Семейные узы

Рассвет за окном пробивался сквозь плотные шторы тусклым, сероватым светом, вгоняя в комнату прохладу нового дня.

Я проснулся рано — непривычно рано для человека, который лег под утро и чья голова гудела тяжелым, липким похмельным гудом, а тело словно налилось свинцом. Я лежал на боку, не шевелясь, боясь нарушить хрупкую тишину комнаты. Леа до сих пор прижималась ко мне всем телом во сне, бессознательно и доверчиво уткнувшись лицом в мою грудь. В этом утреннем свете, абсолютно лишенном ночного адреналина и пьяного угара, всё казалось пугающе, осязаемо реальным. Я смотрел на её расслабленные черты лица, на едва заметные тени под глазами, на то, как легко вздымалась её грудь под моей старой серой футболкой, и чувствовал, как внутри поднимается странная, щемящая волна.

Мы перешли черту. Ту самую черту, которую сами же методично чертили месяцами, прячась за иронией, уколами и чужими играми. И теперь пути назад действительно не существовало.

Я осторожно, стараясь не потревожить её сон, медленно высвободился из её объятий, убирая руку из-под тяжелой пряди волос. Каждое движение отзывалось тупым напряжением в мышцах. Накинув джинсы, я задержался у кровати, бросив на неё долгий, пронзительный взгляд. В груди нарастало липкое, грызущее беспокойство: что она почувствует, когда откроет глаза? Не возненавидит ли меня за эту ночь? Не решит ли сбежать?

На тумбочке лежал блокнот. Я взял ручку и быстро, сбивчивым почерком набросал на клочке бумаги пару строк, отчаянно пытаясь вложить в них хоть каплю той уверенности, которой у меня сейчас не было:

«Не стал смущать тебя своим присутствием. Увидимся вечером».

Оставив записку прямо рядом с её заблокированным телефоном, я накинул куртку, бесшумно повернул замок входной двери и выскользнул из квартиры в прохладное утреннее никуда, оставляя за спиной всё то, что уже невозможно было исправить.

Дорога от городской квартиры до загородного дома пролетела как в тумане — меньше часа по полупустым утренним шоссе, пока город только начинал просыпаться. В тесном салоне машины отчаянно и тяжело висел въевшийся за ночь запах горького табака, озона и её парфюма, смешанного с моим собственным. Каждая миля отдавалась глухим пульсом в висках, а в голове назойливой мухой крутилась одна и та же липкая мысль: как именно Билл встретит меня? Знал ли он уже о той проклятой голосовой почте, которую Леа оставила на его автоответчике? Я отчаянно надеялся застать его врасплох, проскользнуть незаметно или хотя бы опередить бурю, которая неизбежно должна была разразиться.

Но Билл не спал. Судя по всему, он не сомкнул глаз за всю ночь.

Когда я бесшумно отпер тяжелую входную дверь и переступил порог просторной прихожей особняка, в нос ударил затхлый запах остывшего кофе и абсолютной, звенящей тишины. Билл стоял у кухонного острова в абсолютно мятой, застегнутой наперекосяк рубашке, с чашкой горького напитка в дрожащих пальцах. Его лицо было бледным до синевы, глаза — воспаленными, красными от бессонницы и слёз, а вокруг него витало такое плотное, осязаемое, наэлектризованное напряжение, что казалось, воздух в комнате можно резать ножом. Он уже всё знал. Или, по крайней мере, чувствовал каждой клеткой своего издерганного организма.

Билл даже не повернулся на звук моих шагов, когда я вошел на кухню. Он медленно, с какой-то механической обреченностью поставил чашку на столешницу и вцепился в белый камень побелевшими, сведенными судорогой пальцами так, будто это был единственный способ удержать рушащийся мир. И только после этого он медленно поднял на меня пустой, лихорадочный, безумный взгляд.

— Где ты был всю ночь, Том? — его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в этой обманчивой тишине отчетливо, до звона в ушах звенел натянутый металл, готовый в любую секунду сорваться на сокрушительный крик.

Я судорожно сглотнул вязкую слюну, стянул с плеч тяжелую куртку и бросил её на спинку стула, изо всех сил стараясь выглядеть максимально лениво, равнодушно и небрежно, хотя внутри всё моё существо подобралось тугой, звенящей струной, готовой лопнуть от малейшего лишнего движения.

— В городе, Билл, — бросил я через плечо с напускным зевком, направляясь к холодильнику за ледяной водой. — Я же говорил. Просто воздухом дышал.

Билл резко сорвался с места. В два широких шага преодолев разделявшее нас пространство, он преградил мне путь к холодильнику, вплотную врезавшись взглядом в мои глаза. Он сканировал меня с маниакальной, почти безумной точностью — цеплялся за каждую мелочь, за слегка помятый вид, за небрежно расстегнутый воротник рубашки, за этот неуловимый, изменившийся воздух, который словно вибрировал вокруг меня. Его внутренний радар, натасканный на годы жизни со мной, улавливал малейшее микродвижение, каждую новую деталь в моем поведении, отчаянно пытаясь сложить из разрозненных кусков единый пазл, который я изо всех сил старался замазать глумливой маской.

Но я не собирался облегчать ему задачу. Ни единым вздохом, ни одним лишним морганием.

— Не притворяйся, что тебе есть до этого дело, — хмыкнул я, демонстративно отводя взгляд в сторону.

— Не смей со мной так разговаривать! — Билл вскинул руку, резко и зло хватая меня за воротник рубашки. Ткань натянулась, а его голос сорвался на злой, сдавленный хрип, полный подавленной истерики. — Ты думаешь, я идиот?! Ты думаешь, я не слышал то сообщение, которое она оставила мне на автоответчике?! Ты слишком часто стал ночевать вне дома, а сегодня заявляешься домой с таким видом... будто забрал всё, что хотел! Где она, Том?! Ты был у неё?! Вы провели эту ночь вместе?!

Его истерика была предсказуемой до тошноты. Вся эта жгучая ревность, густо замешанная на панике собственника и чувстве вины, выплёскивалась наружу в самом чистом, нефильтрованном виде.

Я не стал вырываться. Любое резкое движение выдало бы напряжение, сковавшее мышцы. Я просто медленно опустил глаза на его дрожащие пальцы, вцепившиеся в мою одежду, а затем спокойно, с изрядной, почти издевательской долей циничной насмешки посмотрел ему прямо в зрачки.

— Ты бредишь, Билл, — произнес я ровно и чеканя каждое слово с абсолютной, железобетонной невозмутимостью, в которую самому почти хотелось поверить. — Серьезно, завязывай со своей паранойей, она уже начинает переходить все границы.

Его пальцы на секунду замерли на моей груди. Хватка ослабла.

— Что?.. — выдохнул он, совершенно сбитый с толку моим железобетонным спокойствием и наглостью.

— Да то, — я лениво перехватил его запястье своими пальцами и брезгливо, но без лишней агрессии оттолкнул его руку от своего воротника, показательно поправляя замятую ткань. — Забрал Леа со студенческой вечеринки, привез в квартиру и уложил спать.

Я сделал паузу, позволяя этому наглому вранью медленно улечься в его затуманенном ревностью, издерганном мозгу, и тут же добавил с издевательской, ядовитой жалостью в голосе:

— Она так накидалась паленого алкоголя, что её выворачивало наизнанку. Я еще полночи просидел с тазиком у её кровати, вытирая ей лоб, пока твоя «независимая девочка» рыдала в подушку и звала своего любимого старшего братца. Так что расслабься, герой. Ничего романтичного в этой ночи не было. Меня тошнило от этого цирка не меньше, чем её.

Билл пошатнулся назад, отступая на шаг, словно от физического удара под дых. На его лице в тусклом свете кухни отразилась сложнейшая гамма разрушительных эмоций — от яростного, слепого недоверия до болезненного, цепляющегося за соломинку облегчения, в которое ему безумно, отчаянно хотелось поверить, но которое всё равно оставляло после себя жгучие, неразрешимые сомнения.

Он молчал, тяжело и часто дыша, широко раскрытыми глазами пытаясь найти хоть малейшую трещину, хоть один фальшивый изгиб в моем фасаде.

Но я держал лицо идеально.

Билл опустил руки, тяжело сглотнув, но в его расширенных, лихорадочно блестящих глазах не осталось и следа прежней спесивой уверенности. Внутри него всё еще бушевал этот дикий, неуправляемый шторм из ревности, страха и липкого чувства вины. Он судорожно потер ладонью лицо, с силой проводя пальцами по щекам и глазам, словно отчаянно пытаясь стереть с себя остатки этого ночного кошмара, а затем резко, с вызовом вскинул подбородок.

— Мне нужно поехать к ней, — выдохнул он, и в его сорванном голосе прозвучало упрямое, не терпящее возражений требование, пропитанное паникой. — Мне нужно с ней поговорить, Том. Лично. Выяснить всё до конца, расставить чертовы точки над «i» и извиниться за весь этот ад, в который я её загнал. Я не могу просто сидеть здесь, запертым в этих стенах, и ждать, пока она задохнется там одна.

Я замер у проклятого холодильника, чувствуя, как внутри всё тело напряглось тугой, звенящей стальной струной. Ехать туда сейчас — после всего, что между нами произошло этой бессонной ночью, после того, как Леа только-только начала выдыхать и оттаивать, — означало только одно: Билл со своими вечными нравоучениями, спасательным комплексом мученика и показным раскаянием в два счета разнесет в щепки тот хрупкий лед, который мы только что с таким трудом заново выстроили.

Я резко захлопнул дверцу холодильника, глухим ударом отрезая ему любой мысленный путь к отступлению.

— Никуда ты не поедешь, Билл, — бросил я ледяным, отрезающим тоном, чеканя каждое слово.

Он опешил, качнувшись назад, и с открытой ненавистью вскинул на меня потемневший взгляд.

— Что ты сказал?! Какого черта ты мне ука...

— А какого черта ты вообще лезешь туда снова?! — я перебил его на полуслове, резко шагнув вперед и вкладывая в голос всю ту ядовитую, отрезвляющую жесткость, которая безотказно работала против его благородных, но разрушительных порывов. — Ты думаешь, ей сейчас нужны твои сопливые извинения? Думаешь, она сидит там в одиночестве и мечтает услышать очередную порцию твоих правильных речей о том, как «так будет лучше для всех нас»?!

Билл судорожно открыл рот, собираясь возразить, но я не дал ему и шанса вставить хотя бы звука, наступая на него морально и физически.

— Она только что начала приходить в себя, Билл, — продолжил я тише, но с такой убийственной, тяжелой силой, что он буквально захлебнулся воздухом на вдохе. — Она только начала дышать и успокаиваться, пытаясь хотя бы на секунду перестать думать о тебе и о той глухой стене, которую ты вокруг неё выстроил. А ты что хочешь сделать? Снова припереться туда и разбередить эту свежую рану? Опять разорвать всё в клочья своими собственными руками, просто чтобы в конце успокоить свою чертову совесть?!

Я остановился в шаге от него, глядя ему прямо в душу, в самую глубину его растерянных глаз, и нанес контрольный удар:

— Какой же ты, к черту, брат после этого?

Билл опешил. На секунду в просторной кухне повисла настолько звенящая, мертвая тишина, что сквозь толстые стены отчетливо было слышно, как за окном гудит ранний августовский ветер, гоняя по двору серую пыль.

Его лицо исказилось от резкой, пронзительной боли, а в расширенных зрачках на миг промелькнуло чистое, незамутненное, детское отчаяние — мои слова ударили абсолютно точно в цель, в самое уязвимое, гниющее место его совести, задев за самое живое. Он качнулся назад, отступая на шаг, словно от физического, ощутимого пинка под дых, и судорожно, до побеления фаланг вцепился пальцами в гладкий край кухонного стола. Весь его показушный боевой настрой, вся эта паническая, слепая спешка рассыпались в прах в один единственный момент, столкнувшись с железобетонным, неоспоримым аргументом, против которого у него банально не нашлось ни единого контраргумента.

Он молчал. Тяжело, со свистом и часто дыша, сжимая челюсти с такой нечеловеческой силой, что на исхудавших скулах отчетливо ходили желваки. Внутри него в эту секунду шла жестокая, видимая невооруженным глазом борьба: дикое, собственническое желание сорваться, примчаться к ней и забрать силой сталкивалось со страшным, парализующим осознанием того, что он действительно сделает только хуже. Что каждое его появление, каждый его испуганный взгляд — это очередной разрушительный удар по её и без того израненным, обнаженным нервам.

— Ты... — выдохнул он наконец, и его надломленный голос жалко, хрипло сорвался, превращаясь в шепот. — Ты чертовски прав, Том. Во всём прав.

Он обессиленно опустил плечи, словно с них разом свалился непосильный груз, и медленно отвернулся к панорамному окну, за которым безрадостно серело холодное утреннее небо. Вся его сгорбленная фигура в этот момент излучала такую глубокую, осязаемую тоску и абсолютное одиночество, что мне на долю секунды стало почти физически тошно от осознания того, как цинично и ловко я только что манипулировал его чувством вины. Но останавливаться, давать заднюю или пытаться сдать назад было уже поздно. Машина завертелась.

— Вот именно, — бросил я уже значительно мягче, сбавляя обороты, отходя в сторону и направляясь к массивной деревянной лестнице, ведущей наверх, в тишину спален. — Оставь её в покое, Билл. Дай ей время. Хоть раз в жизни сделай то, что действительно нужно ей, а не твоим собственным страхам и эгоизму.

Я тяжело поднялся по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом за моей спиной остается тяжелое, гулкое эхо нашего разговора. План сработал безупречно. Я выиграл для нас время, отсрочил катастрофу. Но под ребрами настойчиво и противно скреблось липкое предчувствие: эта хрупкая тишина не продлится долго. Рано или поздно правда выплывет наружу, вскроется во всей своей красе, и тогда наш тщательно выстроенный, фальшивый мир рухнет окончательно, погребя под своими обломками нас обоих.

Я зашел в свою комнату, захлопнул дверь, рухнул на широкую кровать прямо в одежде и, уставившись пустым взглядом в светлый потолок, зажмурился.

В наступившей темноте перед внутренним взором тут же вспыхнуло её лицо — бледное, с размазанной помадой, испуганное в первые секунды, а следом другое — то самое, когда она смотрела на меня на тех проклятых, смятых простынях. Каждое её слово, каждый судорожный, горячий вдох у моего уха, каждый хрупкий звук её голоса въелись в память намертво, раскаленным железом выжигая любые попытки выбросить это из головы.

Мы сделали это. Мы переспали, черт возьми. Трахнулись, блять. И мне это сука понравилось так сильно, что от одной этой мысли под ребрами всё заходилось в диком, лихорадочном экстазе, тут же сменяющемся ледяным липким страхом.

Я резким, срывным движением поднялся с постели и побрел в ванную, шатаясь, будто после хорошего удара под дых, и включив воду на максимум. Горячие, почти обжигающие струи душа с силой ударили по напряженным плечам, пытаясь смыть липкие, осязаемые остатки этой безумной бессонной ночи, но я-то знал: смыть из головы то, что крутилось там на жестоком, бесконечном повторе, было абсолютно невозможно. Я стоял под упругими потоками воды, уперевшись обеими ладонями в холодную, покрытую конденсатом кафельную стену, и думал только о ней. О Леа.

Она была хрупкой, надломленной до звона в костях, отчаянно и жалко пытающейся казаться холодной, неприступной «дьяволицей», но на деле — брошенной, растоптанной и оставленной всеми нами на произвол судьбы. И я помнил каждую, даже самую мелкую секунду той ночи. Помнил, как она дрожала в моих руках, словно птица на ветру, как вплетала пальцы в мою одежду с такой силой, будто я был её последним спасательным кругом в открытом океане, как вымаливала этот поцелуй, стирая грань между нами раз и навсегда.

Но в самом центре живота отчаянно, тошнотворно сосал неприятный, ледяной узел от одной простой, не дающей покоя мысли: а что она вообще вспомнит из этого бреда, когда окончательно протрезвеет?

Мы ведь действительно трахнулись, пока она была пьяна в хлам. Черт возьми, я же прекрасно это осознавал, чувствовал этот спиртовой дух, видел её затуманенный взгляд. Как бы я ни пытался оправдать себя перед самим собой, как бы ни убеждал, что это была искра, назревавшая месяцами, что между нами буквально искрило от каждого взгляда — факт оставался фактом, холодным и беспощадным: она была на эмоциональном дне, на пределе человеческих возможностей, залитая дешевым алкоголем после кошмарной, добивающей её вечеринки.

А я просто воспользовался этим. Сорвался. Поддался этому черному, удушливому соблазну, который душил меня изнутри все эти долгие месяцы, пока я наблюдал со стороны.

И теперь меня изнутри методично, по сантиметру подтачивал парализующий, животный страх. Что, если утром она очнется в моей мятой футболке, придет в себя, посмотрит на меня с диким, нескрываемым ужасом и брезгливым отвращением? Что, если она молча вышвырнет меня из своей квартиры, закроется наглухо на все замки и решит единственно правильное в её положении: что я просто гнусно воспользовался её минутным опьянением и слабостью? Эта жгучая мысль жгла почище раскаленного металла, прижатого к голой коже. Я был готов пойти войной против кого угодно — хоть против всего мира, хоть против собственного брата, — но потерять её вот так, испугать, превратиться в её глазах в очередного монстра, который просто поимел её на дне... от этой перспективы внутри всё сжималось в мертвый, ледяной ком.

И тут же рядом, сдвоенным, сокрушительным ударом по мозгам била вторая мысль — о Билле.

Я любил своего брата. Как бы мы ни цапались из-за каждой мелочи, как бы ни сходили с ума от собственных проклятых амбиций, эгоизма и взрывных характеров, он был моей кровью, моей половиной. Мы прошли сквозь всё дерьмо этого сраного мира рука об руку. И сейчас я стоял под этим гребаным душем, отчетливо, до тошноты осознавая: я только что посмотрел ему прямо в глаза и солгал. Нагло, цинично, глядя в зрачки человеку, который доверял мне больше всех на свете, я отмазал себя идеальной, гладкой ложью про «тазик и пьяную девчонку».

Я вынужден был лгать ему каждый раз, когда открывал рот. Каждое брошенное слово о том, что «ничего романтичного не было», отдавалось во мне мерзким, ржавым, металлическим привкусом во рту, от которого хотелось выблевать собственные внутренности. Я предал его доверие самым грязным, подлым образом, на который только был способен.

Но самое страшное, самое разрушительное и безумное во всей этой истории заключалось в том, что... я не мог ничего с собой поделать. Ни-че-го.

Даже сейчас, прекрасно осознавая всю глубину пиздеца, зная, какую невыносимую боль я причиню Биллу, если эта правда всплывет наружу; понимая, какой это сумасшедший, самоубийственный риск — я бы ни за что на свете не переписал ту ночь. Если бы мне прямо сейчас дали шанс отмотать время назад на несколько часов, я бы сделал ровно то же самое, слово в слово, движение в движение. Взял бы её на руки, унес подальше от чужих глаз и глупых вопросов, прижал к себе так крепко, чтобы выбить из неё саму память о нем.

Я резко выключил воду. В ванной воцарилась звенящая, зловещая тишина, нарушаемая лишь капельками, срывающимися с кончиков волос. Я тяжело дышал, глядя на запотевшее, мутное зеркало перед собой, и в этот момент молил высшие силы только об одном: чтобы Леа проснулась сегодня утром с тем же безумным, срывающим тормоза пониманием, что пути назад больше нет. И чтобы она, черт побери, ни на секунду не пожалела о том, что впустила меня в свою рушащуюся жизнь.