Семейные узы

 Два месяца. Шестьдесят дней и ночей, которые слились в одну бесконечную, тягучую петлю. Ровно восемь недель с того момента, как я заперлась в этом «минималистичном склепе» Тома — так я про себя называла его просторную, залитую холодным светом квартиру в лофт-стиле, где из «живого» были только серые бетонные стены, панорамные окна и гробовая тишина. Я оставила за спиной всю свою прежнюю жизнь: сожженные мосты, обманутые ожидания и реальность, которая на поверку оказалась сплошным нагромождением чужой лжи и фальши. Здесь, в чужих стенах, я чувствовала себя призраком, пытающимся занять как можно меньше места.

      Университет стал моим единственным спасательным кругом, единственным местом, где реальность казалась хоть сколько-то осязаемой и нормальной. Я с головой ныряла в сухой академический шум лекций, в монотонный гул голосов преподавателей, в шуршание исписанных страниц, отчаянно пытаясь заглушить тот самый назойливый звон в ушах. Он неизменно появлялся ближе к вечеру — стоило мне вспомнить, что скоро пары закончатся и придется возвращаться в пустую, чужую квартиру. Этот университетский корпус был моим убежищем, где я все еще могла чувствовать себя обычной студенткой, запутавшейся девушкой с тетрадками, а не брошенным, дрожащим щенком, прибившимся к чужому порогу.

      Конечно, Том не жил со мной постоянно. У него оставались своя жизнь, свои бесконечные студийные сессии, дела, менеджеры и встречи, от которых он не мог просто так отмахнуться. Но он появлялся почти каждый вечер — как по расписанию, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел. Его визиты давно стали частью моего быта, странной, болезненной и в то же время жизненно необходимой рутиной. Он входил своим привычным ключом, даже не стуча, небрежно бросал связку на деревянную консоль в прихожей и почти всегда находил пару едких слов, чтобы выбить меня из оцепенения.

      — Ну что, отличница, — язвительно кидал он с порога, заставая меня скрюченной над учебниками за кухонным столом, — опять пытаешься заучить до посинения то, что тебе никогда в жизни не пригодится? У тебя вид такой, будто ты хоронишь дальнего родственника, а не готовишься к какому-то сраному семинару. Развею твою кислую мину, так и быть.

      В этих его словах не было искренней злости — только привычная защитная броня, но от этого мне не становилось легче.

      Он оставался ночевать, но теперь — на кожаном диване в гостиной, аккуратно за стеной моей спальни. И этот «новый» Том пугал меня куда сильнее, чем тот прежний, который мог сорваться на крик, хлопать дверями или давить своим тяжелым, непререкаемым авторитетом. В его поведении появилась пугающая, почти бытовая нормальность, от которой земля уходила из-под ног. Он молча заказывал ужин из ближайшего ресторана, даже не спрашивая, чего я хочу или что я вообще ела за весь день, просто ставил передо мной тарелку и садился в кресло напротив, погрузившись в свои ноутбуки и бумаги. Он перестал допрашивать меня, вытягивать душу, пытаться «сломать» под себя или заставить оправдываться. Он просто был рядом. И это молчаливое присутствие давило на меня сильнее любых скандалов.

      Это присутствие сводило меня с ума, заставляя каждый вечер балансировать на тонкой грани между паникой и странным, запретным уютом.

      Я украдкой наблюдала за ним, когда он думал, что я не вижу — из-за белого края раскрытого учебника или притворяясь, будто увлечена конспектом. Я жадно ловила каждое его движение: как он привычно хмурится над финансовыми отчетами, как нервно запускает пальцы в темные пряди, когда цифры или строчки контракта не сходятся, как расслабленно откидывается на спинку дивана, на секунду обнажая сильную, напряженную шею и открывая мне вид на знакомые татуировки.

      Мой мозг лихорадочно метался, пытаясь примирить в одну картину два совершенно разных образа. Кто он на самом деле? Тот хладнокровный хищник с ледяным, пронзительным взглядом, который в нашу первую встречу прижал меня к стене так, что воздух выбило из легких, и впился в мои губы неистовым, почти жестоким поцелуем, в котором сквозила лишь ярость и собственнический расчет? Или вот этот новый Том — расслабленный, неожиданно тихий, с которым так легко было забыться, если бы только не давило набатом осознание того, что мы оба — лишь сломанные, деформированные детали одного огромного механизма, случайно задевшие друг друга шестеренками?

      И всё же, как бы я ни боялась этой перемены, я отчетливо понимала одно: этот новый Том нравился мне куда больше. Намного больше, чем тот грозный, вечно давящий авторитет из прошлого. Хоть я и совершенно не привыкла видеть его таким — домашним, лишенным привычной показушной брони и тяжелой защиты, — ему чертовски шло не быть занудой. Эта легкая, едва заметная ирония и отсутствие прежнего токсичного надрыва делали его опаснее в сто раз, потому что против такого Тома у меня внутри просто не оставалось никаких щитов.

      А потом наступала ночь.

      Квартира погружалась в густую, почти осязаемую тишину, в которой каждый случайный шорох за тонкой стеной казался оглушительным выстрелом. Я лежала в темноте на чужой, застеленной идеальным белым бельем кровати, тупо глядя в пустой, стерильный потолок, и в памяти вопреки моей воле вспыхивал тот самый поцелуй. Тот первый, дикий и яростный. Он был резким, требовательным, до краев наполненным темной, нерастраченной энергией и злостью, которая тогда так и не нашла нормального выхода. Этот образ вспыхивал перед глазами, мгновенно разливаясь по венам горячей, душной, липкой волной, от которой становилось одновременно до скрежета в зубах стыдно и до дрожи в коленках страшно. Стыдно за то, что тело продолжало помнить его прикосновения даже против моей воли.

      И тут же, словно ядовитая тень, из дальних углов сознания выплывал образ Билла.

      Ровно два месяца. Восемь долгих недель, за которые в мою сторону не прилетело ни единой строчки. Ни тупого дежурного «как твоя учеба?», ни банального «ты поела?», ни даже холодного, формального, брошенного сквозь зубы «прости». Его абсолютное, ледяное молчание было страшнее любого крика, любых обвинений или истерик. Оно было выверенным до миллиметра, безупречным и острым, как хирургическое лезвие. Он словно стер меня ластиком из своей идеальной реальности, захлопнул дверь и решил, раз он больше не мой «брат» и защитник, то и его совесть теперь кристально чиста.

      Каждую ночь я физически ощущала, как внутри меня — под ребрами, в самом центре груди — что-то надламывается и окончательно каменеет. Та мягкая, глупая любовь, что когда-то согревала меня годами, на глазах трансформировалась во что-то тяжелое, холодное и ядовитое. В чистую, колючую ненависть. Я ненавидела его за эту трусливую тишину. Ненавидела за то, что он бросил меня один на один с этим хаосом, за то, что даже не попытался объясниться, за то, как легко и хладнокровно он отдал меня — ту, за которую якобы переживал, — человеку, от которого сам говорил держаться подальше.

      Я задыхалась от этой звенящей пустоты вокруг, от этого невыносимо «нормального» Тома, мирно спавшего за тонкой перегородкой в гостиной, и от призрака Билла, который, судя по всему, даже не заметил, что в его большом, ярком мире стало на одного человека меньше.

      Вечер тянулся бесконечно. В квартире стоял привычный полумрак, разбавляемый лишь холодным светом кухонных ламп. Том сидел напротив, лениво помешивая кофе, и эта его расслабленность в домашней футболке, отсутствие привычной брони в виде пиджака делали его опаснее, чем когда-либо. Он был здесь, живой, настоящий, в то время как другой человек, занимавший все мои мысли, превратился в призрака.

      — Том? — Я назвала его имя, и собственный голос показался мне чужим, тонким и надломленным, застрявшим где-то посередине горла.

      Он поднял взгляд. Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой или холодным расчетом, на мгновение замерли, внимательно и цепко изучая мое бледное лицо. В них читалось немое предупреждение: «не заходи на эту территорию, тебе же будет хуже», но я уже не могла остановиться, перей ту невидимую черту.

      — Чего тебе? — спросил он, и в его голосе против воли проскользнула нотка того самого глухого участия, которое пугало меня сильнее любых криков. — Опять учебники не сходятся? Или жизнь снова кажется невыносимой?

      Я судорожно сжала в пальцах холодную чайную ложку так сильно, что костяшки на руках мгновенно побелели. Боль, которую я носила в себе два месяца, втаптывая в грязь и запихивая подальше под тоннами лекций, вдруг выплеснулась в один-единственный вопрос, прозвучавший как отчаянная мольба.

      — Как у него дела? — прошептала я. Настоящее имя застряло в зубах, я просто не могла его произнести.

      Тишина, навалившаяся на кухню, стала почти физической, тяжелой, давящей на уши. Том медленно опустил чашку, и этот глухой звук — керамика о деревянную столешницу — показался мне ударом погребального гонга. На секунду в его глазах промелькнуло нечто болезненное, похожее на глухую тень жалости, но оно мгновенно испарилось, уступив место привычной, горькой иронии.

      Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня так тяжело, будто примерялся, как лучше нанести удар.

      — Спросил. Один раз, — глухо бросил Том, и воздух в комнате словно сгустился. — Пару месяцев назад, сразу после того, как ты оказалась здесь. Поинтересовался, жива ли ты вообще и не подохла ли с голоду в четырех стенах.

      Внутри меня все оборвалось, а затем замерло в отчаянном, глупом трепете. Спросил. Значит, не стер. Значит, помнил.

      Но Том тут же разрушил эту хрупкую иллюзию, склонившись ближе к столу и глядя мне прямо в глаза.

      — Это было единственный раз, Леа, — его голос прозвучал жестко, безжалостно, но в то же время удивительно честно. — Больше он не заикался о тебе ни разу. Словно тебя никогда и не существовало в его идеальном мире.

      Каждое слово полосовало меня, как ржавое лезвие. Я чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, колючий, удушливый узел.

      — Он… — я сглотнула горькую слюну, чувствуя, как по щекам помимо моей воли начинают катиться обжигающие слезы, — он больше ничего? Ни слова?

      Том тяжело вздохнул. Он встал из-за стола, его стул резко скрипнул по плитке, нарушая мертвую тишину. Он обошел стол и остановился прямо за моим плечом. На этот раз его рука легла на меня тяжело и надежно — не для того, чтобы утешить, а чтобы заставить выдержать эту правду, не дать мне рассыпаться окончательно.

      — Ни слова, — тихо ответил он мне на ухо. — Билл сделал свой выбор, Леа. Он закрыл эту дверь раз и навсегда. Перестань искать его призрака в пустой квартире. Его там нет. И больше никогда не будет.

      Он ушел, бесшумно растворившись в полумраке коридора, и через мгновение из гостиной донеслись глухие, монотонные звуки телевизора — случайный, безликий шум новостей или вечернего шоу, призванный заглушить звенящую, давящую на уши пустоту.

      Я осталась сидеть в одиночестве за кухонным столом, тупо глядя на остывшее дно в пустой чашке Тома. В горле застрял тяжелый, царапающий комок, но слезы кончились. Внутри меня словно выгорело всё дотла, оставив после себя лишь выжженную, сухую пустыню. Билл сделал свой выбор — он выбрал свое незыблемое спокойствие, свою безупречную тишину и свои идеальные порядки, где всё расставлено по полочкам и нет места хаосу. Он оставил меня здесь, в чужой квартире человека, который видел меня насквозь, без прикрас и масок. Человека, который не бросался громкими обещаниями спасти, не строил из себя благородного защитника, но который, по крайней мере, не лгал и не делал вид, что наш мир всё ещё такой же безопасный и прежний, как в сказках из нашего детства.

      В этот тихий, наполненный горечью вечер до меня наконец дошло окончательное, бесповоротное осознание. Я больше не жду его звонка. Я больше не жду от него ни раскаяния, ни писем, ни извинений, которые ничего бы уже не исправили.

      Внутри меня что-то надломилось окончательно, но в этом изломе вдруг родилась странная, пугающая легкость. Я просто хочу научиться дышать в этом новом, холодном и неуютном мире. В мире, где Билл — больше не мой брат, не моя опора и не часть моего сердца, а всего лишь случайный прохожий, который даже не соизволил обернуться назад, чтобы посмотреть, как я падаю с обрыва, в который он меня сам и толкнул.

***

      Пятничный вечер пропитался густым, осязаемым ароматом свободы, смешанной с едкой, удушливой горечью дождливой осени. Я стояла перед большим зеркалом в полный рост, но собственное отражение упорно казалось чужим — какой-то незнакомкой, случайно позаимствовавшей мое тело на один вечер. В пальцах я судорожно сжимала дешевый пластиковый ободок с черными рожками, купленный в первом попавшемся по пути цветастом магазинчике, а на плечах тяжело и вызывающе сидело черное платье — облегающее, провокационно короткое, непривычно агрессивное, слишком дерзкое для той тихой, застенчивой «меня», которой я была еще каких-то два месяца назад.

      Костюм дьяволицы. Боже мой, до чего же это было банально. До тошноты пошло, плоско и предсказуемо. И всё же, эта показная вульгарность как нельзя лучше отражала то выжженное поле, что творилось у меня внутри: абсолютная пустошь, где от прежних правильных привязанностей остались лишь тлеющие, остывающие угли, и пустая оболочка, которая отчаянно жаждала утонуть в безумном хаосе чужого праздника, лишь бы не оставаться в эту ночь наедине с самой собой и собственными мыслями.

      Я дрожащими пальцами подтянула тюбик ярко-алой помады, но руки, предав меня в самый ответственный момент, крупно затряслись. Красный пигмент смазался, мазнув чуть мимо контура губ, и я замерла, в ужасе глядя на свое кривое отражение. В памяти, ударив под дых со страшной силой, всплыли другие пятницы, другие октябрьские вечера.

      Билл.

      Подготовка к любому осеннему балу-маскараду всегда была для него почти сакральным, почти религиозным ритуалом. Он никогда не относился к этому просто как к вечеринке — он жил ими, растворялся в деталях, создавая вокруг себя целый мир. Я до сих пор отчетливо помню его серьезный, сосредоточенный профиль, когда он часами сидел за своим массивным рабочим столом, тщательно подбирая текстуры ткани для очередного исторического плаща, чтобы та выглядела по-настоящему старой, потертой веками, «настоящей». Он обязательно звонил мне по видеочату в разгар этого творческого безумия.

      «Леа, посмотри сюда, — говорил он тогда, и его низкий голос приятно вибрировал в динамике, обволакивая меня какой-то пугающей, почти болезненной вовлеченностью. — Вот эта потертая деталь на воротнике добавит образу глубины. Ты должна не просто надеть костюм, Леа, ты должна стать им, пропустить его через себя».

      Теперь от этого не осталось ничего. Абсолютная, звенящая тишина.

      Никаких долгих обсуждений, никаких ночных эскизов, никаких его требовательных, но таких привычных советов. Та самая «свобода», которой я так отчаянно добивалась, о которой кричала, вдруг обернулась ледяной, бездонной пустотой в груди. Она давила на плечи бетонной плитой, высасывала остатки воздуха из легких, делая меня абсолютно, пугающе ничейной. Я больше не была проектом Билла, его личным произведением искусства, его послушной «сестрой». Я была просто потерянной девчонкой в дешевом пластиковом ободке, которая пыталась спрятать свою глубокую сломленность под толстым слоем дешевой помады — цвета, который так некстати напоминал мне о тех незаживающих шрамах, что он оставил на моей истерзанной душе.

      Короткий, резкий звук дверного звонка прорезал звенящую тишину квартиры, как удар ножа. Я вздрогнула всем телом, судорожно отложила тюбик с помадой на столик и в последний раз вгляделась в собственное отражение. Глаза в зеркале казались неестественно темными, почти черными от расширившихся зрачков, а взгляд — совершенно чужим, пустым, напрочь лишенным той живой искры, что теплилась во мне еще до того, как весь этот привычный мир рухнул карточным домиком.

      Я шагнула в прихожую и резко распахнула дверь.

      Том стоял на пороге — как всегда собранный, затянутый в черную рубашку с закатанными до локтей рукавами, обнажающими покрытые татуировками предплечья. Он выглядел привычно: иронично, с тем самым опасным, хищным прищуром, который еще пару месяцев назад внушал мне безотчетный, липкий страх. Теперь же, в моем шатком, рассыпающемся на части мире, этот человек парадоксальным образом казался единственной константой — жесткой, бескомпромиссной, но до боли настоящей.

      Он окинул меня долгим, цепким, сканирующим взглядом. Его глаза медленно скользнули по красным пластмассовым рожкам на ободке, опустились на открытые ключицы и плечи, а затем на секунду задержались на линии губ, небрежно и ярко тронутых алой помадой. В этом взгляде не было ни капли дежурного умиления или слащавости — зато читалось то самое пугающее, почти осязаемое узнавание, от которого у меня мгновенно перехватило дыхание в груди.

      — Дьяволица? — уголки его губ тронула знакомая усмешка, и в этом коротком слове смысла оказалось куда больше, чем во всех пустых комплиментах, что мне доводилось слышать раньше. — Оригинально, Леа. Ты решила подчеркнуть свою истинную сущность или просто сдалась без боя?

      Я раздраженно дернула плечом, демонстративно хватая со столика кожаный клатч.

      — Просто не хотелось ничего выдумывать и строить из себя то, кем я не являюсь, — буркнула я, стараясь не задерживать взгляд на его лице. — Но ты… ты серьезно собираешься завалиться туда вот так? Где твой чертов костюм, Том? Ты выглядишь так, будто направляешься на закрытую деловую встречу с инвесторами, а не на костюмированную дурацкую вечеринку.

      Том перешагнул порог, входя в квартиру без приглашения, и на секунду плотно задержался у моего плеча, нарушая личное пространство. От него густо пахло дорогим табаком, терпким парфюмом и чем-то неуловимо резким, сухим, заставляющим мои нервы натянуться звенящими струнами. Он тихо хмыкнул, и в этой усмешке промелькнула холодная, злая тень.

      — Мой костюм? — переспросил он, окидывая себя беглым, безразличным взглядом. — Леа, зачем мне натягивать на себя какую-то маску, когда у меня и без того есть идеальная роль? Для таких, как мы с Биллом, весь этот маскарад — просто детские ограничения. Мы и так триста шестьдесят пять дней в году носим личины, так что сегодня… сегодня я буду самим собой. Поверь, это самый страшный, самый омерзительный образ, который только можно придумать.

      Он сделал небольшую паузу, а его взгляд вдруг стал острее, тяжелее.

      — Билл-то, конечно, как всегда заморочился до нервного срыва, — добавил он уже ровнее, словно нарочно игнорируя мое внезапное оцепенение и паническое недоумение.

      Эти слова ударили точно наотмашь, без предупреждения. Я замерла статуей, чувствуя, как ледяной холод внутри мгновенно сменяется жгучей, невыносимо пульсирующей болью. Билл будет там — безупречный, сияющий, в продуманном до последней нитки историческом образе, возможно, легко улыбающийся и шутящий так, как раньше шутил только со мной, приберегая лучшие моменты. Этот удар пришелся прямо под дых, вышибая из легких весь остатки воздуха.

      — Ясно, — выдавила я, вцепившись пальцами в холодную кожу клатча с такой силой, что длинные ногти больно впились в ладонь. Я из последних сил натянула на лицо маску холодного равнодушия, делая всё, чтобы голос не задрожал. — Удачного вам вечера. Надеюсь, твой «образ» будет достаточно эффектным для такого высокомерного общества.

      Том лишь коротко и тяжело хмыкнул, бросив на меня странный, глубокий, оценивающий взгляд, в котором отчаянно смешивались едкая насмешка и что-то еще — темное, тревожное, чего я упорно не желала до конца распознавать.

      — Поехали, — коротко скомандовал он, разворачиваясь к двери. — Не заставляй меня ждать тебя внизу.

      Дорога до дома старшекурсника заняла двадцать минут, и каждая из них ощущалась как натянутый до предела нерв. Том вел машину уверенно, почти отстраненно, лишь изредка бросая на меня быстрые, цепкие взгляды в зеркало заднего вида, словно сканировал мои мысли и пытался угадать, в какой момент меня окончательно сорвет с катушек. В салоне играл приглушенный джаз — странный, меланхоличный контраст с той бурей, что клокотала у меня внутри, заставляя ногти впиваться в обивку сиденья.

      — Расслабь плечи, Леа, — вдруг нарушил тишину Том, не отрывая взгляда от дороги. — Если будешь выглядеть так, будто идешь на эшафот, а не на тупую вечеринку, рожки на твоей голове будут смотреться как элемент похоронного бюро, а не костюма.

      Я фыркнула, демонстративно скрестив руки на груди и отворачиваясь к окну.

      — Кто бы говорил, мистер «я-иду-в-костюме-своего-обычного-высокомерия», — процедила я сквозь зубы. — Ты уверен, что Билл не выставит тебя за дверь, если ты заявишься туда в таком виде? Может, тебе стоило хотя бы надеть что-то… менее похожее на униформу корпоративного палача?

      Том усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то опасное, хищное.

      — Билл не выставляет за дверь тех, кто знает слишком много его грязных секретов, — отрезал он, слегка придавив педаль газа и заставляя машину ускориться. — К тому же, мой «костюм» — это лучший символ того, что мне плевать на те правила, которые он так любит навязывать окружающим. А ты… ты сегодня играешь в дьяволицу. Главное, не начни верить в эту роль слишком сильно, а то мне придется вызывать экзорциста, а это ну совсем не входит в мои планы на сегодняшний вечер.

      Я закатила глаза, чувствуя, как внутри, несмотря на всю жгучую ярость, рождается странное, извращенное чувство сопричастности. Это была наша извечная игра: колкости, скрытые смыслы, постоянная, изнуряющая борьба за контроль над ситуацией.

      — Не беспокойся, — парировала я, вперив взгляд в пролетающие за стеклом неоновые огни ночного города. — Если мне понадобится экзорцист, я первым делом позвоню тебе. Кто, как не ты, знает лучше всего, каково это — быть исчадием ада?

      Том коротко рассмеялся, и этот звук, на секунду лишенный привычной язвительности, сделал его почти человечным, живым. Но стоило машине затормозить у шумного, переливающегося огнями дома старшекурсника, откуда уже доносились глухие басы и пьяный смех, его лицо мгновенно окаменело. Он заглушил двигатель, и тишина в салоне стала осязаемой, тяжелой, как свинец.

      Том медленно повернулся ко мне. Его взгляд — тяжелый, внимательный, почти хирургически изучающий — прошелся по моему лицу, заставляя меня чувствовать себя раздетой до голых костей.

      — Слушай меня внимательно, Леа, — его голос стал непривычно серьезным, низким, звенящим. — Не пей там всякую дрянь. Внутри будет полно идиотов, которые решат, что девушка в таком откровенном наряде — это легкая добыча. Не геройствуй. Если что-то пойдет не так, если почувствуешь хоть каплю угрозы — пиши мне сразу. Даже если я буду в самом разгаре разговора с Биллом. Ты поняла меня?

      Я хотела огрызнуться, послать его куда подальше, но его железный тон не оставлял ни единого места для споров.

      — И последнее, — он склонился чуть ближе, нарушая все мыслимые границы, и я мгновенно утонула в запахе его парфюма — холодного, резкого, пробирающего до самых костей. — Не пытайся там никого впечатлить. Ты и так выглядишь как ходячая беда, и мне нахрен не нужно, чтобы ты создавала мне лишние проблемы, пока я буду занят там, с братом. Веди себя тихо. Пусть твой гребаный «хаос» подождет до нашего возвращения.

      Я встретилась с ним взглядом, чувствуя, как в груди закипает гремучая, взрывоопасная смесь из обиды, боли и дикого вызова. Я резко потянулась к ручке двери, но перед тем, как вывалиться наружу, обернулась к нему с приторно-сладкой, ядовитой улыбкой.

      — Хорошо, папочка, как скажешь, — протянула я издевательски, и мой смех, прозвучавший чуть громче и резче, чем требовалось, эхом отозвался в тесном салоне.

      Я выскочила из машины, с жадностью вдыхая холодный ночной воздух. Я даже не обернулась, чтобы увидеть выражение его лица, но точно знала — попала прямой наводкой в цель. Я зашагала к ярко освещенному, гудящему от музыки входу, отчетливо слыша за спиной утробный рык мотора, удаляющийся в ту сторону, где меня — я знала это с пугающей обреченностью — ждало самое горькое разочарование всего вечера.

      Билл будет там. В своей привычной, вылизанной до блеска среде, окруженный правильными людьми и безупречным светом софитов. И в этот самый момент, когда басы музыки ударили в грудную клетку, я отчетливо поняла: дурацкие пластмассовые рожки на моей голове — это вовсе не шуточный костюм. Это была моя новая роль, моя броня. Та, кто больше не станет скулить, выпрашивать крохи внимания и унижаться ради чужой любви. Теперь я та, кто сама сеет хаос.

      Я решительно толкнула тяжелую входную дверь, и удушающая волна вечеринки — смесь запахов алкоголя, дешевого дыма-машины и чужого смеха — накрыла меня с головой. Но внутри, под тонкой тканью черного платья, не дрогнул ни один мускул. Там оставалась лишь ледяная, звенящая, непоколебимая решимость. Если Билл решил, что может просто вычеркнуть меня, перешагнуть и сделать вид, что меня никогда не существовало, я с удовольствием докажу ему обратное. Этот его идеальный мир станет для него куда опаснее, когда меня в нем больше нет.