Семейные узы

Я сидел в своей спальне, глядя в темноту за окном, но перед глазами всё еще стояла та сцена у подъезда. Её искаженное от боли лицо. Её слова, застрявшие в груди раскаленными осколками.

Мысленно я всё еще стоял там, у подъезда этого серого, безликого дома, когда тяжелая металлическая дверь захлопнулась, отрезая меня от неё. Звук этот ударил по барабанным перепонкам острее бритвы. Вокруг шумел равнодушный дождь, превращая асфальт в зеркальное марево, но я ничего этого не замечал. Внутри меня всё выгорело дотла, оставив лишь звенящую, мертвую пустоту.

Перед глазами словно заезженная плёнка крутился тот кадр: её искаженное от боли, бледное лицо, до нитки промокшие пряди волос и глаза, полные такого чистого, незамутненного отчаяния, от которого хотелось завыть волка. Её слова застряли в моей груди раскаленными, рваными осколками, с каждым вдохом впиваясь всё глубже в плоть.

«Ты вышвырнул меня из своей жизни, как сломанную игрушку».

Господи. Неужели она правда так думала? Неужели в этот момент она верила, что для меня она была всего лишь вещью?

Каждая её фраза полосила душу, как удар хлыста, оставляя кровавые рубцы. Она смотрела на меня с презрением и обидой, считая трусом, который просто испугался ответственности, сбежал от собственных чувств и легко, без тени сомнения, вышвырнул её в чужую квартиру к Тому. Она думала, что мне было легко. Легко стоять под этим ледяным ливнем. Легко отдавать её в лапы моему собственному брату, зная всё его нутро, все его темные замыслы.

Если бы она знала.

Если бы она хоть на секунду догадалась, какой чудовищной, невыносимой ценой дался мне этот чертов шаг!

Я с самого утра умирал изнутри, сгорая на медленном огне собственных решений. Каждый чемодан, который я тяжело переносил к багажнику, каждый дежурный, пустячный вопрос о документах и теплых вещах давался мне так, будто я собственными руками, медленно и методично, вырывал куски из собственного живого сердца. Я ломал себя через колено, в кровь стискивая зубы, заставляя себя изо всех сил изображать эту чертову, непроницаемую ледяную отстраненность. Я играл роль холодного, черствого старшего брата, пока внутри меня бушевал девятибалльный шторм, грозящий разнести всё на куски.

Я ведь делал это ради неё. Искренне верил, что спасаю её от своей ненормальной, удушающей одержимости, от той липкой темноты, в которую сам же её и затягивал изо дня в день. Мне казалось, что эта искусственная изоляция в другой квартире, вдали от моего постоянного, сводящего с ума искушения, станет для неё надежным щитом.

А в итоге я собственными руками превратился в её глазах в палача.

Я опустил руки, чувствуя, как по лицу вместе с холодными дождевыми каплями течет то ли дождевая вода, то ли соленая, позорная влага, которую я так отчаянно пытался сдержать. Мои пальцы до сих пор фантомно помнили обжигающее тепло её кожи — то мгновение, когда она в гневе тыкала меня в грудь, пытаясь достучаться. И тот дикий, первобытный, парализующий ужас, который окатил меня ледяной волной, когда она бросила мне в лицо свою ядовитую угрозу насчет Тома.

Меня тогда едва не разорвало от удушающей ревности, бессилия и паники. Я хотел закричать ей правду прямо в ухо, схватить за плечи, силой затащить обратно в салон машины и увезти на край света, лишь бы спрятать от всех.

Но я промолчал.

Потому что внезапно со всей жуткой ясностью понял: своим мнимым, фальшивым благородством, своей трусливой ложью длиной в одиннадцать долгих лет я всё испортил окончательно и бесповоротно. Я так отчаянно пытался уберечь её от пропасти, что в итоге сам же толкнул её туда, заставив поверить в самую страшную ложь — что она здесь совсем одна, брошенная всеми. И теперь у меня не было ни единого права на оправдания. Оставалось лишь стоять под этим проклятым, безжалостным дождем, тупо глядя на закрытую металлическую дверь, и с глухой болью осознавать, что я потерял её навсегда.,

Внутри меня всё полыхало едким, удушливым пламенем слепой ярости на самого себя. Я сам, своими собственными руками подтолкнул её к обрыву, сам добровольно отдал в лапы Тому — только потому, что панически боялся не справиться с собой, боялся в один прекрасный момент сорвать эту проклятую маску и сделать то, о чем грезил в полуночных кошмарах каждую одинокую ночь. Я так отчаянно хотел защитить её от своей темноты, а в итоге совершил худшее из того, чего она боялась больше всего на свете: бросил её одну в этом жестоком, враждебном мире, заставив поверить, что для нас она была не любимым человеком, а всего лишь чужой, случайно удочеренной девчонкой.

Едкий ком стоял в горле, давя изнутри.

И вдруг этот глухой, металлический стук входной двери в тишине пустого особняка резко отрезвил меня, мгновенно выдергивая из липкого оцепенения.

Я резко подорвался с кровати. Том вернулся. Я услышал его тяжелые, уверенные шаги в коридоре — те самые шаги, от которых у меня внутри всё мгновенно сжалось в тугой, болезненный, удушающий комок. Не раздумывая ни единой секунды, ведомый слепой паникой и яростью, я вылетел из спальни и преградил ему путь прямо на лестничной площадке.

— Она в порядке? — мой голос сорвался на хриплый, надтреснутый шепот, в котором не осталось ни капли прежнего наигранного спокойствия, лишь оголенный нерв.

Том остановился на ступеньку ниже, снизу вверх глядя на меня тяжелым, оценивающим взглядом. На его лице не было ни тени привычной, раздражающей насмешки — только мрачная, свинцовая усталость и жесткость. Он помолчал пару секунд, изучая мой расфокусированный взгляд, взъерошенные волосы и судорожно сжатые кулаки, а затем криво, безрадостно усмехнулся:

— Жива твоя девочка. Сидит в гостиной, выплакивает все глаза по своему любимому старшему братцу.

От этого ядовитого тона меня едва не сорвало с катушек окончательно. Внутри взметнулась слепая волна бешенства. Я сделал резкий шаг вперед, вкладывая в этот рывок всю накопившуюся за день боль, страх и животную ненависть к ситуации, которую мы сами же своими руками закрутили в этот узел:

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, Том?! — я в два счёта преодолел расстояние, вцепился пальцами в воротник его пальто и с глухим стуком впечатал его спиной в стену.

Деревянная панель за его спиной трескнула, но Том даже не попытался отбиться или перехватить инициативу. Он лишь тяжело выдохнул, позволив мне держать его.

— Ты хоть представляешь, как ей сейчас больно?! — продолжал орать я, задыхаясь от собственной злости. — Она узнала правду! Не так, как надо, не от нас, а случайно услышав наш с тобой сраный базар под дверью!

Том не спеша, с леденящим хладнокровием перехватил мои дрожащие запястья своими сильными пальцами и одним плавным, но непреклонным движением оттолкнул мои руки от своего воротника, разглаживая ткань. В его глазах читалось не столько раздражение, сколько холодное, отрезвляющее презрение к моему спектаклю.

— А чего ты ожидал, Билл? — тихо, чеканя каждое проклятое слово, произнес он, глядя мне прямо в душу. — Ты думал, мы сможем вечно прятать эти скелеты в шкафу и бесконечно притворяться счастливой семьей? Ты сам открыл эту чертову дверь. Ты сам вышвырнул её ко мне, трусливо надеясь, что я сделаю всю грязную работу за тебя. Так какого чёрта ты теперь строишь из себя праведника и винишь меня? Разгребать это дерьмо теперь придется мне.

Его слова ударили меня сильнее любого физического удара под дых. Я пошатнулся и отступил на шаг назад, чувствуя, как под ногами в буквальном смысле разверзается земля и пропадает опора.

Том горько хмыкнул, засовывая руки в карманы брюк, и сделал шаг ко мне, добивая окончательно:

— Знаешь... я ведь повторюсь снова, Билл, раз до тебя до сих пор не дошло. У тебя изначально был шанс. Самый лучший шанс из всех возможных — она смотрела на тебя как на гребаного бога, ловила каждое твоё слово. Ты был для неё всем. А теперь? Ты сам всё просрал своей чертовой трусостью и манией контроля. А теперь она и мне стала интересна по-настоящему.

Тишина, повисшая на лестнице после его слов, казалась оглушительной. Воздух стал густым и удушливым, как перед взрывом.

Он был прав. Во всём, до единого слова, этот ублюдок был прав.

Я сам, своими собственными руками оттолкнул её, трусливо надеясь спрятаться за красивой вывеской своей «благородной лжи». Я тешил себя иллюзией, что спасаю Леа от себя, от своего безумия, а на самом деле просто малодушно бросил её на растерзание — отдал на съедение её собственным внутренним страхам и моим собственным, с цепи сорванным демонам.

Перед глазами вдруг со страшной четкостью всплыли те недели, что предшествовали нашему проклятому переезду. Недели, в течение которых она отчаянно, от всей души пыталась достучаться до меня, наладить трещавший по швам контакт.

Сначала это было несколько раз на день. Она прибегала в мой кабинет, поджидала у студии, заваливала сообщениями под любым благовидным предлогом, лишь бы поймать мой взгляд, заставить меня заговорить с ней как раньше. Потом эта частота стала падать — с трехразовых попыток до одного раза в день. Она всё ещё подходила, всё ещё робко пыталась улыбнуться, но в её глазах уже поселялась глухая растерянность. А в самые последние дни... в последние дни она не произносила со мной ни единого слова. Она просто замолкала, стоило мне оказаться в комнате, и смотрела на меня тяжелым, полным тихого отчаяния взглядом человека, который окончательно понял, что его отвергли.

А я? Я тупо отмахивался стеной холодности, уходил от разговоров, глядел сквозь неё, думая, что так будет правильно для нас обоих.

Я остался стоять один в зловещем полумраке опустевшего коридора. Внутри всё каменело. Я с такой силой стиснул зубы, что челюсти заломило от боли, а во рту отчетливо запахло железом. Каждое движение воздуха давалось с трудом, легкие будто заполнились битым стеклом.

И в этой звенящей, давящей тишине до меня наконец дошла самая страшная, неотвратимая истина: моя удушающая опека, моя показная правильность и те самые «золотые цепи», в которые я так любовно кутал её годами, разрушили абсолютно всё. Не Том. Не обстоятельства. Я сам уничтожил то единственное хрупкое чудо, которое мы берегли одиннадцать долгих лет.

Пути назад больше не было. Мосты сгорели дотла, пепел разнесло ночным ветром.

И теперь, когда исправить было уже ничего нельзя, мне оставалось лишь одно — беспомощно молиться кому угодно, чтобы она выстояла. Чтобы смогла простить нас обоих за эту мерзкую ложь. Или хотя бы банально не сгорела дотла в том самом диком, неуправляемом огне, который мы с Томом методично, шаг за шагом, разжигали вокруг неё все эти дни.

Дни после её отъезда превратились в тягучее, серое марево. Первое время я вообще не понимал, как существовать в этом огромном, звенящем пустотой доме. Всё здесь напоминало о ней — пустая кружка на кухне, забытая заколка на комоде, тишина в коридорах, где больше не раздавался её легкий шаг.

Я пытался возвращаться к привычной жизни, заставлял себя работать в студии, но организм словно застрял в режиме анабиоза. Я постепенно приходил в себя — очень медленно, через боль, через ломку, через холодный пот по ночам, когда мне казалось, что я задыхаюсь. Руки то и дело сами тянулись к телефону. Бывали моменты — особенно глубокой ночью, когда тишина давила на перепонки, — когда мне до боли, до зубного скрежета хотелось сорваться с места, завести машину, примчаться к её дому в центре и просто вломиться внутрь. Мне хотелось кричать, извиняться, умолять её вернуться. Но каждый раз меня останавливал парализующий страх сделать только хуже. Я уже разрушил всё. Куда мне было лезть? Чтобы снова сделать больно?

И в этот же адский коктейль из чувства вины и тоски примешивалось нечто гораздо более темное, от чего меня выворачивало наизнанку. Паранойя.

Я начал замечать то, чего предпочел бы никогда не видеть. Том частенько стал исчезать по вечерам. Иногда он не ночевал дома — уходил куда-то за полночь, возвращаясь под утро, с этой своей раздражающе-небрежной, довольной улыбкой человека, который прекрасно знает, где проводит время. И каждый раз, когда его не было в особняке, мой мозг услужливо подкидывал самые отвратительные, жуткие картинки.

Где он? У неё? В той самой квартире?

Эти мысли жгли меня изнутри, отравляя остатки рассудка. Я изводил себя вопросами, на которые боялся получить ответы: а был ли у них уже секс? Перешли ли они эту черту? Или они всё еще балансируют на краю, держатся на расстоянии, мучая друг друга так же, как Том сейчас мучает меня своим молчаливым превосходством?

Однажды ночью, когда студия была погружена в тяжелый, душный полумрак, а на мониторах бесконечно, петля за петлей, крутились бессмысленные звуковые дорожки, дверь бесшумно приоткрылась.

Вошел Том.

Он выглядел чертовски расслабленным для трех часов ночи — в черной поношенной футболке, с мягким беспорядком на темных волосах и той самой невыносимой, самодовольной ухмылкой на губах, от которой у меня внутри моментально закипала кровь.

Я резко откинулся на спинку кожаного кресла, чувствуя, как под ребрами поднимается глухая, удушливая злость, смешанная с липким страхом.

— Ты зачастил с ночными прогулками, — бросил я, стараясь максимально выровнять голос, сделать его холодным и безразличным, но пальцы предали меня, судорожно впившись в кожаные подлокотники до побелевших костяшек.

Том вальяжно остановился у микшерного пульта, лениво бросил связку ключей на стеклянный стол — так, что они звякнули в тишине, — и повернулся ко мне, одарив взглядом с изрядной долей цинизма.

— В городе интересно, Билл, — протянул он с ленивой усмешкой. — Особенно когда в нем есть места, куда действительно хочется возвращаться.

Эти слова полоснули по нервам раскаленным лезвием.

— Не притворяйся идиотом, Том, — я рывком поднялся на ноги, чувствуя, как по венам с бешеной скоростью начинает пульсировать адреналин. — Я спрашиваю тебя прямо и без игр: тебя не было дома две чертовы ночи подряд. Ты был у неё?

Том медленно, с показной неторопливостью развернулся ко мне лицом. В его темных глазах на секунду мелькнул опасный, почти хищный огонек, выдававший человека, который прекрасно знает свои сильные стороны.

— А тебя это так сильно волнует? — его голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, но каждое слово било прямо в незащищенную цель. — Ты же сам её выгнал, Билл. Сам лично отдал мне ключи от той квартиры. Или ты всерьез рассчитывал, что после всего она будет сидеть в четырех глухих стенах, тупо смотреть в пустой потолок и покорно ждать твоего благородного соизволения?

— Я задал нормальный прямой вопрос! — сорвался я на крик, стремительно сокращая расстояние между нами, шагнув прямо к нему. — Между вами что-то было? Вы переспали, Том?!

От моего крика воздух в студии, казалось, стал настолько плотным и тяжелым, что им было невозможно дышать. Том не ответил сразу. Он лишь криво, с горькой насмешкой усмехнулся, явно наслаждаясь моей истерикой, моим бессилием и тем, как меня выворачивает изнутри от ревности. Эта его издевательская пауза едва не лишила меня последних остатков рассудка. Мне нестерпимо хотелось вцепиться ему в горло, выбить кулаком из его ухмылку, заставить заткнуться.

— Знаешь, Билл, в чем твоя главная, фатальная проблема? — наконец произнес он, делая шаг мне навстречу, нарушая личное пространство. — Ты до сих пор живешь в иллюзии, будто имеешь какое-то священное право вето на чужие жизни. Ты дрожишь от каждого шороха, изводишь себя придуманной ревностью и сидишь здесь, параноик чертов, сгорая заживо в собственных кошмарах. А она... она просто пытается выжить.

— Ответь мне, черт побери! — я потерял контроль, схватил его за плечо и резко развернул к себе, вкладывая в этот жест всю накопившуюся за недели боль и отчаяние.

Том не стал вырываться. Но он медленно поднял руку, перехватил мое запястье своей тяжелой, железной хваткой и мягко, но неумолимо отстранил мою руку, сокращая дистанцию до минимума. В его взгляде вдруг исчезла та колючая насмешка — осталась лишь странная, отрезвляющая серьезность, от которой стало только тоскливее.

Он вздохнул, качнув головой, и ответил совсем иначе, чем я ожидал:

— Расслабься, драматичный ты мой. К твоему глубокому счастью... я не могу трахать девчонку, которая сидит там в полном дерьме и буквально убивается в разбитых чувствах по тебе.

Я замер, сбитый с толку этим ответом.

— Что?.. — только и смог выдохнуть я.

Том криво усмехнулся, глядя мне прямо в глаза, и безжалостно добил:

— Да вот так. Она раздавлена, Билл. Она ревет целыми днями и смотрит на телефон так, будто ждет твоего звонка, хотя гордость не позволяет ей самой набрать номер. Так что... пока я просто отложил этот вопрос. Не думай, что я благородный рыцарь, нет. Просто мне неинтересно брать женщину, которая насквозь пропитана тоской по другому идиоту.

Он слегка хлопнул меня по плечу — тяжелым, отрезвляющим жестом, — развернулся на каблуках и направился к выходу из студии.

— Иди поспи, Билл, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Хватит с тебя паранойи на сегодня.

Дверь за ним тихо закрылась, оставив меня стоять посреди пустой, гулкой комнаты в оглушительной тишине, наедине с моими разорванными в клочья нервами и горьким осознанием того, что даже получив передышку, я всё равно продолжал медленно катиться на дно.