Семейные узы

Завтрак казался пыткой. В воздухе, густом от аромата свежего кофе и тостов, звенело напряжение, которое можно было резать ножом. Билл сидел во главе стола — безупречный, отстраненный, словно ледяная статуя. Его вчерашнее утреннее смятение, его попытки прогнать меня, чтобы защитить границы, сменились пугающей, выверенной холодностью.

Я сидела напротив, чувствуя, как кусок хлеба застревает в горле. Том, напротив, был пугающе расслаблен. Он то и дело бросал на меня короткие, «хищные» взгляды, и каждый раз, когда его рука — небрежно, почти случайно — оказывалась рядом с моей на столе, у меня внутри всё переворачивалось от коктейля ужаса и запретного возбуждения.

— Я думал над твоими словами, Леа, — внезапно произнес Билл. Его голос был сухим, как осенняя листва.

Я вскинула голову, сердце болезненно сжалось. Я ждала, что он будет возражать, что снова начнет говорить о безопасности, что запретит мне даже думать об этом. Я искала в нем хоть какое-то проявление той болезненной, собственнической опеки, которая раньше меня душила, но без которой я теперь чувствовала себя обнаженной перед бурей.

— Ты про переезд? — переспросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Да, — Билл наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни тени прежней теплоты. Только усталость — бесконечная, выматывающая усталость человека, который решил сдаться. — Ты хочешь к кампусу. Хочешь самостоятельности. Я не буду больше препятствовать.

Внутри меня что-то оборвалось. Так просто? Без споров? Без лекций о том, как опасно одной в городе? Он отказывался от меня с такой легкостью, словно я была вещью, которая больше не вписывается в интерьер его идеально выстроенной жизни. Это «согласие» ранило больнее, чем любой запрет. Я видела, как он сжимает чашку, и видела, как побелели его костяшки, но он не дрогнул. Он выбрал дистанцию. Он решил вычеркнуть меня из своего ежедневного круга, лишь бы не видеть больше того, что он во мне открыл.

Он будто выставлял меня из своей жизни, как лишний, мешающий элемент, из-за которого его мир больше не казался ему спокойным. Неужели я была для него лишь обузой, от которой он так жаждал избавиться?

— У Тома есть квартира в центре, — добавил Билл, даже не глядя на брата. — В двух шагах от университета. Она пустует. Она будет твоей. Ты будешь жить там одна.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Квартира Тома. Конечно, она принадлежала ему, но Билл решил, что я буду там одна. Он хотел полностью вырезать меня из своего дома, из своего личного пространства. Это было не просто решение логистических проблем, это был приговор нашему примирению. Билл отдавал меня на произвол судьбы, лишь бы я не была рядом, лишь бы он не вынужден был каждый день бороться с искушением, которое он видел, глядя на меня.

Том медленно отложил нож. Его глаза вспыхнули — в них читалось торжество, смешанное с искренним изумлением. Он понимал: Билл совершает ошибку, и эта ошибка развязывала Тому руки.

— Квартира? — голос Тома был вкрадчивым, низким, полным скрытой угрозы. — Билл, ты уверен? Отправить её в город одну? Это… смелый ход.

— Она хотела самостоятельности, — отрезал Билл, наконец вставая из-за стола. Он так и не посмотрел на меня. — Она её получит.

Он прошел мимо, даже не коснувшись моего плеча, как делал это всегда раньше. Я смотрела на его удаляющуюся спину и чувствовала, как на глазах наворачиваются слезы. Как он мог? Как он мог так легко отпустить меня в этот огромный, холодный мир, лишь бы только не видеть меня рядом? Для Билла это был способ спастись самому, но для меня это было предательство. Он не боролся за меня. Он просто выставил меня за дверь, оставив наедине с теми демонами, которых он сам же в нас и разбудил.

Том наклонился ко мне, его дыхание опалило мне ухо, и я почувствовала, как его рука, небрежно коснувшись моего стула, словно застолбила территорию.

— Одна, значит? — прошептал он, и в этом шепоте не было ни капли братской любви, лишь предвкушение. — Билл делает большую глупость, Леа. Он думает, что стены этой квартиры защитят тебя от меня. Но он забыл, у кого есть ключи.

Я молчала, глядя в пустую чашку Билла, понимая, что в эту минуту я лишилась единственной опоры, которая у меня была, и Билл сам подтолкнул меня в пропасть.

Накануне переезда тишина в особняке стала почти физически тяжелой. Вещи уже были упакованы, и пустота в моей комнате давила на сознание. Я не могла больше выносить этот холод Билла, его вежливое отчуждение и то, как он избегал даже случайного прикосновения моих пальцев к своей одежде. Это было унизительно. Мне не хватало чьего-то присутствия — пусть даже это будет Том с его ядовитыми замечаниями, лишь бы не оставаться наедине со своим чувством вины.

Я решилась. Спустилась на второй этаж, к комнате Тома, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. «Просто фильм. Просто чтобы не сойти с ума от тишины», — убеждала я себя.

Я уже подняла руку, чтобы постучать, как вдруг за дверью раздался низкий, вибрирующий голос Билла. Я замерла, прижавшись ладонью к холодному дереву, не в силах пошевелиться.

— ...ты ведь понимаешь, что ты делаешь, Том? — голос Билла звучал надтреснуто, в нем слышалось неприкрытое отчаяние, которое он так тщательно скрывал при мне. — Ты буквально дожидаешься, пока я сам вытолкну её из дома, чтобы потом подобрать то, что останется.

Раздался короткий, сухой смешок Тома.

— Ты сам её толкаешь, Билл. Ты, не я. Ты боишься собственной тени, боишься того, что видишь, когда она смотрит на тебя. А я? Я просто перестал притворяться, что меня это не заводит.

— Она не игрушка для твоих грязных экспериментов! — рявкнул Билл, и я услышала звук удара — видимо, он с силой опустил кулак на стол. — Она — Леа. И если ты хоть пальцем её тронешь, когда она окажется в той квартире...

— О, а разве ты не этого хочешь? — перебил его Том, и в его голосе появилась змеиная вкрадчивость. — Разве ты не выставил её за дверь именно потому, что внутри тебя все кричит от желания сделать именно то, что боишься сделать ты? Ты трус, Билл. Ты отдаешь её мне, надеясь, что я испорчу её за тебя, чтобы тебе не пришлось пачкать руки. Чтобы потом, когда она будет сломлена, ты мог прийти и «спасти» её, снова став святым братом.

— Заткнись, — прошипел Билл. В комнате повисла тяжелая пауза, в которой, казалось, звенело само напряжение между братьями. — Она уезжает завтра. В моей жизни она будет только на правах сестры. И ты не смеешь приближаться к ней с этой... грязью.

Раздался короткий, сухой смешок, а затем — грохот стула. Том поднялся, и я представила, как он нависает над братом.

— На правах сестры? — голос Тома, всегда низкий и вкрадчивый, внезапно превратился в рык, наполненный ядовитой издевкой. — Билл, ты придурок? Вспомни, чёрт возьми! Она приемная. У нас нет ни капли общей крови, и ты это знаешь лучше любого другого. А знаешь, что самое смешное? Сначала у тебя было больше шансов, чем у меня. Она смотрела на тебя как на бога, как на единственное спасение. А ты? Ты сам всё разрушил своей праведностью.

Мир, который я считала незыблемым, рухнул в одну секунду. Я застыла у двери, чувствуя, как холод просачивается под кожу, превращая всё мое существо в лед. Мои пальцы, до этого сжатые в кулак, чтобы постучать, бессильно разжались.

«Приемная».

Это слово ударило в виски с силой физического удара. Мои легкие отказались впускать воздух. Я всегда знала, что мы не похожи — я, хрупкая и темноволосая, и они, с их резкими, почти инопланетными чертами. Но я никогда не задумывалась о причинах. Я была их сестрой. Это было моей единственной истиной, моей броней. А теперь эта броня оказалась картонной декорацией.

За дверью продолжался разговор, но слова доносились до меня словно сквозь толщу воды.

Я не верила своим ушам. Моя голова кружилась. Мои родители... почему они никогда не говорили? Как я могла прожить эти годы, даже не подозревая, что живу в чужой семье? Что та связь, которую я считала кровной, священной, на самом деле — лишь юридическая формальность?

— Она не предмет, чтобы делить её на «шансы», — процедил Билл, и в его голосе слышалось нечто, похожее на стон.

— Она для тебя — всё, — голос Тома стал тише, но от этого — опаснее. — Ты просто боишься признать, что когда она приходит к тебе в кровать, когда она смотрит на тебя этими своими глазами, ты не думаешь о том, как её защитить. Ты думаешь о том, как она ощущается под твоими руками. Ты не выставляешь её за дверь, Билл. Ты выставляешь её, потому что хочешь, чтобы она пришла ко мне. Чтобы кто-то другой сделал то, на что у тебя не хватает смелости.

— Заткнись, — выдохнул Билл. — Она завтра уезжает. Она будет жить одна. В безопасности.

— В безопасности от тебя, может быть, — отозвался Том с пугающей мягкостью. — Но не от меня. Ты так долго твердил ей, что она «маленькая», что теперь она сама ищет того, кто докажет ей обратное. И это буду я.

Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к противоположной стене. Внутри меня выжгло всё дотла. Стыд, боль, предательство — всё это смешалось в один липкий ком. Они не просто делили меня. Они обсуждали меня как товар, основываясь на факте, о котором я даже не догадывалась.

Я не была для них сестрой. Я всё это время была для них кем-то другим.

Я не помнила, как отошла от двери. Ноги двигались сами собой, неся меня прочь. Я не могла пойти в свою комнату — туда, где каждый предмет напоминал мне о годах этой лжи. Мне нужно было только одно: завтрашнее утро, чемодан и дверь, за которой меня больше не ждет этот безумный дом. Но теперь я знала: правда была намного страшнее, чем любые мои сомнения. Я была одна в мире, который только что перестал быть моим домом.

Утро было серым, тяжелым, пропитанным запахом дождя и фальши. Небо над городом затянуло низкой, свинцовой пеленой, которая, казалось, давила на крышу машины, словно предчувствуя крах моего привычного мира.

Билл был безупречен. В своем темном пальто, с идеально уложенными волосами, он казался воплощением хладнокровия. Он носил мои чемоданы к багажнику, проверял документы, заботливо уточнял, взяла ли я зарядку и теплый свитер — все те мелочи, что раньше казались мне признаками глубокой любви, теперь превратились в холодный ритуал вежливости. Он играл свою роль до конца, не зная, что я видела его «изнанку» и слышала каждое слово, произнесенное в той комнате.

Дорога до города заняла час. Это был час пытки, растянутой до бесконечности. В машине стояла такая густая тишина, что я слышала собственное сердцебиение, отдающееся гулом в ушах. Билл сидел за рулем, его профиль был четким, почти античным в своей неподвижности. Он смотрел только на дорогу, его пальцы, сжимавшие руль, были напряжены так сильно, что побелели костяшки.

Я смотрела в окно, наблюдая, как мимо проносятся размытые силуэты деревьев, превращаясь в серые полосы. Каждое движение Билла казалось мне изощренной издевкой. Я смотрела на его руки — сильные, уверенные руки, которые когда-то в детстве защищали меня от «монстров» под кроватью, сжимая мои ладони в своих, а теперь, как оказалось, сжимали эти проклятые ключи от квартиры, чтобы «вытолкнуть» меня из своей жизни. Каждое переключение передач, каждый поворот руля ощущались как отчуждение — он увозил меня прочь, вычеркивал из своего пространства, стремясь вернуть себе тот покой, который я, по его мнению, отравляла своим присутствием.

— Ты не забыла документы на зачисление? — нарушил тишину его голос. Он был ровным, лишенным малейших эмоций, словно он говорил с деловым партнером, а не с сестрой, которую еще вчера хотел спрятать от всего мира.

— Нет, — ответила я, едва узнав свой собственный голос. Он звучал глухо, будто доносился из пустого колодца.

Я повернулась к нему. Билл напрягся, почувствовав мой взгляд, но не повернул головы. Его челюсть сжалась. Он боялся посмотреть на меня. Боялся увидеть, что за моим спокойствием скрывается ярость, граничащая с безумием. Он так старался сохранить дистанцию, что машина превратилась в капсулу, разделенную невидимой, но несокрушимой стеной.

Когда мы подъехали к дому, он заглушил мотор. Тишина, навалившаяся после шума дороги, стала оглушительной. Билл первым вышел, достал мои вещи, и только потом, когда я стояла перед тяжелой дверью подъезда, протянул мне ключи.

Его пальцы на секунду задержались на моих — холодные, твердые, почти лишенные жизни. Он не отпускал их сразу, словно на долю секунды его решимость дрогнула, но тут же он отдернул руку, словно обжегся.

Дождь превратил мир в размытое серое пятно. Мы стояли у подъезда дома, который должен был стать моей тюрьмой, и этот холодный ливень был единственным, что мешало нам сойти с ума.

Я чувствовала, как внутри меня что-то с треском ломается. Все эти годы я смотрела на Билла с обожанием, ища в его глазах одобрение, а сейчас видела только трусость человека, который так боялся своих запретных желаний, что решил просто избавиться от меня, как от улик.

— Когда ты собирался рассказать мне, что ваша мать удочерила меня? — мой голос прозвучал как выстрел в тишине салона.

Слова вырвались из меня вместе с накопившейся за две недели болью. Я ткнула его в грудь — туда, где под тонкой тканью рубашки бешено колотилось сердце. Этот жест, который еще утром казался немыслимым, сейчас стал единственным способом пробить его «святую» броню.

Билл вздрогнул. Он стоял напротив, промокший насквозь, его идеальное пальто обвисло под тяжестью воды, а волосы прилипли к лицу. Он не ответил сразу. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде было столько мучительной, обнаженной любви, смешанной с отчаянием, что на секунду у меня перехватило дыхание.

— Ты не должна была этого знать, — прошептал он, и в этом шепоте не было ни капли гордости. — Никогда.

— Но я узнала, Билл! — я сделала шаг вперед, и мой голос, наконец, сорвался на крик, перекрывая гул машин на шоссе. — Сколько лет? Сколько лет ты смотрел мне в глаза, зная, что я — лишь приемный ребенок в этой вашей «святой» семье? Что вы с Томом делили меня, как какую-то вещь?

— Мы не делили тебя! — он попытался схватить меня за плечи, его руки дрожали. — Боже, Леа, ты не понимаешь… я защищал тебя! От всего мира, и в первую очередь — от самого себя!

Я оттолкнула его, с силой вонзив пальцы в его грудь. Я чувствовала через мокрую ткань его рубашки, как бешено бьется его сердце — оно выдавало его с головой, оно кричало о том, что он чувствует на самом деле.

— Только ты ошибся, Билл, — я буквально выплюнула эти слова ему в лицо. — Ты оттолкнул меня. Вышвырнул из своей жизни, как сломанную игрушку. А ты… — я ткнула его пальцем в грудь так сильно, что он отшатнулся, — ты был самым близким, самым нужным для меня человеком! Единственным, кому я доверяла без остатка. Если бы ты был честен… если бы ты просто рассказал мне всё, мы бы что-то придумали. Мы бы решили эту чертову проблему вместе!

Билл замер. Его глаза расширились, в них отразилось осознание того, что его «благородство» на самом деле было предательством. Он выглядел сломленным — человек, который десятилетиями выстраивал карточный домик из лжи, чтобы защитить меня, и вдруг понял, что именно эта ложь нас и погубила.

— А теперь… — я перешла на вкрадчивый, ядовитый шепот, подавшись к нему так близко, что чувствовала его горячее дыхание на своих губах. — Ты серьезно думаешь, что я буду сидеть здесь, в квартире Тома, и ждать твоего одобрения? Не будь таким уверенным, Билл, что мы не переспим с ним уже сегодня вечером.

Его лицо исказилось. Это был не гнев — это был чистый, первобытный ужас. Он вцепился в мои локти так, что кожа под его пальцами онемела.

— Ты не понимаешь, во что лезешь, — прорычал он, и в этом рыке была вся его боль. — Он не такой, как я. Он не будет ждать. Он сожрет тебя, Леа, не оставляя ничего!

— А может, я хочу, чтобы меня сожрали? — я холодно рассмеялась, вырываясь из его хватки. — Раз уж ты не решился… может, пришло время другим поиграть?

Я развернулась и пошла к двери подъезда. Каждое движение давалось с трудом, ноги казались ватными, а сердце — куском раскаленного металла в груди. Я слышала, как он стоит за спиной, как он хочет окликнуть меня, но молчит, не имея права больше ничего требовать.

Я открыла тяжелую железную дверь, и звук её захлопывания отрезал меня от единственного человека, которого я когда-либо любила. Я осталась стоять в полумраке лестничной клетки, дрожа от холода и ярости, и знала: назад пути нет. Сегодня я принесла в жертву всё наше общее прошлое.

Первые три дня в квартире Тома превратились в бесконечный, давящий вакуум. Это место, выдержанное в холодных тонах металла, кожи и темного дерева, казалось не просто стильным минимализмом — оно ощущалось как холодная операционная, где меня заперли после того, как вырезали часть души.

Я распаковывала вещи, глядя на них сквозь пелену слез, которые, казалось, никогда не закончатся. Каждая вещь в чемодане — этот свитер, эти книги, эти украшения — теперь жгла руки. Кто купил мне всё это? Билл? С какой целью он наполнял мою жизнь этими вещами, если всё это время лгал мне в лицо?

Я чувствовала себя не просто преданной — я чувствовала себя выброшенной на помойку. Сердце внутри ныло тупой, ноющей болью, словно его разбили физически. Каждую ночь я хваталась за телефон, дрожащими пальцами набирая номер Билла, а потом стирала цифры, захлебываясь в рыданиях. Я хотела позвонить, хотела упасть в ноги, кричать, что зря наговорила тех ужасных слов у подъезда, что мне плевать на тайну, лишь бы он был рядом, лишь бы снова стал моим «защитником».

Но потом наступало утро, и возвращалось ледяное осознание: они оба молчали. Годами. Симона… возможно, у мамы была причина скрывать, что я приемная. А может, для неё я была просто «удобной» дочерью, которую не стоило посвящать в сложности биографии. Сейчас это уже ничего не меняло. Ложь стала фундаментом нашего дома, и стоило мне выдернуть один кирпич, как всё здание рухнуло, погребя меня под обломками.

На третий день, когда в замке повернулся ключ, я даже не вздрогнула. Я сидела в гостиной, погруженной в густую темноту, сжавшись в комок на диване, и чувствовала себя частью мебели — ненужной, забытой вещью в чужой квартире.

Том вошел уверенно, но, заметив меня, замер. Он прошел на кухню, налил воды, и тишину нарушал лишь ритмичный звук глотков. Когда он наконец обернулся, его взгляд прошелся по мне — по моим опухшим глазам, по дрожащим рукам, по моему полному отчаянию.

Он не стал насмехаться. Напротив, он подошел почти осторожно, как к раненому зверю. Поставил стакан на стол, подошел к окну и приглушенно щелкнул выключателем, залив комнату мягким, теплым светом.

— Ты не ела с тех пор, как приехала, — сказал он. Его голос, обычно колючий и насмешливый, сейчас звучал непривычно ровно, почти осторожно. — Леа, посмотри на себя. Ты уничтожаешь себя из-за него.

Он сделал шаг вперед, явно желая положить руку на плечо, — жест чисто человеческий, почти сочувствующий, — но я отпрянула, будто меня ударило током.

— Не смей! — мой голос сорвался на хриплый, надрывный крик. — Не подходи ко мне с этой своей фальшивой «заботой»! Вы оба знали! Все эти годы ты смотрел на меня и знал, что для вас я никто! Просто декорация в вашем доме!

Том замер. Его лицо, только что смягченное попыткой примирения, мгновенно закаменело. В глазах промелькнула тень — не раскаяния, а глухого, уязвленного раздражения. Он был зол, и эта злость была другой, чем у Билла — в ней не было боли, только жесткое, холодное неприятие. Он видел, что я разваливаюсь на части, но всё еще пытаюсь цепляться за Билла, даже будучи преданной.

— Ты всё ещё ждешь, что он придет и заберет тебя? — его голос стал опасным, низким, вибрирующим от сдерживаемого напора. — Ты сидишь здесь и медленно умираешь только потому, что он не позвонил. Билл вышвырнул тебя, Леа. Он сам вытолкал тебя в мои руки, лишь бы не признавать очевидного, а ты всё ещё надеешься на его «благородство».

— Заткнись! — я сорвалась на истерику, схватила со столика вазу и швырнула её в стену. Керамика с сухим треском разлетелась вдребезги, осколки брызнули во все стороны, оставляя на полу мелкую крошку. — Ты такой же, как он! Ты только и делал, что наблюдал! Вам обоим было удобно, да? Удобно держать меня в неведении, пока я играла в «маленькую сестренку»!

Я задыхалась, затапливая свою боль этой яростью, потому что признать правду значило бы просто лечь на пол и перестать дышать. Том стоял неподвижно, глядя на осколки, а потом снова перевел взгляд на меня. Его челюсть сжалась. Он явно не ожидал, что даже после предательства Билла я буду с таким остервенением защищать его, срывая всю злость на единственном человеке, который сейчас был рядом.

— Ты никогда не перестанешь быть его, верно? — прошипел Том, делая резкий шаг в мою сторону, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Даже когда он отдал тебя мне, ты всё равно смотришь на него как на божество. Тебе нравится быть его жертвой? Нравится, когда он играет тобой, как ему удобно?

— Я не жертва! — я выкрикнула это прямо ему в лицо. Моё сердце колотилось где-то в горле, а слёзы, которые я так ненавидела, снова жгли глаза. — Я — человек, которого вы оба превратили в декорацию для своей жизни! И если ты думаешь, что теперь, когда я одна, я буду принадлежать тебе… ты ошибаешься! Я ненавижу вас обоих!

Том резко, почти рывком схватил меня за запястья. Его пальцы сомкнулись плотно, властно, но без желания причинить боль — скорее чтобы зафиксировать, чтобы я наконец перестала метаться. Его лицо было в дюйме от моего, и я видела в его глазах глубокую, застарелую усталость от наших общих игр.

— Тогда начни ненавидеть меня по-настоящему, — выдохнул он, и в этом не было угрозы, только горькая констатация факта. — Потому что я не буду играть в «доброго брата» и хранить твои секреты, как Билл. Я не дам тебе утонуть в жалости к нему, когда он сам тебя бросил. Ты теперь здесь, Леа. И хочешь ты того или нет, тебе придется признать: Билл отступил, а я — единственный, кто остался, чтобы видеть, как ты справляешься с этой правдой.

Я билась в его руках, как подстреленная птица. Когти впились в его предплечья, я старалась ударить, укусить, вырваться из этого захвата, выкрикивая всё, что накопилось за эти проклятые дни. Мои ругательства перемежались с рыданиями, голос сорвался на хрип, но я продолжала кричать, пока легкие не начало жечь от нехватки воздуха.

Том не двигался. Он не пытался меня успокоить словами или уговорами. Он просто держал меня — крепко, как в тисках, не позволяя ни на миллиметр разорвать дистанцию. Его тело было неподвижным, словно скала, о которую разбивались мои волны гнева.

Постепенно истерика начала выдыхаться. Адреналин, который гнал меня вперед, сменился тяжелой, липкой усталостью. Мои удары стали слабыми, беспорядочными, а потом и вовсе прекратились. Я обвисла в его руках, уткнувшись лицом в его грудь, чувствуя, как внутри всё дрожит от рыданий, которые я больше не могла сдерживать.

Том не был монстром, и он не собирался «присваивать» меня в том смысле, который рисовало моё измученное воображение. Когда истерика окончательно выдохлась, оставив меня дрожать в его руках, я поняла, что он просто... не знает, что с этим делать. В его поведении не было той собственнической жажды, которой я так боялась, но была неловкость человека, который привык к холодному расчету, а не к женским слезам.

Он перестал меня держать и отступил на полшага, давая мне пространство. Его лицо, до этого жесткое, смягчилось, хотя в глубине глаз всё еще читалась досада.

— Ладно, Леа, не реви, — повторил он, на этот раз тише, почти ворчливо. — Все... наладится.

Он развернулся и ушел на кухню. Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя абсолютно пустой. Спустя минуту он вернулся, протягивая мне стакан воды и пачку бумажных салфеток. Его движения были угловатыми, словно он сам себя уговаривал сделать этот жест заботы.

— Я не хочу воды, — прохрипела я, вытирая лицо.

— Пей, — отрезал он, но уже без прежней жесткости. — Ты трясешься, как лист.

Я взяла стакан, чувствуя, как его пальцы на долю секунды задержались на моих. Том сел в кресло напротив, вытянул ноги и посмотрел на меня своим обычным, проницательным взглядом, в котором теперь проскальзывала усталость.

— Ты думаешь, я злодей в этой истории, потому что принял правила игры, — произнес он, глядя на свои ладони. — Но знаешь, в чем разница между мной и Биллом? Я никогда не строил иллюзий. Я видел, кто мы, и видел, что с тобой происходит. А Билл... он слишком долго играл в героя, который держит всё под контролем.

Он помолчал, изучая меня, словно решая, стоит ли продолжать.

— Я не собираюсь тебя удерживать, Леа. Эта квартира — просто место, где безопасно. Тебе некуда было идти, а оставаться там, где он тебя предал, было бы еще хуже. Если ты хочешь уйти — иди. Но только не делай вид, что я виноват в том, что он испугался своих чувств и сбежал от них, спрятавшись за твою «безопасность».

Я замерла, вглядываясь в его лицо. В нем не было того хищного предвкушения, о котором я думала. Была только странная, холодная правда.

— Почему ты просто не прогнал меня? — спросила я, шмыгнув носом. — Если ты такой циник, зачем тебе я, истеричная, здесь?

Том пожал плечами, и в этом жесте было столько человеческой простоты, что это озадачило меня больше, чем его гнев.

— Может, потому что ты единственное, что в этой семье осталось по-настоящему живым, — тихо ответил он. — Билл сломал себя ради этой иллюзии. Я не хочу ломать тебя. Но и смотреть, как ты убиваешься по нему, я тоже не намерен. Так что давай так: ты приходишь в себя. Ешь. Спишь. А потом мы решим, что делать дальше. Без его правил. Без его лжи.

Он поднялся и направился к выходу из комнаты.

— Ванная прямо по коридору, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И не смей запираться. Ты не в тюрьме, Леа.

Я осталась сидеть в тишине, глядя на его уходящую спину. Том не был «спасателем» и не был «зверем». Он был просто человеком, который застрял в этой лжи так же глубоко, как и я, и который, как ни странно, единственный сейчас был готов быть со мной честным — пускай даже эта честность была сухой и колкой, как лед.