать и марш спать, — издевательски протянул он, мастерски копируя те самые гнусные, менторские интонации Билла, от которых у меня обычно неистово чесались руки. — Поведение совершенно недостойное студентки уважаемого университета. Завтра утром встаем спозаранку, едем в центральный молл, лихорадочно скупаем дежурный набор бесполезной сувенирной макулатуры, и чтоб на этом проклятом ужине ни единый мускул на твоем лице не дрогнул. Ясно тебе, бунтарка?

Я закатила глаза к потолку, но уголки губ всё же предательски дрогнули, расплываясь в слабой, невольной улыбке. Липкое, удушливое напряжение, еще минуту назад сковывавшее ребра ледяным обручем, понемногу отступало, растворяясь в этом едком, привычном для нас двоих сарказме.

— Потрясающе, Каулитц, — буркнула я, устраиваясь поудобнее на своей подушке и натягивая теплое одеяло до самого подбородка. — Тебе бы в драматическом театре трудиться. Срочно выдайте этому мальчику «Оскар» за лучшую роль добропорядочного гражданина и образцового брата года.

— Спать, — коротко, но уже бесконечно мягко бросил он, наваливаясь всем массивным телом сзади, накрывая меня своей тяжелой, надежной рукой и намертво притягивая вплотную к себе, так что его обжигающе-горячее дыхание тут же защекотало чувствительную кожу на затылке. — А завтра разберемся со всем остальным.