Семейные узы

Особняк Каулитцев встретил нас музейной тишиной, от которой заложило уши. Машина замерла в тенях парковки, и это прекращение движения подействовало на меня отрезвляюще. Алкогольный туман в голове рассеивался, оставляя тяжесть в висках и липкое осознание того, что я наговорила в машине.

      Дверь распахнулась. Билл смотрел на меня сверху вниз. В тусклом свете ламп его лицо казалось необычно серьезным, даже болезненным. В нем не было привычной «кукольной» легкости — только глубокая озадаченность и та самая братская боль, когда ты видишь, как близкий человек сам себя уничтожает.

      — Выходи, Леа, — сказал он. Его голос не был «опасным», он был тихим, обессиленным.

      Я попыталась выбраться, но шпильки предательски подкосились на бетоне. Билл тут же подхватил меня под локти. Его руки были крепкими, надежными — это была хватка человека, который просто не хочет, чтобы ты разбилась. В его прикосновении читалась тревога за мою безопасность, а не стремление удержать собственность.

      — Эй, осторожнее, — пробормотал он, придерживая меня за талию, пока я не восстановила равновесие. — Ты еле на ногах стоишь.

      Том вышел с другой стороны. Он с глухим стуком захлопнул дверцу и замер, прислонившись к машине. Его взгляд — тяжелый, липкий — скользнул по моим ногам, по подолу платья, задерживаясь на том, как Билл меня поддерживает. Том не шел следом, он словно «выслеживал» нас, его повадки напоминали хищника, который наблюдает за дележом добычи. Его густые волосы растрепались от ветра, и в этом диком, неряшливом образе он выглядел особенно опасно.

      В огромной гостиной, залитой холодным лунным светом, Билл подвел меня к креслу и мягко усадил.

      — Сиди здесь, — скомандовал он, хотя в голосе звучала лишь забота.

      Билл устало выдохнул, снял пиджак и бросил его на диван. Он начал расстегивать запонки, пытаясь успокоиться. Он был взвинчен, но эта злость была направлена не на меня, а на всю ситуацию, на Тома, на этот чертов вечер. Жилка на его шее дернулась — он изо всех сил пытался не сорваться на крик, удерживая в себе ту бурю, которую вызвали мои пьяные откровения.

      — Ты хоть понимаешь, что ты несла в машине? — Билл наконец посмотрел на меня. В его глазах было не желание наказать, а искреннее, глубокое разочарование. — Ты действительно так думаешь? Что я пытаюсь тебя сломать?

      Том, до этого момента стоявший в дверях, сделал шаг в комнату. Он сбросил свой пиджак на пол, небрежно, как ненужную тряпку. Его взгляд, метавшийся между мной и Биллом, был пропитан такой густой ревностью, что, казалось, воздух в комнате стал горячим и невозможным для дыхания.

      — Оставь её, Билл, — прохрипел Том, делая шаг ко мне. — Ты слишком деликатен с ней. Ты всё еще пытаешься играть в «хорошего братика», когда она сама просит, чтобы её поставили на место.

      Том остановился в паре шагов от меня, и я почувствовала, как меня накрыло его аурой — смесью табака, злобы и пугающего, почти физического влечения. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах больше не было игры для камер. Там был только сухой, лихорадочный блеск человека, который больше не хочет скрывать, что я для него не просто сестра.

      — Она просто напилась и наговорила глупостей, — отрезал Билл, вставая между нами. Он не хотел ссоры, он пытался погасить конфликт, но Том его уже не слышал.

      — Глупостей? — Том перевел взгляд на меня, и его губы изогнулись в кривой, издевательской усмешке, в которой не было ничего доброго. — Нет, Билл. Она сказала правду. И теперь она должна ответить за каждое слово.

      — Ты прав, Том, — тихо произнес Билл, его голос дрогнул. — Если она считает, что я пытаюсь ее сломать, то пусть сама разбирается со своим бунтом. Я умываю руки.

      — Прекрати говорить обо мне в третьем лице, будто меня здесь нет! — сорвалась я, резко вскакивая с кресла. Алкогольный туман в голове взорвался от этой наглости, и я перевела разъяренный взгляд на Билла. — Ты серьезно сдаешься вот так?! Стоит ему открыть рот, и ты сразу умываешь руки?!

      Билл замер. Он выглядел так, будто я ударила его. Он не стал спорить, не стал кричать. Его взгляд, обычно теплый, на секунду стал пустым. Он разочарованно качнул головой. Он остановился на полпути к выходу, медленно поворачиваясь ко мне. В его усталых глазах блеснула искра боли.

      — А что я должен делать, Леа? — тихо спросил он, и в его голосе было столько надрыва, что у меня на секунду защипало в носу. — Ты сама только что кричала, что я душащий тебя тиран. Так наслаждайся своей свободой.

      — Я кричала о другом, и ты прекрасно это знаешь! — выпалила я, делая шаг к нему, но Том бесцеремонно перегородил мне дорогу.

      — Не трать дыхание, Леа, — хмыкнул Том, глядя на меня сверху вниз с тем самым опасным, темным блеском в глазах. — Он всё равно слышит только то, что хочет слышать. Хочет верить, что ты просто маленькая заблудившаяся девочка.

      — Заткнись, Том! — рявкнула я, с силой толкнув его в грудь.

      Том даже не покачнулся. Вместо этого его рука молниеносно перехватила мое запястье, притягивая меня вплотную к себе. В этот момент Билл издал тихий, полный отчаяния звук, окончательно отвернулся и быстрым шагом вышел из гостиной.

      — «Ты прав, Том», — передразнил он тон брата, медленно приближаясь ко мне. Его походка была бесшумной, хищной. — Ты ведь знаешь, что я прав, замухрышка? Ты сегодня выглядела как девчонка, которая отчаянно ищет неприятностей.

      Том оказался совсем рядом. Он прижал ладони к стене по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку своего тела. Он не касался меня, но от него исходил жар, от которого кружилась голова.

      — А теперь скажи мне… — он склонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу. — Ты так хотела бунта? Так хотела напиться и послать нас обоих к черту? Ты добилась своего. Но только я вижу, что у тебя под этим изумрудным шелком. И только я знаю, почему ты сегодня так дрожала, когда мы были на террасе.

      Он усмехнулся, глядя на то, как у меня перехватило дыхание.

      — Билл хочет спрятать тебя от мира, чтобы ты оставалась «чистой». А я… — Том на секунду замолчал, и в его глазах, на дне этой вечной тьмы, я увидела то самое пугающее осознание, которое он так долго прятал от всех, включая себя. — А я начинаю осознавать, что мне чертовски нравится быть причиной твоего хаоса.

      Он плавно протянул руку и кончиками пальцев медленно, почти нежно, провел по вырезу моего платья, опускаясь к кулону. Его прикосновение было как холодная сталь, от которой нельзя было увернуться.

      — Сейчас я принесу тебе воды, Леа. Ибо ты так дрожишь, что твои зубы сейчас будут исполнять чечетку. — он тихо рассмеялся, и этот звук прошел вибрацией по моему позвоночнику. — Но прежде ты признаешься мне, чьего прикосновения ты ждала весь этот вечер: заботливого Билла или моего?

      — Отвали от меня, Том, — я уперлась ладонями в его грудь, стараясь оттолкнуть, но мышцы под тонкой тканью рубашки оказались твердыми, как гранит. Я вложила в это движение всю оставшуюся злость и хмель, но он даже не шелохнулся.

      Том лишь чуть приподнял бровь, и в его взгляде, прикованном к моему лицу, промелькнуло что-то пугающе отстраненное, почти исследовательское. Он медленно перехватил мои запястья, соединил их в одну руку и прижал к стене над моей головой. Одно его движение — и я оказалась полностью в его власти, лишенная возможности сбежать или спрятаться.

      — «Отвали»? — повторил он, низко, почти утробно. — Леа, ты пять минут назад кричала на весь зал, требуя, чтобы тебя оставили в покое. А теперь, когда я единственный, кто остался здесь, ты всё еще пытаешься играть в недотрогу?

      Его близость кружила голову сильнее любого алкоголя. Я чувствовала, как горячее дыхание обжигает губы, как его парфюм — этот резкий, дорогой коктейль из табака и кожи — заполняет легкие, вытесняя способность мыслить здраво.

      — Ты… ты ненормальный, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня рушатся последние бастионы защиты. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра.

      — Я тот, кто видит тебя насквозь, — парировал он, сокращая расстояние до минимума. Его взгляд скользнул с моих глаз на приоткрытые губы. — Билл видел в тебе идеальную сестру, прелестную куклу для камер. Он так увлекся созданием твоего образа, что даже не заметил, как ты начала задыхаться в этом изумрудном шелке. А я… — его голос сорвался на хрип, — я видел, как ты дрожала в машине. Видел, как ты смотрела на меня, когда думала, что никто не видит.

      Он резко, почти требовательно подался вперед. Я попыталась дернуться, но его рука, зажавшая мои запястья, не дрогнула. Том сократил последние сантиметры, и его губы накрыли мои — жестко, собственнически, без тени сомнения.

      Это был не тот поцелуй, которого я ждала. В нем не было нежности Билла, не было безопасности или попытки «понять». Это был взрыв. Это был поцелуй-признание, поцелуй-война. Он пробовал меня на вкус, требуя ответа, требуя признания того, что я чувствовала всё это время — этот липкий, сводящий с ума ужас, переплетенный с невыносимым, запретным влечением.

      Я вскрикнула в его рот, но он лишь крепче прижал меня к стене, углубляя поцелуй. Мои пальцы, до этого пытавшиеся его оттолкнуть, невольно вцепились в его лацканы, сминая дорогую ткань смокинга. Алкоголь в крови вспыхнул новой волной, превращая мой протест в отчаянную жажду. В этот момент не существовало ни Билла, ни камер, ни скандалов, ни нашей общей фамилии — только его вкус, его тяжелые руки и осознание того, что я только что шагнула в пропасть, о которой предупреждал весь этот безумный вечер.

      — Чертова грешница… — хрипло, ломающимся от страсти голосом выдохнул он.

      Его губы, только что терзавшие мои с нескрываемым, собственническим напором, переместились к шее, оставляя на чувствительной коже влажные, жгучие следы. Его рука, до этого державшая мои запястья, скользнула вниз, властно и без тени сомнения сжимая мою талию. Он практически приподнял меня над полом, заставляя упереться ногами в стену. Изумрудный шелк платья натянулся, неприятно холодя кожу, но я почти не чувствовала этого — внутри меня бушевал такой пожар, что реальность вокруг начала плавиться.

      Это был поцелуй-одержимость. В нем читалось всё: его сдерживаемая весь вечер ярость, его дикое, необузданное желание доказать, что он знает меня лучше, чем кто-либо, и то самое пугающее осознание, которое он так отчаянно пытался подавить. Том привык быть задирой, привык ранить, чтобы чувствовать себя живым, но сейчас в его движениях проскальзывало нечто новое — почти болезненная, отчаянная необходимость обладать мной, чтобы заполнить ту пустоту, которую он сам же и выстроил.

      Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами твердые мышцы и горячую кожу. Каждое его прикосновение к моей обнаженной спине отдавалось электрическими разрядами по всему телу. Я больше не сопротивлялась. Я тонула в нем, в этом безумном хаосе, который мы создали вдвоем.

      — Ты знала, — прорычал он в перерыве между поцелуями, не давая мне ни шанса на вдох. Его глаза, темные и лихорадочно блестящие, искали мои в полумраке комнаты. — Знала, что как только Билл выйдет, я не стану играть в «хорошего брата». Ты ведь этого хотела? Чтобы я перестал делать вид, что ты для меня — просто сестра?

      — Ты… ты невыносим, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и острой, почти болезненной нежности к этому человеку, который был настолько сломлен, что искал спасение в моей боли.

      Том замер, и на секунду в его взгляде промелькнуло что-то человеческое — растерянность человека, который вдруг обнаружил, что задирать меня больше не приносит удовольствия, потому что он сам начал по-настоящему нуждаться в этом «прицеле».

      — Билл хочет, чтобы ты была в безопасности, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему лбу. Его дыхание было тяжелым, сбивчивым, а руки, сжимающие мою талию, слегка дрожали. — Он хороший, Леа. Слишком хороший для такого дерьма, как я. Он хочет закрыть тебя от мира, чтобы ты оставалась «чистой». А я… — Том на секунду замолчал, и в его глазах, на дне этой вечной тьмы, я увидела то самое пугающее осознание. — А я хочу быть единственным, кто видит, как ты ломаешься. И, кажется, я начинаю осознавать, что мне чертовски нравится быть причиной этого хаоса. Не потому, что я хочу причинить тебе боль… а потому, что только так я могу заставить тебя смотреть только на меня.

      Он медленно опустил меня на пол, но не отпустил, продолжая удерживать в кольце своих рук. В этот момент я поняла: мой бунт против «золотой клетки» Билла привел меня в объятия того, кто был куда более опасным. Билл пытался защитить мою невинность, но Том… Том собирался забрать мою волю, потому что сам потерял свою, как только впервые взглянул на меня не как на сестру.

      — Что ты, черт возьми, несешь? Пусти меня! — я с силой оттолкнула его, вырываясь из кольца его рук.

      Воздух, который еще мгновение назад был наэлектризован нашим поцелуем, теперь казался мне удушливым. Я судорожно поправила смятое платье, чувствуя, как ткань неприятно липнет к разгоряченной коже. Мои пальцы дрожали, выдавая то, что я пыталась спрятать за резкостью голоса.

      — Не подходи ко мне, — прошипела я, отступая к лестнице.

      Том остался стоять там же, где я его оставила. Он не бросился вдогонку, не попытался удержать меня силой. Он просто наблюдал за мной, засунув руки в карманы брюк, и в его позе было что-то пугающе спокойное, почти торжествующее. Он не спорил, потому что знал: то, что только что произошло, уже нельзя «развидеть» или забыть. Оно впиталось в нас обоих, как яд.

      — Иди, — бросил он вслед, и в его голосе прозвучало не разрешение, а ленивое ожидание. — Прячься за дверью, убегай к Биллу, делай вид, что этого не было. Но ты ведь знаешь правду, Леа. Ты знаешь, что теперь, когда ты видела, что у меня внутри, ты не сможешь смотреть на него прежними глазами.

      Я замерла на первой ступеньке, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели. Я не обернулась, но спиной чувствовала его тяжелый, прожигающий взгляд.

      — Ты не сломала меня, — тихо добавил он, и в этом признании я услышала скрытую мольбу, которую он сам бы никогда не произнес вслух. — Это ты заставила меня увидеть, что я сломан уже давно.

      Я не ответила. Не было сил ни на слова, ни на оправдания. Я почти бегом взлетела по лестнице, торопясь скрыться в своей комнате, подальше от его глаз, от его запаха, от этого невыносимого осознания того, что Билл — единственный, кто был прав насчет безопасности, но Том — единственный, кто заставил меня чувствовать себя по-настоящему живой.

      Дверь моей спальни захлопнулась с глухим стуком, отрезая меня от тишины дома. Я привалилась к ней спиной, сползая на пол. В голове хаотично вспыхивали обрывки сегодняшнего вечера: лицо Билла, полное искренней боли, и глаза Тома, в которых отражалось мое собственное отражение — растерянное, напуганное и до боли жаждущее повторения того самого поцелуя.

      Я закрыла лицо руками, пытаясь унять бешеный стук сердца. Игры в «сестру» и «брата» закончились. Сейчас в этом доме началось что-то гораздо более темное и бесповоротное.
Вода в ванной была слишком горячей, почти обжигающей, но она не принесла облегчения. Наоборот, она лишь сильнее разогнала кровь, заставляя кожу гореть в тех местах, где к ней прикасался Том. Я долго терла плечи, пытаясь «смыть» его запах, его хриплый шепот и ощущение его тяжелых рук на талии, но это было бесполезно — эти прикосновения словно впитались в поры.

      Когда я, наконец, легла в кровать, сон не шел. Я ворочалась, сбивая прохладные простыни в ком, перекладывала подушки, но не находила себе места. Каждая поза казалась неудобной, каждый шорох в огромном особняке заставлял вздрагивать, ожидая, что дверь в мою комнату вот-вот распахнется и войдет Том. Мысли скакали, как всполошенные птицы.

      Невольно я вспомнила детство. Как часто, в такие ночи, когда кошмары или тревоги не давали закрыть глаза, я босиком кралась по длинному коридору в комнату Билла. Билл всегда был моим убежищем. Он никогда не задавал лишних вопросов, просто отодвигался, освобождая место, и позволял мне прижаться к его теплому плечу. В его комнате было безопасно, пахло чистотой и надежностью, и рядом с ним мир сразу становился понятным и простым.

      Сейчас мне было жизненно необходимо это чувство.

      Я села на кровати, обхватив колени руками. В груди саднило от острого чувства вины. Я ведь обидела его. Я наговорила ему ужасных вещей, обвинила в том, чего он никогда не делал — в попытке сделать меня своей «куклой», когда на самом деле он был единственным, кто любил меня бескорыстно. Мои слова, выкрикнутые в пьяном угаре, до сих пор эхом отдавались в ушах.

      «Он единственный, кто меня понимает», — подумала я, и эта мысль стала решающей.

      Я накинула на плечи шелковый халат, даже не пытаясь пригладить растрепанные волосы. Мне было все равно, как я выгляжу. Мне нужно было извиниться. Нужно было убедиться, что он не злится, что он все еще тот самый старший брат, который не даст мне пропасть.

      Тихо, почти бесшумно, я приоткрыла дверь своей спальни. Коридор тонул в густой, почти осязаемой темноте, прорезаемой лишь слабыми полосками лунного света из окон. Я сделала шаг, потом другой, стараясь не скрипеть паркетом.

      Сердце колотилось в горле. Я знала, что дверь Тома — совсем рядом, и стоило мне пройти мимо, как меня накрыла волна липкого страха, смешанного с чем-то запретным и тягучим. Но я заставила себя идти дальше, к комнате Билла. Мне нужно было только его прощение. И только его тепло, чтобы перестать чувствовать себя так, словно я распадаюсь на части.

      Я дошла до его двери. Она была приоткрыта, и внутри царил полумрак, разбавляемый лишь мягким, почти призрачным свечением ночника.

      Билл спал. В этом состоянии, лишенный своей обычной сценической брони и той настороженности, которая не покидала его весь день, он выглядел невероятно молодым и беззащитным. Его лицо, обычно скрытое за слоем грима и четкими линиями стрелок, сейчас казалось фарфоровым, чистым. Длинные ресницы бросали мягкие тени на впалые щеки, а размеренное, глубокое дыхание наполняло комнату ощущением покоя, которого мне так не хватало.

      Я замерла на пороге, затаив дыхание. Смотря на него, я чувствовала, как внутри меня медленно растворяется остаток той ярости, что кипела на вечеринке. Он был моим домом. Моим спасением. В этом человеке, который сейчас так безмятежно видел сны, не было ни капли той тьмы, что пульсировала в венах Тома. Билл был светом, и одно лишь наблюдение за тем, как он спит, действовало на меня целительно.

      Я подошла ближе, стараясь не скрипеть паркетом. Остановилась у края широкой кровати и на секунду залюбовалась тем, как небрежно разметались по подушке его волосы, как расслаблена была его рука, свесившаяся с края матраса. В этот момент вина накрыла меня с новой силой: я ведь была той, кто заставил его страдать сегодня.

      Тихо, стараясь не потревожить его сон, я опустилась на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся под моим весом, но Билл лишь глубже зарылся лицом в подушку, что-то невнятно пробормотав во сне.

      Я медленно сбросила халат и, стараясь двигаться как можно осторожнее, проскользнула под тяжелое одеяло. Прохлада постельного белья приятно контрастировала с горящей кожей. Я продвинулась ближе, чувствуя исходящее от него тепло, и осторожно, едва касаясь, прижалась щекой к его плечу.

      Он был таким теплым и настоящим. Я уткнулась носом в его ключицу, вдыхая знакомый аромат его парфюма, смешанный с запахом свежести и чего-то уютного, «родного». Билл инстинктивно, почти не просыпаясь, пошевелился — он привык к тому, что я прихожу к нему в моменты отчаяния. Его рука потянулась в полусне и легла мне на талию, притягивая еще плотнее к себе, словно охраняя от всего мира.

      Сердце, которое еще недавно билось в бешеном ритме от близости Тома, теперь успокоилось. Я чувствовала себя в безопасности. Здесь, в объятиях брата, я могла спрятаться от всех своих ошибок и от той пугающей правды, что ждала меня за этой дверью, когда наступит утро. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон наконец-то накрывает меня, и последним, что я успела подумать перед тем, как окончательно провалиться в темноту, было обещание завтра утром попросить прощения за всё.

      Утро прокралось в спальню осторожно, разбавляя ночной полумрак мягким, жемчужным светом. Я проснулась раньше него, но не спешила двигаться, наслаждаясь тишиной. Билл спал рядом, прижимая меня к себе так, словно я все еще была той маленькой девочкой, которой нужно было убежище от монстров.

      Я лежала, прижавшись к его плечу, и смотрела на него. В лучах солнца его лицо казалось почти фарфоровым, чистым от грима и той вечной усталости, что преследовала его днем. Я чувствовала себя такой защищенной здесь, в этом уютном коконе, что невольно прошептала, почти не размыкая губ:

      — Билл, прости… Я столько всего наговорила вчера. Мне так стыдно.

      Билл зашевелился не сразу. Сначала его веки дрогнули, затем он глубоко вдохнул и медленно открыл глаза. Первые секунды он смотрел сквозь меня, всё еще находясь в плену сновидений, но затем его взгляд сфокусировался.

      Он замер. Рука, покоившаяся на моей талии, на мгновение напряглась. Билл приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз, и я видела, как в его глазах медленно проясняется сознание. Вчерашние события — наши крики, моя пьяная агрессия — всё это пронеслось перед ним, но сменилось чем-то иным.

      Его взгляд медленно скользил по моему лицу, по растрепанным волосам, а затем — вниз, к вырезу моей тонкой пижамы, которая от движений слегка сбилась.

      Я видела, как изменилось его выражение. В его глазах отразилось странное, почти болезненное осознание. Он смотрел на меня не как на маленькую сестру, пришедшую спрятаться от грозы, а как на девушку, которая лежит в его постели. Он явно поймал себя на мысли, что я… выросла. Что в утреннем свете, с раскрасневшимися от сна щеками и мягкими очертаниями фигуры под тонкой тканью, я выгляжу пугающе привлекательно.

      Билл тут же отвел взгляд, его лицо на секунду стало жестким, почти закрытым. Он словно боролся с самим собой, отгоняя непрошенные мысли, которые были для него табу. Его рука, всё еще лежавшая на моей талии, дрогнула и медленно опустилась, отстраняясь.

      — Леа… — его голос прозвучал хрипло, непривычно отчужденно. Он сел на кровати, проводя ладонью по лицу, пытаясь отогнать этот наваждение. — Мы… нам, наверное, не стоит больше так делать. Ты уже взрослая.

      Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалась смесь заботы и странного, сдерживаемого смущения. Он был хорошим братом — самым лучшим, — но сейчас между нами повисло новое, тяжелое напряжение, которого не было еще вчера.

      — Я… я понимаю, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапного холода.

      — Нет, ты не понимаешь, — он горько усмехнулся, глядя в сторону. — Ты просто хочешь тепла. Но я вижу, что ты уже не ребенок. И… — он запнулся, снова бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд, от которого по коже побежали мурашки. — И тебе не стоит засыпать здесь. Это неправильно.

      Он встал с кровати, поправляя рубашку, и я поняла: тот уютный, понятный мир, где я была его маленькой сестрой, только что начал рушиться. Билл увидел во мне женщину, и это напугало его не меньше, чем вчерашний поцелуй с Томом — меня.

      Билл резко остановился у окна, глядя на залитый утренним светом сад. Его плечи были напряжены, а пальцы, сжавшие край подоконника, побелели. Он не обернулся, и в этой тишине чувствовалась тяжесть его внутренней борьбы.

      — Ты думаешь, это злость? — он обернулся, и я увидела в его глазах не гнев, а усталость человека, который внезапно осознал глубину пропасти, у края которой мы стояли. — Леа, посмотри на нас. Тебе двадцать, ты... — он осекся, снова на секунду задержав взгляд на моем лице, на тонкой ткани пижамы, и этот взгляд был таким острым, что я невольно поежилась. Он тут же взял себя в руки, качнув головой. — Ты не маленькая девочка, которая боится темноты. И я больше не могу делать вид, что не замечаю этого.

      Я поднялась с кровати, чувствуя себя неуютно в своей ночной одежде, и сделала несмелый шаг к нему.

      — Билл, пожалуйста, — мой голос дрогнул, переходя на мольбу. — Я всего лишь хочу быть рядом с тем, кто меня понимает. Я вчера наговорила ужасных вещей, мне так стыдно за свою слабость, за то, что я сорвалась на тебе… Не прогоняй меня. Я чувствую себя такой потерянной.

      Он закрыл глаза, глубоко вздохнув. В его позе было столько сдержанной боли, что мне хотелось подойти и обнять его, но я боялась этого нового, странного барьера между нами.

      — Я не прогоняю тебя, — тихо ответил он, наконец посмотрев на меня. Его голос стал мягче, но в нем проскальзывала незримая стена. — Но я боюсь, Леа. Вчерашний вечер… ты видела, как Том смотрел на тебя? Как он со мной разговаривал? Мы все играем в опасные игры. И то, что ты пришла сюда, в мою постель, пытаясь найти то, чего у нас больше нет — безопасности и детской безмятежности — это только подливает масла в огонь.

      Он сделал шаг навстречу, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд был пронизан отеческой заботой, которая теперь странно переплеталась с чем-то более сложным, мужским, что он так старательно пытался подавить.

      — Сходи в душ, переоденься, — уже спокойнее произнес он, жестом указывая на дверь. — Давай позавтракаем. Нормально, как взрослые люди. И если ты хочешь извиниться — я принимаю. Но, пожалуйста, перестань пытаться спрятаться в детстве. Его больше нет.

      Он выглядел таким подавленным, что я поняла: он не прогоняет меня из ненависти. Он прогоняет меня, потому что боится собственных мыслей, которые, как и у Тома, наконец-то проснулись и перестали соответствовать роли «хорошего брата».