Семейные узы

Вечеринка у старшекурсника была именно такой, какой её до тошноты клишированно описывают в молодежных фильмах: липкий от разлитого пива пол, к которому противно прилипали подошвы кед, забитая под завязку гостиная, где в густом тумане из сигаретного дыма и аромата дешевого вейпа дышать приходилось с трудом, и тяжелый, утробный бас, который вибрировал прямо в грудной клетке, отбивая такт собственному сбитому пульсу.

      Сначала я пыталась держаться особняком, создавая вокруг себя невидимый кокон из презрения ко всему происходящему. Я забилась в самый угол, прислонившись спиной к прохладной стене у импровизированной барной стойки — шаткого, покрытого царапинами кухонного стола, заставленного батареей липких пластиковых стаканчиков и дешевыми бутылками. Время от времени я машинально цедила из стакана холодный джин-тоник, чувствуя, как кислый алкоголь обжигает горло. С каждым новым глотком ледяная броня, которую я так старательно выстраивала в себе все эти два месяца одиночества, начинала опасно таять под натиском чужого безумия.

      — Эй, дьяволица! — над ухом неожиданно громко раздался чей-то веселый, перепивший голос.

      Я вздрогнула, выныривая из липких мыслей, и обернулась. Рядом со мной стояла девчонка с нашего факультета — кажется, вечно опаздывающая на лекции по социологии блондинка. Ее лицо было густо разрисовано зеленкой и блестками под зловещую ведьму, а в руке покачивался красный пластиковый стакан.

      — Ты чего стоишь здесь с таким лицом, будто на собственных похоронах? — хохотнула она, перекрикивая ревущие из колонок басы и хватая меня за запястье. — Мы сейчас идем танцевать! Пошли с нами, не кисни!

      Я посмотрела на неё — на эту искреннюю, абсолютно беззаботную улыбку человека, которого не грызли изнутри предательство и рухнувший мир, — и мне стало дико, чертовски завидно. Эта зависть полоснула по сердцу так резко, что я тут же молча схватила со стола второй полный стакан, почти залпом, до боли в зубах осушила его и коротко кивнула.

      — Погнали.

      Танцпол в гостиной оказался настоящим адом. В самом прямом, буквальном смысле этого слова. Я мгновенно оказалась в самом эпицентре духоты, где сотни потных, разгоряченных тел хаотично и судорожно двигались в липком полумраке под стробоскопы. Тяжелые басы били прямо по ушам, глуша любые мысли и превращая мозг в гудящую вату. Я танцевала отчаянно, яростно, почти агрессивно — так, будто пыталась выбить, вытрясти из себя этот чертов город, эту стерильную квартиру Тома, навязанные правила и это бесконечное, унизительное ожидание Билла. Я кружилась в этом безумном хороводе, фальшиво смеялась над какими-то идиотскими шутками незнакомцев, которые тут же вылетала из головы, и даже позволяла чужим грубым рукам на секунду касаться моей талии — лишь бы физически почувствовать: я еще здесь, я жива, я существую.

      — Эй, детка, ты сегодня просто огонь! — перекрикивая грохот динамиков, над самым моим ухом прорычал какой-то парень в пластиковой маске скелета.

      Я не отшатнулась. Я лишь резко откинула голову назад и рассмеялась в ответ — звонко, надрывно, с вызывающим над тихоокеанским цинизмом. Алкоголь уже вовсю хозяйствовал в крови, разгоняя по венам горячий липкий яд. Я бездумно пила всё, что мне подсовывали в этой суматохе: какие-то кислотные цветные шоты, приторные коктейли, от которых сводило зубы и жгло в груди. Каждая новая порция делала меня всё более «дьявольской», развязывая язык и стирая последние тормоза. Я громко болтала с девчонками, излишне эмоционально жестикулировала и взахлеб несла какую-то чушь про свою «новую свободную жизнь», приукрашивая факты так искусно, что в какой-то момент почти сама поверила в собственное вранье.

      Но под этим безупречным фасадом отвязной королевы вечеринки, глубоко внутри, уже поднималась тяжелая, темная, удушливая волна. С каждой сыгранной песней, с каждой минутой мысли о тех двух мужчинах, что остались где-то там — в тишине и молчаливом противостоянии, — становились невыносимее, острее. Том и Билл. Два полюса моего личного ада.

      Я стремительно начала терять берега. Мой смех сделался слишком громким и звенящим, движения — излишне размашистыми и резкими. Я с ужасом и восторгом чувствовала, как контроль ускользает сквозь пальцы, как ноги на высоких каблуках становятся чужими, ватными, но… черт возьми, мне это нравилось. Мне нравилось падать в эту пропасть.

      Душно. Воздуха катастрофически не хватало, грудь сдавило так, будто на нее наступили сапогом.

      — Мне нужно… мне нужно срочно проветриться, — оборвав себя на полуслове, бросила я девчонкам, которые уже задорно обсуждали следующий тур алкогольных коктейлей.

      Я с боем пробилась сквозь плотную, пахнувшую потом и дешевым алкоголем толпу к темному коридору, где было значительно тише. Густой воздух здесь оказался прохладным, он неприятно и резко холодил разгоряченную, липкую от танцев кожу. Я без сил прислонилась спиной к шершавой стене, крепко зажмурила глаза и в ту же секунду отчетливо поняла: звенящая тишина этого угла пугает меня в тысячу раз больше, чем грохочущая из гостиной музыка. Потому что в этой тишине, лишенной спасительного шума, немедленно всплыл он. Билл.

      Мои пальцы сами, помимо воли, впились в ткань клатча. Дрожащими, плохо слушающимися руками я нашарила в темноте смартфон. В голове неприятно шумело, реальность подернулась мутной, пьяной дымкой, и в этот критический момент сиюминутный импульс оказался сильнее любого разума и гордости. Я открыла список контактов и нажала на тот самый номер, к которому не прикасалась целую вечность — с самого первого дня этого кошмара.

      Долгие, тягучие, издевательские гудки. Каждый из них отдавался в висках ударом молота. Моё сердце бешено колотилось где-то в горле, всё еще отбивая ритм того баса, что доносился из закрытой гостиной.

      — Абонент временно недоступен или не может ответить… — равнодушный, бездушный механический голос автоответчика прозвучал как окончательный приговор.

      И тут меня сорвало с тормозов. Всё то, что я целые недели глушила сутками напролет, весь этот вымученный «хаос», который я так пафосно обещала сеять — всё это рухнуло в один миг, выплеснувшись в этот пьяный, сбивчивый, отчаянный монолог, который я наговаривала прямо в безликую пустоту его голосовой почты.

      — Билл? — мой голос прозвучал чужой, сорванный, с мерзкой хрипотцой, от которой мне самой стало тошно. — Это я. Хотя… какая к черту разница, кто я для тебя теперь, да? Ты же так этого хотел… так отчаянно жаждал этой мертвой тишины. Ну что ж, поздравляю, мистер совершенство, ты её получил.

      Я сделала судорожный, глубокий вдох, безуспешно пытаясь унять крупную дрожь в пальцах, но только сильнее вцепилась в корпус телефона.

      — Знаешь, я тут… я тут на дурацкой вечеринке. В этом дурацком костюме дьяволицы, который ты бы наверняка разнес в пух и прах за «полное отсутствие глубины и вкуса». Но мне плевать. Мне тут весело, Билл. Правда, чертовски весело. Вокруг полно людей, и никто из этих идиотов не пытается меня спасти от самой себя. Никто не читает мне нравоучительные лекции о безопасности. Здесь никто не врет мне прямо в глаза о том, кто я такая на самом деле.

      Я осеклась, запнувшись на полуслове, чувствуя, как к пересохшему горлу подступает удушливый ком. В полутемном коридоре было пусто, но из-за накатившей истерики казалось, что я разговариваю не с бездушным автоответчиком, а смотрю прямо в глаза Биллу — в его холодные, безупречные, «святые» глаза, полные неоспоримого превосходства.

      — Ты всерьез думал, что отправил меня в какую-то ссылку? — я горько усмехнулась, а по щекам помимо моей воли брызнули горячие, злые слезы. — Ты просто взял и выкинул меня на помойку, как какую-то старую вещь, которая перестала вписываться в твой стерильный интерьер. И знаешь, что самое уморительное во всем этом? — я нервно, надрывно рассмеялась, скользя спиной по холодной штукатурке. — Я справлюсь без тебя, придурок. Я прекрасно справлюсь, можешь даже не сомневаться. Подумаешь… какой-то там парень бросил.

      Я резко замолчала, до конца осознав то слово, которое только что слетело с моих пьяных губ. В голове на секунду зловеще прояснилось, и от этого осознания стало только больнее, тоскливее.

      — Ой, — протянула я, и в моем охрипшем голосе послышалась отчаянная, пропитанная ядом и самоиронией усмешка. — Я только что назвала тебя парнем? Какая же убогая ирония. Похоже, мне нужно вылить в себя еще литр этой дьявольской бормотухи, чтобы наконец окончательно забыть, кем ты был для меня на самом деле.

      Я резко сбросила вызов, не дожидаясь мучительных гудков, и маленький черный прямоугольник экрана, раскаленный добела, словно обжигающий уголек, выпал из моих ослабевших пальцев, глухо стукнув о потертый ковролин. Я стояла в кромешной темноте узкого коридора, чувствуя, как липкая пьяная пелена медленно отступает, уступая место ледяному, парализующему ужасу осознания. Я только что совершила самую глупую, самую унизительную вещь на свете. Теперь у него есть эта запись. Теперь этот холодный, педантичный черт точно знает, что я ни черта не справилась, что я не перевернула страницу, а все еще сижу на обочине своей разрушенной жизни и жду его звонка — жалкая, пьяная вдрызг, затерянная на чужой дурацкой вечеринке.

      Я судорожно зажала рот ладонью, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип, и, не оглядываясь назад, решительно шагнула обратно, в удушливый, слепящий свет шумной толпы. Обратного пути уже не существовало. Мост был сожжен дотла. Рано или поздно Билл нажмет на воспроизведение, услышит этот надломленный, пьяный голос — и я почти физически, на уровне подкорки ощущала, как где-то там, в его безупречном, стерильном мире, трескается по швам фасад показного равнодушия.

      Но у меня оставалась лишь доля секунды на эту рефлексию.

      Я прислонилась лбом к прохладной бетонной стене у выхода, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь унять клокотавший внутри пожар. В онемевших пальцах тут же заходился мелкой, нервной судорогой телефон, который я перед этим подняла с пола — мой единственный шаткий якорь, чудом уцелевший в этом эмоциональном шторме. В голове отчаянно гудело, реальность опасно кренилась набок, когда холодный экран вдруг резко вспыхнул в темноте, заходясь требовательным, визгливым жужжанием.

      Том.

      Три пропущенных вызова. Четыре непрочитанных сообщения подряд, прилетевших за последние две минуты. От каждого короткого, бьющего по нервам удара вибромотора мое сердце сначала пропускало удар, а затем испуганно застревало где-то в районе горла.

      «Ты где?»

      «Я зашел, тебя нет в поле зрения. Не делай глупостей, Леа».

      «Где тебя черт носит?»

      «Я иду за тобой. Стой, где стоишь, никуда не уходи».

      Я криво, с отчаянным пьяным вызовом усмехнулась, тыкая непослушными, онемевшими пальцами в холодный сенсор. Мне безумно хотелось отбрить его, набрать что-нибудь ядовитое, издевательское, полное фальшивого задора: «Я тут, папочка, танцую со своими демонами, хочешь присоединиться к оргии?» — но буквы в корявых строчках безбожно расплывались перед глазами, а пальцы казались чужими, ватными и совершенно бесполезными.

      В этот самый момент глухую, давящую темноту коридора разорвал резкий, ослепительный полосатый сноп света — тяжелая дверь в коридор распахнулась настежь, и в дальнем конце прохода вырос знакомый силуэт.

      Том.

      Он совершенно не походил на того расслабленного, слегка ироничного парня в мягкой домашней футболке, который всего пару часов назад неторопливо вез меня сюда на своей машине. В его темно-серых глазах, мгновенно выхвативших меня из полумрака — растрепанную, с размазанной по губам алой помадой, судорожно прижимающую к груди этот проклятый телефон, — полыхала такая тяжелая, ледяная, концентрированная ярость, что меня мгновенно отрезвило до болезненной судороги в коленях.

      Он не шел — он летел. Двигался быстро, бесшумно и хищно, с грацией загнавшего добычу зверя, который точно знает, что жертва больше некуда бежать.

      — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — его голос не повышался ни на тон, оставаясь тихим, обманчиво ровным, но в нем слышался глухой, зловещий рокот надвигающейся бури, способной снести всё на своем пути.

      Он оказался рядом всего в два огромных, быстрых шага, и его пальцы — горячие, железные, не допускающие возражений — больно, мертвой хваткой впились в мое обнаженное запястье, едва не переломав кости. Я судорожно вскинула подбородок, отчаянно пытаясь натянуть на лицо защитную маску наглости и показного равнодушия.

      — О-о, Том… ты всё-таки приехал, — я попыталась рассмеяться, но звук получился надрывным, фальшивым, мгновенно сорвавшись на жалкий, хриплый сип. — И где же твой безупречный «святой» братец? Опять сидит в кабинете, наводит идеальный порядок в своем особняке? Пытается лихорадочно смахнуть хоть пылинку со своей непогрешимой совести?

      Том полностью проигнорировал мою ядовитую насмешку. Одним резким, властным, отработанным движением он дернул меня на себя, грубо впечатывая спиной в прохладную, шероховатую бетонную стену и широким плечом надежно загораживая меня от любопытных глаз тех редких, пьяных гостей, что шатались по коридору. Его тяжелый взгляд скользнул вниз и упал на подсвеченный экран смартфона, где крупно горел активный, еще не сброшенный до конца статус — «Билл, исходящий».

      Он зажмурился на долю секунды, плотно сжав челюсти, и в этой короткой паузе было столько накопленного напряжения, что мне на миг показалось, будто воздух в узком пространстве между нами сейчас буквально разорвется от чудовищного перепада давления.

      — Ты всё-таки позвонила ему? — в его низком голосе звучала страшная, гремучая смесь неприкрытой угрозы и глухой, изматывающей до тошноты усталости. — Ты в самом деле решила, что это лучший способ закончить этот паршивый вечер? Леа, ты хоть на секунду представляешь, в какое глубокое дерьмо ты себя только что втянула этой идиотской выходкой?

      — Я просто… — я судорожно сглотнула вязкую, горькую слюну, чувствуя, как колени под черным платьем начинают предательски подгибаться. — Я хотела, чтобы он услышал, что он придурок!

      Том мгновенно перехватил меня за талию сильной рукой, не позволяя осесть по стене на грязный пол. Его хватка была жесткой, почти жестокой, не оставляющей ни единого призрачного шанса на сопротивление.

      — Пошли, — отрезал он железным тоном, не дожидаясь ни моего согласия, ни бессмысленных протестов.

      Он яростно сбросил с широких плеч свой тяжелый темный пиджак и сурово, с пугающей заботой накинул его на меня, плотно запахнув полы так, чтобы полностью скрыть мои обнаженные плечи и провокационный разрез платья — то ли пряча меня от чужих сальных, похотливых взглядов, то ли защищая самого себя от запретного соблазна. Он буквально поволок меня за собой к выходу, легко прорезая плотную толпу пьяных тел, которые инстинктивно шарахались в стороны, за версту чувствуя исходящую от него смертельную угрозу.

      Едва мы вывалились на темную, промерзшую ночную парковку, где резкий, сырой осенний воздух с размаху ударил в лицо, меня скрутило с такой силой, что в глазах потемнело. Я сдавленно застонала, вырвалась из его ослабшей хватки и, падая ладонями на еще теплый металл капота его машины, согнулась пополам — меня вывернуло наизнанку.

      Тело колотило крупной, неконтролируемой, лихорадочной дрожью. Том даже не поморщился и не брезговал — он молча, как скала, встал прямо за моей спиной, опустив тяжелые, надежные ладони на мои вздрагивающие плечи. Он просто удерживал меня на ногах, не давая рухнуть на асфальт, и молча, бесконечно терпеливо ждал, пока этот токсичный, отравленный алкоголем угар наконец отступит, оставляя после себя выжженную, гудящую пустыню в голове.

      Когда я наконец смогла с трудом выпрямиться, дрожащими пальцами стирая тыльной стороной ладони холодный пот и слезы со рта, Том решительно распахнул пассажирскую дверь машины.

      — Садись, — приказал он, и в этом коротком, брошенном сквозь зубы слове не осталось ни капли прежней иронии или сарказма. Только ледяная, жуткая, звенящая сосредоточенность. — Мы едем домой. И поверь мне, Леа, ты даже в страшном сне не хочешь представлять, какая чертова буря поднимется, когда Билл завтра утром прослушает то истеричное сообщение, которое ты ему сегодня оставила.

      Я молча, словно сломанная кукла, забралась на мягкое пассажирское сиденье, чувствуя себя абсолютно раздавленной в лепешку, пустой и выпотрошенной. Том с тяжелым выдохом обошел капот, с глухим стуком захлопнул свою дверь, резко повернул ключ в замке зажигания, и мощный многолитровый мотор взревел раненым зверем, срывая автомобиль с места и унося нас прочь, в слепой, безжалостный ночной мрак.

      Я украдкой, сквозь пелену усталости, скосила глаза на его жесткий профиль: резкие, рубленые скулы, челюсть сжата до побелевших бугорков на щеках, а пальцы вцеплены в кожаную оплетку руля с такой дикой силой, что кожа на костяшках казалась совсем белой и прозрачной, натянутой до предела.

      — Ты… злишься? — едва слышно, хрипло выдавила я, нарушая давящую, звенящую тишину салона, где пахло его тяжелым парфюмом и озоном.

      Он даже не повернул головы и не удостоил меня ответом. Вместо этого он лишь молча, с пугающей решимостью сильнее вдавил педаль газа в пол, увозя меня прочь от дешевых неоновых огней клуба, от липкого ночного позора и от того неотвратимого, холодного рассвета, за которым нас обоих ждал разъяренный, окончательно потерявший над собой контроль Билл.

      Дорога до дома тянулась в оглушительной, звенящей тишине, которую нарушал лишь глухой шелест шин по мокрому асфальту да тяжелое, прерывистое дыхание. Том вел машину жестко, нервно, дергано — будто пытался уйти от невидимого преследования или от той неизбежной реальности, которую я всего полчаса назад взорвала одним-единственным безрассудным звонком. Я глубоко вжалась в холодное пассажирское кресло, чувствуя, как остатки дешевого алкоголя окончательно превращают мысли в липкое, бессвязное месиво.

      Когда машина с резким визгом шин затормозила у нашего подъезда, Том даже не стал ждать. Он яростно отстегнул ремень безопасности, тяжелым шагом обошел капот и рывком распахнул мою дверь. В желтоватом свете тусклого уличного фонаря его лицо казалось высеченным из гранита — холодное, непроницаемое, до боли сосредоточенное. Он не произнес ни единого звука: молча перехватил меня за локоть и жестко, не оставляя выбора, буквально выдернул из салона.

      В квартире нас встретил густой, пропитавший стены полумрак и тяжелый, знакомый до последнего миллиметра воздух. Том с глухим, раскатистым стуком захлопнул за нами тяжелую дверь, дважды провернул ключ в замке и на долю секунды отпустил мою руку.

      И тут же горько пожалел об этом.

      Его отпущения хватило ровно на секунду. Мир вокруг меня качнулся с оглушающим грохотом, будто палуба корабля, угодившего в самый эпицентр девятибалльного шторма. Земля внезапно уплыла из-под ног, утягивая меня в бездну. Я попыталась сфокусировать расплывающийся взгляд на его темном силуэте в тесной прихожей, сделать робкий шаг навстречу, но колени окончательно предали меня, сойдясь в судороге. Меня резко повело вбок, и плечо со страшным, глухим звуком с размаху влетело в твердый деревянный дверной косяк.

      — Том… не злись, стой… — язык заплетался, во рту было сухой, горький пепел, а голос дрожал. — Помоги мне…

      Я начала заваливаться набок, уже с ужасом ощущая неизбежность жесткого падения, но холодного кафельного пола не последовало. В ту же долю секунды его сильные, надежные руки молниеносно перехватили меня за талию, дернув на себя с такой властной силой, что я с размаху врезалась грудью в его твердое тело. Я уткнулась лицом прямо в его пропахшую остывшим табаком, ночной сыростью и дорогим парфюмом рубашку.

      Он не отстранился. Напротив — прижал меня к себе еще ближе, плотнее, так жестко и бескомпромиссно, что сквозь тонкую ткань я отчетливо услышала, как бешено, наотмашь, словно загнанный зверь, бьется его сердце.

      Я судорожно запрокинула голову, с трудом отрывая её от его груди, чтобы попытаться рассмотреть его лицо в густой прорехе теней прихожей. Его глаза были совсем рядом — темные, бездонные, с непривычно расширенными от адреналина зрачками, наполненные таким чудовищным, осязаемым напряжением, что казалось, воздух между нами сейчас воспламенится от малейшей случайной искры. Мы замерли. В звенящей тишине квартиры отсчитывало секунду только наше общее, сбитое на двоих, сбивчивое дыхание.

      Моя рука, словно обладая какой-то собственной, не подчиняющейся разуму воле, медленно скользнула вверх по его груди и легла на крепкое плечо, а пальцы судорожно запутались в жесткой ткани рубашки. Я глупо, беспомощно и горько улыбнулась, чувствуя, как засохшая помада неприятно стягивает кожу губ, и прошептала с пьяным, надрывным, бьющим наотмашь вызовом:

      — О… ты всё-таки поймал меня. Прям как настоящий сказочный принц на белом коне.

      Том медленно, судорожно выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы. Его рука на моей талии сжалась до острой, пронзительной боли, впиваясь пальцами в тело сквозь тонкую ткань платья. В его взгляде, который он не отводил от меня ни на долю секунды, вдруг промелькнуло что-то пугающее, первобытное и темное — это была не жалость, не привычное братское раздражение и даже не праведный гнев, а глубокий, водоворотный омут, от которого по моей спине побежали толпы ледяных мурашек.

      Он ничего не ответил на мою едкую издевку. Вместо этого его руки скользнули ниже, уверенно подхватывая меня под колени, и он, не тратя больше ни единого лишнего слова, властно понес меня вглубь темной квартиры — прямиком в ослепительную, выложенную белым кафелем ловушку ванной комнаты.

      — Постой, Том… пусти меня… — я слабо, вяло заворочалась у него на руках, пытаясь изобразить остатки былой гордости. — Я же сама могу… я же «дьяволица», помнишь? Какая ирония.

      — Сегодня ты не дьяволица, Леа, — глухо, чеканя каждое слово, отрезал он, резко щелкнув настенным выключателем. — Сегодня ты — ходячая катастрофа.

      Яркий, безжалостный, слепящий свет потолочных ламп мгновенно резанул по воспаленным глазам, заставив меня сдавленно зажмуриться и спрятать горящее лицо у него на плече. Он бережно, но с непреклонной, железной силой поставил меня на ноги перед широкой зеркальной раковиной.

      Эта его ледяная, безупречная забота пугала меня до дрожи в коленях — сильнее любой пощечины, сильнее самого жуткого скандала. Том действовал методично, холодно и расчетливо, словно опытный хирург перед сложнейшей операцией: молча свернул пушистое махровое полотенце, щедро плеснул на него ледяной воды из-под крана и, крепко обхватив мое лицо своими большими, горячими ладонями, заставил смотреть прямо на него, не отводя глаз.

      Его движения были до жути аккуратными, выверенными до миллиметра. Он бережно стирал с моих щек размазанную алую грязь, безжалостно смывая остатки чужого шумного вечера, вытирая кожу до красноты, пока от моего напускного, показного «дьявольского» образа не осталось абсолютно ничего — лишь бледная, изможденная, дрожащая на ветру реальность. Я смотрела на его темное отражение в холодном зеркале раковины и вдруг с ужасом осознавала, что вижу перед собой совершенно чужого человека.

      — Пей, — коротко бросил он, поднося к моим пересохшим губам тяжелый граненый стакан с ледяной водой и крошечную белую капсулу аспирина.

      Я послушно, без единого слова протеста проглотила таблетку, запив ее ледяной водой. Я больше не спорила, полностью сдаваясь на милость этой новой, удушливой, тяжелой и абсолютно властной опеки, которая в этот момент заменяла мне весь остальной разрушенный мир.

      Когда с лицом было покончено, он молча перехватил меня за запястье и уверенно повел в полутемную, пропахшую прохладой спальню. Я послушно шла за ним, подчиняясь каждому его жесткому движению, остро ощущая себя хрупкой, треснувшей по всем швам фарфоровой куклой в руках того, кто теперь единолично решал ее судьбу — бережно поставить обратно на полку или со злости разбить вдребезги о холодный пол.

      У самого края широкой кровати мои колени окончательно подкосились, мир качнулся, но Том успел подхватить меня за плечи, не давая рухнуть. Не говоря ни слова, он развернул меня спиной к себе и уверенными, привычными движениями принялся расшнуровывать тугой корсет моего вечернего платья.

      Его пальцы — теплые, грубые, пахнущие кожей и горьким табаком — уверенными, хозяйскими движениями принялись расшнуровывать тугой, впивающийся в ребра корсет моего вечернего платья. Они двигались быстро, без тени ложного смущения или неловкости. С той же пугающей, выверенной сосредоточенностью Билл пару месяцев назад помогал мне подбирать одежду, аккуратно застегивать пуговицы, молнию или бережно расправлять тяжелые, капризные складки шелка.

      Только вот тогда от прикосновений Билла внутри меня медленно, лениво расцветало сладкое, солнечное тепло, а сейчас… Сейчас от каждого мимолетного касания жестких пальцев по голой коже рассыпались жгучие, болезненно-сладкие электрические разряды, заставляя рецепторы кричать.

      Я судорожно выдохнула, втягивая воздух носом, когда тугие атласные ленты наконец ослабли, освобождая сдавленные легкие. Холодный ночной воздух просторной спальни лизнул обнаженную кожу на спине, и меня тут же пробила крупная, лихорадочная дрожь.

      — Ты меня раздеваешь… — тихо, едва слышно буркнула я, чувствуя, как от токсичной смеси остатков алкоголя, липкого стыда за этот вечер и сумасшедшего, почти осязаемого электричества в воздухе к горлу подкатывает горячая, удушливая волна.

      Том замер. Буквально окаменел на долю секунды, вплавившись в мое пространство. Его горячее, сбитое, прерывистое дыхание опалило чувствительную кожу на загривке и шее, вызывая мурашки. Он подался вперед, прижимаясь широкой, плотной грудью к моей спине и полностью накрывая своей массивной, сильной фигурой. Сквозь тонкую ткань его расстегнутой на верхние пуговицы рубашки я отчетливо, кожей ощущала, как раскаленным камнем полыхает его тело.

      — И что? — его голос прозвучал совсем близко, над самым ухом, низко, сорвавшись на глуховатое, сдавленное рычание, от которого внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. — Ты хочешь спать в этом железном корсете? Или ты всерьез решила, что задохнуться в собственном платье посреди ночи — это лучший способ досадить Биллу?

      Не дожидаясь моего ответа — да я бы и не смогла выдавить ни звука, — он резким, властным движением дернул молнию до самого конца. Тяжелая ткань вечернего платья глухо шурша, скользнула вниз, оседая к моим ногам темной лужей, оставляя меня стоять посреди темной комнаты в одном лишь тонком, полупрозрачном кружевном белье.

      Том не отвел глаз. Он не отвернулся деликатно к стене и не попытался сделать вид, что это ничего не значит. Он смотрел на меня прямо — неотрывно, жадно — в отражении высокого темного зеркала напротив. Смотрел так, будто выжигал в своей памяти каждый изгиб моего тела, каждую родинку, каждую судорожную дрожь на остывающей, покрытой мурашками коже. И в этом долгом, тяжелом, звенящем взгляде таилось столько голодного, яростно подавляемого, запертого на тысячу тяжелых замков желания, что у меня на секунду сорвало дыхание, а в груди звонко и безвозвратно оборвалась последняя натянутая струна.

      Но уже в следующее мгновение эта хрупкая, наэлектризованная магия рассыпалась в прах, рухнув под ударом его собственной жестокой самодисциплины. Он резко отвернулся, глухо выдохнув сквозь зубы, быстрым движением распахнул ящик комода и вытащил оттуда свою старую, мягкую, до дыр застиранную серую футболку, которая пахла исключительно им — чистым порошком, озоном и горьковатым, обволакивающим парфюмом.

      Он молча, не глядя в глаза, опустился передо мной на колени и с силой, почти грубо натянул её на меня. Огромная, чужая ткань полностью скрыла все до единого изгибы моего тела, безвольно спадая до самой середины бедер и превращая меня в маленькую, потерянную девчонку. Это движение было настолько по-братски правильным, настолько показательно-заботливым и выверенным, что на жгучем, обжигающем контрасте с его только что полыхающим, жадным взглядом мне отчаянно, до спазмов в горле захотелось разреветься от обиды.

      — Ложись, — глухо, чеканя каждое слово, бросил он, легонько, но с непреклонной силой толкнув меня ладонью в плечо, заставляя безвольно рухнуть назад, на прохладные, пахнущие свежестью простыни.

      Том тут же резко поднялся, решительно развернувшись к двери, собираясь мгновенно выскользнуть из комнаты и оставить меня один на один со спасительной, но до жути пугающей тишиной. Но мои пальцы — с неожиданной, почти хищной, отчаянной цепкостью для человека, выпившего лишнего и еле державшегося на ногах, — судорожно сомкнулись на его запястье.

      Оставаться сейчас в этой огромной, давящей пустоте пустой спальни не хотелось до физической, невыносимой боли в груди. Каждый мимолетный шорох за стеной казался насмешливым отзвуком моих собственных безумных поступков, а одиночество ощущалось как тугая, затягивающаяся на горле петля.

      — Подожди… — сорвалось с моих пересохших губ едва слышным, молящим шепотом, пока мягкая подушка неприятно плыла и качалась подо мной, словно в лихорадке. — Не уходи. Пожалуйста… побудь со мной.

      Том замер на самом пороге, словно натолкнувшись на невидимую стену. В тусклом, янтарном свете одинокого ночника, отбрасывающего длинные, изломанные тени на испуганные стены, было отчетливо видно, как каменно напряглись широкие мышцы на его спине под тонкой тканью. Он медленно, почти нехотя, словно боясь сломать собственный запрет, повернул голову в мою сторону. Его лицо казалось застывшей, непроницаемой маской, отчаянно скрывающей бушующий внутри ураган.

      Он долго, с тяжелым, пронзительным вниманием смотрел на мою руку, мертвой хваткой вцепившуюся в его предплечье, а затем медленно поднял глаза на моё лицо. В глубине его темных зрачков разворачивалась ожесточенная, невидимая глазу борьба. Я видела, как на самую долю секунды в них вспыхнуло глухое, праведное раздражение на мою глупость — и тут же захлебнулось, растоптанное чем-то гораздо более темным, тягучим, запретным и смертельно опасным.

      — Леа… ты сама не понимаешь, о чем меня просишь, — его низкий голос прозвучал глухо, вибрируя в тишине комнаты, напоминая последнее предупреждение человека, стоящего на самом краю обрыва.

      — Прекрасно понимаю, — упрямо возразила я, чувствуя, как в раскаленной голове клубится густой, пьяный туман. — Просто… здесь сейчас слишком оглушительно тихо. И если ты сейчас уйдешь, я снова провалюсь в этот адский круг навязчивых мыслей о том проклятом звонке, о Билле, обо всем этом фарсе. Останься. Ну неужели тебе сложно?.. Просто побудь рядом. Помолчи со мной, пока я наконец не провалюсь в сон.

      Я не разжимала пальцев, впиваясь ногтями в плотную ткань его рубашки с такой силой, будто от этого хрупкого контакта напрямую зависела моя жизнь.

      Том шумно, тяжело выдохнул. Это был не вздох облегчения, а капитуляция человека, который отчетливо знает, что совершает величайшую глупость в своей жизни, но все равно идет на нее осознанно, с открытыми глазами. Он не стал отнимать мою руку грубо или с показным раздражением — лишь осторожно, почти нежно высвободил свое запястье из моих ослабевших пальцев, но уходить и не думал. Вместо этого он тяжело, с глухим стуком опустился на самый край кровати, усаживаясь ко мне спиной и уперев тяжелые локти в колени. Его широкие плечи под тонкой тканью рубашки были взведены до предела, натянуты струной, как перед смертельным прыжком в пропасть.

      — Ладно, — глухо бросил он в сгустившуюся, липкую темноту спальни. — Я посижу здесь. Но если ты сейчас же, сию же секунду не зажмуришься и не попытаешься уснуть, я без малейших раздумий вылью на твою растрепанную голову весь графин с ледяной водой, который стоит на тумбочке.

      Я послушно, без тени спора прикрыла тяжелые веки, чувствуя странное, почти наркотическое облегчение, разливающееся по венам от одного его молчаливого присутствия. Даже вот так — отгородившись широкой спиной, неподвижный, мрачный и абсолютно неприступный, — он оставался моим единственным надежным якорем в этом шторме.

      — Ты всегда такой… — еле слышно пробормотала я, уже проваливаясь в теплую, вязкую вату подступающего сна, — …такой до тошноты правильный, когда тебе это удобно, Том.

      — Я чертовски далек от правильности, Леа, — ответил он настолько тихо, с такой звенящей болью, что слова едва долетели до меня сквозь густую пелену дремы. — Просто сегодня я изо всех сил пытаюсь удержать тебя от той черты, за которой ты окончательно уничтожишь все то немногое, что от тебя еще осталось.

      Наступила долгая, звенящая пауза. В комнате пахло озоном, его парфюмом и моим собственным отчаянием. Я уже почти соскользнула в спасительную темноту, когда мысли, подстегнутые остатками алкоголя и невыплаканными за вечер слезами, вновь всплыли на поверхность. Я едва слышно, бессвязно забубнила в мягкую подушку:

      — Можно я… спрошу тебя?..

      Он не шелохнулся. Только резкий кадык качнулся при судорожном сглатывании.

      — О чем? — так же глухо, чеканя каждое слово, отозвался он в темноту.

      Я приоткрыла один тяжелый, затуманенный глаз, лениво глядя на его неподвижный затылок, и выдала то, что жгло изнутри раскаленным железом все последние часы:

      — Ты поцеловал меня… Почему? Ты этого хотел по-настоящему, искренне… или просто пытался кому-то что-то доказать? Себе? Биллу? Мне?

      Том вздрогнул всем массивным телом — так резко и неожиданно, будто его хлестнули обнаженным проводом под чудовищным напряжением. Он всё еще продолжал сидеть ко мне спиной, но я физически ощутила, как каждая мышца в его плечах и спине натянулась, превращаясь в тугие, готовые лопнуть в любую секунду стальные канаты. На долю секунды в спальне воцарилась настолько мертвая, звенящая тишина, что сквозь нее отчетливо пробился монотонный, заунывный вой ночного осеннего ветра за окном.

      Он повернул голову медленно, тяжело, словно преодолевая невидимое сопротивление. В глубоком полумраке его глаза казались почти черными, выжженными изнутри каким-то неистовым пожаром. В них не осталось ни грана той привычной насмешливой иронии, которая годами служила ему непробиваемым щитом от всего мира.

      — Ты задаешь чертовски опасные вопросы для человека, который через пять минут вырубится от таблеток, — произнес он едва слышно. Его голос сорвался на хрипоту, напрочь потеряв всю свою обычную властную, железобетонную твердость.

      Он медленно развернулся на матрасе всем корпусом, оказываясь лицом к лицу со мной. Половина его лица тонула в густой тени, но я отчетливо видела, как он сжал пальцы в такие тугие, белые кулаки, что ногти до боли впились в ладони.

      — Почему я тебя поцеловал? — он повторил мой вопрос эхом, словно пробуя его на ядовитый вкус, и криво, горько усмехнулся — беззлобно, но с такой надрывной, обнаженной болью, от которой у меня внутри всё оборвалось. — Ты серьезно думаешь, что мне нужно кому-то что-то доказывать? Думаешь, я стал бы ввязываться во весь этот ад, тратить свое время, нервы и душу на эти грязные игры, если бы мне было… плевать? Если бы это чертово мгновение ничего для меня не значило?

      Он резко подался вперед, сокращая разделявшую нас дистанцию до критического, опасного минимума. От него остро пахло раскаленным воздухом, горьким табаком и той самой неукротимой, разрушительной уверенностью, которая всегда безумно манила меня к нему и одновременно пугала до прошибающего холодного пота.

      — Я не пытался никому ничего доказать, Леа. По крайней мере… точно не ему, — его широкая ладонь скользнула по прохладной простыне, и горячие кончики пальцев на долю секунды невесомо, почти болезненно коснулись моей щеки, аккуратно стирая влажную дорожку случайной слезы, о существовании которой я даже не подозревала. Его легкое прикосновение жгло кожу живым, осязаемым огнем. — Это было чертовски искренне. Настолько искренне, что я проклинал самого себя каждую проклятую минуту после того поцелуя.

      Он замолчал, тяжело и прерывисто дыша, и вперил в мои затуманенные глаза свой тяжелый, немигающий взгляд, словно отчаянно пытаясь отыскать на дне моих зрачков хоть какой-то спасительный смысл.

      — Ты вечно ищешь во мне какой-то скрытый подвох, — продолжил он, и в его низком, хриплом голосе отчетливо проскользнула странная, обнаженная до самых нервов отчаянная нотка. — Постоянно ищешь второе дно, чтобы хоть как-то логично оправдать то, что происходит между нами. Но иногда… черт побери, Леа, иногда вещи — это просто то, чем они кажутся на самом деле. Я поцеловал тебя там, в доме, вовсе не для того, чтобы уколоть Билла или самоутвердиться за чужой счет. А для того, чтобы хоть на долбанную секунду почувствовать, что ты здесь, рядом, настоящая, живая, теплая, а не та идеальная фарфоровая кукла, которую он годами методично лепил под себя, стирая твою индивидуальность в ноль.

      Он резко отпрянул назад, возвращая безопасную дистанцию, тяжело опустил широкие плечи и отвел горящий взгляд в сторону темной стены.

      — Всё. Спи, Леа, — бросил он глухо, даже не поворачивая головы в мою сторону. — Хватит ковырять то, что не поддается никакому рациональному анализу. Завтра утром ты проснешься с трещащей головой и будешь жалеть, что вообще открыла рот, но я не собираюсь оправдываться перед тобой сейчас, пока ты сама не понимаешь, какой бред несешь.

      — Поцелуй меня снова, Том.

      Его глаза расширились в темноте, затягивая в свои бездонные омуты.

      — Что? — выдох вырвался из его груди едва слышным, сорванным звуком, полным неверующего ужаса.

      — Хочу снова почувствовать… эти бабочки в животе, — мой голос дрожал, выдавая всю мою оголенную, отчаянную беззащитность.

      Том замер. Тишина в спальне сгустилась до такой осязаемой плотности, что казалось, её можно резать ножом — тяжелая, вязкая, звенящая на самой грани срыва. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, обернулся ко мне, и в тусклом, дрожащем свете ночника я отчетливо увидела, как в его расширенных зрачках отразился весь тот неистовый хаос, который мы так отчаянно пытались загнать внутрь на протяжении долгих недель. На долю секунды мне панически показалось, что он сейчас молча встанет, сорвется с места и вихрем вылетит из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожат стены — настолько в каждой линии его окаменевшего тела чувствовалось дикое, наотмашь бьющее сопротивление здравого смысла.

      — Ты пьяна, Леа, — выдавил он, но в этом хриплом, сорванном шепоте уже не осталось ни единого грана прежней ледяной твердости. Там клубился оголенный, опасный, искрящийся ток. — Ты даже не представляешь, какой чертов костер пытаешься раздуть своими собственными руками.

      Я не стала прислушиваться к голосу разума, который на задворках затуманенного алкоголем сознания отчаянно бился в истерике, умоляя остановиться и сделать шаг назад. Мои пальцы помимо воли вцепились в воротник его темной рубашки, с силой сминая ткань, и я резко дернула его на себя, заставляя склониться надо мной. Его тело было натянуто тугой струной — жесткой, вибрирующей, готовой лопнуть от малейшего лишнего движения.

      — Мне плевать, — прошептала я, чувствуя, как его горячее, прерывистое дыхание обжигает мои дрожащие губы. — Я хочу забыть о том, что чувствую. Хочу, чтобы весь этот гребаный мир просто исчез. Том… просто поцелуй меня.

      Он стоял над краем широкой кровати, глядя на меня сверху вниз, и в его потемневших от жажды глазах отчаянно боролись два зверя: один требовал немедленно подчиниться этой греховной мольбе, другой — спасаться бегством от разрушительной, всепоглощающей близости. Его большая, теплая ладонь медленно поднялась и легла на мою нижнюю губу, нежно и властно очерчивая контур большим пальцем. Это движение было настолько интимным, настолько глубинно-собственническим и надрывным, что у меня внутри сорвало последние предохранители.

      — Это самая паршивая идея, которую ты только могла выдать, — прошептал он прямо мне в губы, и его голос крупно дрожал от сдерживаемого на самом пределе напора. — Самая худшая чертова идея за весь этот чертов день.

      — Тогда докажи мне, что ты прав, — выдохнула я, подаваясь навстречу.

      Он сломался.

      Том резко подался вперед, впечатывая свои губы в мои с такой дикой, неистовой жадностью, будто он умирал от жажды в раскаленной пустыне. В этом поцелуе не было ни грана приторной нежности — в нем жил чистый, обнаженный голод. Настоящий, необузданный, первобытный голод хищника, который слишком долго держал себя на тугой цепи, сгорая изнутри от запретного пламени. Его широкая рука мгновенно переметнулась мне на затылок, длинные пальцы глубоко зарылись в рассыпанные по подушке волосы, намертво фиксируя голову и не оставляя мне ни единого призрачного шанса отстраниться или передумать.

      Я физически ощутила, как та наивная метафора про «бабочек» внутри разорвалась в клочья, превратившись в стаю разъяренных, жаждущих свободы птиц, которые скребли изнутри грудную клетку. Его поцелуй был властным, требовательным, ломающим любое сопротивление — он безраздельно подчинял себе каждый мой вздох, полностью стирая хрупкую грань между тем, где кончаюсь я и начинается он. Воздух в легких закончился в первые же секунды, мир сузился до точек соприкосновения наших тел, но мне было абсолютно плевать.

      Он отстранился всего на миллиметр, тяжело, прерывисто задыхаясь, обжигая мое лицо своим огненным дыханием. Его горячий лоб уперся в мой, а кожа пылала лихорадочным жаром. Его рука на моих плечах крупно, судорожно дрожала, выдавая весь тот коктейль из жгучего ужаса, сладкого искупления и безумного восторга, что бушевал сейчас в его душе.

      — Довольна? — хрипло прошептал он прямо мне в губы, и в этом надрывном вопросе звенело столько обнаженной боли и отчаяния, сколько я никогда в жизни не слышала от сильного, непоколебимого Тома. — Теперь ты чувствуешь это? Или мне нужно доказать что-то еще, Леа?

      — Докажи, — сорвалось с моих губ дрожащим, вымаливающим эхом.

      Том издал короткий, глубокий, сдавленный рык, в котором дикая ярость окончательно слилась с бесповоротной, сладостной капитуляцией. Вся та толстая броня, которую он выстраивал месяцами показного равнодушия, рассыпалась в серый пепел от одного-единственного моего слова.

      — Ты сама напросилась, Леа, — выдохнул он в темную духоту спальни, и в его потемневших от страсти глазах больше не осталось ни капли от заботливого старшего брата или холодного защитника. Передо мной стоял мужчина, сорвавший все маски.

      Он больше не был осторожен. Все навязанные границы рухнули в одну секунду, смытые черным, удушливым приливом желания. Том навалился на меня всей своей тяжестью, вдавливая мое хрупкое тело в прохладные простыни так беспощадно и властно, что воздух с тихим хрипом вылетел из легких. В этот момент я не была дерзкой бунтаркой, не была «дьяволицей» с шумной вечеринки — я была крошечной, дрожащей, полностью обнаженной перед лицом стихии, которую сама же и разбудила.

      Его горячие губы сорвались с моих, обжигая распаленную кожу. Он целовал меня яростно, грубо, собственнически — проходясь по линии челюсти, целуя пульсирующую ямку на чувствительном горле и жадно опушаясь всё ниже. Когда его зубы едва ощутимо, до острой, звенящей боли царапнули нежную кожу под ключицей, я задохнулась от вспышки дикого, первобытного экстаза и судорожно впилась ногтями в его широкие плечи, оставляя на них глубокие белые следы.

      Его горячие, грубые ладони скользнули под ткань футболки — той самой, что он сам натянул на меня с мнимым братским благородством всего полчаса назад. Теперь эти пальцы с неистовой жадностью хищника исследовали каждый дюйм моего обнаженного тела, впечатывая в память каждую изгиб, каждый дрожащий вздох, каждую мурашку на коже, словно заново присваивая меня себе, стирая из реальности любые чужие следы.

      — Я докажу, — прохрипел он прямо мне в губы, и от этого низкого, вибрирующего шепота внутри всё сжалось в болезненный, доведенный до дрожи сладкий комок. — Я докажу тебе, Леа, что ты больше не принадлежишь никому, кроме этой чертовой комнаты. Ни Биллу, ни его призракам, ни твоим сопливым воспоминаниям, ни даже самой себе.

      Он снова впился в мой рот — жадно, безумно, почти отчаянно, ломая любые преграды. В этом поцелуе не осталось места нежности, в нем бурлила такая черная, выжженная горечь и подавляемая годами дикая страсть, что у меня перед глазами заплясали слепящие искры. Он целовал меня так, будто пытался выжечь меня изнутри каленым железом, навсегда стереть из моей крови саму память о чужих прикосновениях, вытеснить всё, что не было им самим.

      И в эту секунду меня отпустило окончательно. Исчезли последние остатки алкогольного тумана, испарился липкий стыд, растворилась та отравленная, жгучая обида, с которой я бежала с вечеринки. Существовало только это безумное, рваное дыхание на двоих, тяжесть его раскаленного тела и властные, безжалостные руки, требовавшие абсолютного, слепого, исступленного подчинения.

      Когда он на долю секунды оторвался от моих губ, тяжело задыхаясь, его глаза — расширенные, почерневшие в глубоком полумраке, лихорадочно блестевшие — вплавились в мои зрачки с такой силой, что мне казалось, он видит насквозь каждую мою мысль.

      — Всё ещё хочешь, чтобы я доказал? — выдохнул он, и его горячие пальцы с хрустом сжали тонкий край футболки, готовые в одно властное движение содрать с меня последнюю защиту.

      Мой голос полностью пропал. Я не смогла выдавить ни звука, ни единого слабого возражения. Вместо этого я судорожно рванулась навстречу, вцепляясь пальцами в его широкие плечи и притягивая к себе так близко, насколько это вообще было возможно в нашем общем экстазе, безмолвно расписываясь в собственном сладком поражении.

      Том понял всё без лишних слов.

      Вся его выдержка, которую он с таким адским трудом кроил по кусочкам долгими месяцами, сгорела в один миг, обратившись в пепел. Он резким, нетерпеливым, хищным движением сорвал с себя одежду, отбросив её в темный угол комнаты, и окончательно стер последние границы, разделявшие нас.

      Темнота вокруг нас больше не была пустой или холодной — она гудела, вибрировала и плавилась, раскаленная добела нашим общим, безумным пожаром, в котором мы сгорали дотла, принадлежащие теперь друг другу без остатка.

      Его руки больше не баловали меня иллюзией осторожности. Это был абсолютный, бескомпромиссный захват — властный, жадный, не оставляющий ни единого шанса на спасение. Каждое его прикосновение жгло кожу раскаленным клеймом: жесткий, давящий нажим ладоней на мои запястья, намертво впечатывающий руки в измятые простыни; обжигающие, требовательные, до умопомрачения глубокие поцелуи, от которых в затылке стучало тяжелым молотом, а в венах закипала жидкая лава. Мой собственный голос срывался на надрывный крик, который я больше даже не пыталась сдерживать в глухой тишине ночной квартиры, отдаваясь этому безумию без остатка.

      — Скажи, что ты здесь, — требовал он, срываясь на хрип, вбивая каждое слово прямо в мои дрожащие губы безумными, сбивающими с толку поцелуями. — Скажи это, Леа. Только мне. Принадлежи мне.

      — Я здесь! — выкрикнула я, окончательно теряя последние остатки рассудка, когда мощная, ослепительная волна за волной начали накрывать нас с головой, стирая последнюю грань между реальностью и сладким бредом. — Я здесь, Том! Только здесь, черт побери! Только с тобой!

      Мы сжигали все мосты дотла, превращая в пепел любые правила и запреты. Мы срывали друг с друга не просто одежду — мы срывали голоса, кожу, гордость, всю ту фальшивую, стерильную жизнь, которую вели до этого рокового вечера. Его ритм стал жестким, почти отчаянным, доведенным до исступления — ритм людей, которые летят в глубокую пропасть и точно знают, что внизу нет никакого дна, только вечность. Я вжималась в него всем телом, обвивая ногами его бедра, до крови царапала ногтями его широкую спину, полностью растворяясь в этом удушливом, прекрасном, разрушительном хаосе, где больше не существовало ни Билла, ни нашего общего прошлого, ни наступающего завтрашнего дня.

      Когда ослепляющая, белая вспышка разорвала темноту, накрывая нас обоих с головой и выбивая из легких последние остатки воздуха, я выкрикнула его имя в густую ночную тишину, захлебнувшись собственным надрывным стоном. Это не была тихая победа. Это был катастрофический, безумно прекрасный крах всего, чем мы были раньше.

      И когда всё стихло, когда тяжелая, звенящая тишина снова рухнула на спальню, навалившись на нас свинцовым, давящим грузом, Том не отстранился. Не попытался поспешно сделать шаг назад, как делал это тысячу раз до этого. Он просто рухнул всем своим тяжелым, горячим телом на меня, глубоко утыкаясь лицом и носом в влажный изгиб моей шеи, тяжело, судорожно вдыхая мой запах, смешанный с ароматом его парфюма и нашей общей страсти. Его сердце колотилось о мои ребра с бешеной, испуганной частотой — так отчаянно бьется пойманная в ловушку птица, зажатая в ладонях.

      Его пальцы — те самые пальцы, что еще минуту назад властно, жестко и безапелляционно подчиняли меня себе — теперь крупно, нервно дрожали, глубоко зарываясь в мои растрепанные, влажные от пота волосы, будто он сам до конца не верил в реальность происходящего, в то, что мы действительно переступили эту черту.

      Мы лежали так бесконечно долго, неподвижные, намертво сплетенные в тугой, нерасторжимый узел среди остывающих, измятых простыней, отчетливо зная, что совсем скоро в окно постучится безжалостное утро. Придет тяжелое похмелье, придет ледяной, парализующий ужас от содеянного, придет неизбежная расплата за каждый наш украденный вздох.

      Медленно, с видимым трудом оторвавшись от моей шеи, Том приподнялся на локтях, нависая надо мной. В бледных предрассветных сумерках его осунувшееся лицо выглядело изможденным, но в темных, глубоких глазах больше не было бури — лишь страшное, зловещее, леденящее спокойствие человека, который только что хладнокровно подписал нам обоим смертный приговор.

      Он медленно провел тыльной стороной горячей ладони по моей щеке — невероятно нежно, до физической боли трепетно.

      — Ну вот, — тихо прошептал он, и от этой тихой, обреченной ласки по всей коже побежали толпы ледяных мурашек. — Теперь пути назад точно нет, Леа. Ты же понимаешь?