Правило трёх секунд

Я провожу в больнице ещё около трёх суток. Каждый день — как маленькая победа. Каждое утро я просыпаюсь и чувствую, как силы возвращаются ко мне по капле, как вода наполняет пересохший ручей. Врачи говорят, что я восстанавливаюсь быстрее, чем они ожидали, и я знаю — это не только заслуга лекарств и капельниц. Это те молитвы, которые я читала в той расщелине. Это те люди, которые пришли за мной и не дали мне уйти. Это Он, Кто слышал меня и ответил.

Но только когда я встретилась в палате со всеми, кто пришёл меня навестить, до меня наконец дошло: я не была на связи с родителями больше двух дней. Два дня тишины. Два дня, когда мама, наверное, места себе не находила. Два дня, когда папа, несмотря на свою занятость, пытался дозвониться до меня снова и снова. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна тревоги, смешанная с чувством вины. Как я могла забыть? Как я могла позволить себе провалиться в эту тишину, зная, что они там, за тысячи километров, ждут моего голоса?

Ужасно переживаю, пальцы начинают дрожать, когда я представляю, что они могли подумать. Но Софи, будто чувствуя моё состояние, берёт меня за руку и успокаивает, говоря, что она звонила и маме, и отцу.

— Что ты им сказала? — переспрашиваю я, и в моём голосе слышится напряжение. Я смотрю на неё, ища в её глазах правду.

— Что ты сильно заболела, — говорит она мягко, и в её голосе слышится лёгкая вина. — Что ты лежишь в больнице. Я знаю, что врать — это ужасно, но... ты ведь понимаешь, как бы сильно они переживали, если бы узнали правду. Поэтому, если ты сама захочешь, расскажешь им об этом позже, когда полностью восстановишься, вернёшь свои силы. Ладно?

Я смотрю на неё, и в груди разливается благодарность. Она знает меня лучше, чем кто-либо. Она понимает, что я не хочу, чтобы мои родители видели меня такой — разбитой, покрытой шрамами, которые заживут, но оставят след. Я благодарно киваю, чувствуя, как внутри меня отпускает напряжение.

— А так, вот... — говорит Софи, протягивая мне пакет из магазина техники. Её голос звучит почти застенчиво, и я вижу, как она прячет глаза.

Я вопросительно поглядываю на неё, не понимая, что происходит.

— Что это? — спрашиваю я, беря пакет в руки. Он лёгкий, но внутри чувствуется что-то солидное.

— Посмотри, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкое смущение.

Я открываю пакет и вижу коробку телефона самой последней модели. Той самой, о которой я даже не мечтала, потому что цена на неё казалась мне недосягаемой. Я замираю, не веря своим глазам. Мой старый телефон остался, скорее всего, у Габриэлы. Я даже не думала о том, что он мог пропасть.

— Софи? Кто? — уточняю я, поворачиваясь к ней, потому что понимаю: хоть карманные деньги у нас и были, но не настолько, чтобы раскидываться ими на дорогие телефоны. Я вижу, как она потупила взгляд, словно не знает, что ответить. Её пальцы теребят край моего платка, и я понимаю — она что-то скрывает.

Врать Софи совершенно не умеет, особенно перед близкими людьми. Я знаю её слишком хорошо: когда она пытается что-то утаить, её глаза становятся стеклянными, а голос — неестественно тихим.

— Софи, быстро говори! — рявкаю я, чувствуя, как внутри меня поднимается раздражение, смешанное с любопытством.

Она вздыхает, словно собирается с духом, и наконец сознаётся:

— Это Адриан, — говорит она мягко, и я слышу, как её голос дрожит. — Он попросил не говорить, что это сделал он, потому что ты не примешь. Но... мы слишком близки с тобой, чтобы я врала тебе, Дана.

Я замираю, и мир вокруг меня словно останавливается. Адриан. Снова он. Я не знаю, что чувствовать — благодарность или раздражение. Почему он продолжает делать всё это? Почему он не может оставить меня в покое, дать мне время понять, что я чувствую? Мои мысли путаются, и я не могу найти в них ответа.

Я крепко обнимаю Софи, вдыхая запах хлопка от её платья. Её плечи дрожат под моими руками, и я чувствую, как её слёзы падают на моё плечо. Она переживала за меня, она боялась, что я рассержусь или расстроюсь.

А потом я смотрю на телефон, и у меня в голове проносится тысяча мыслей. Как поступить? Что вообще сделать? Как среагировать на этот жест, который одновременно и согревает, и пугает меня?

— Там уже есть все нужные тебе номера, — говорит Софи, и я слышу в её голосе надежду на то, что я приму этот подарок.

— Я не могу принять этот подарок, Софи, — говорю я совершенно серьёзно, чувствуя, как внутри меня поднимается сопротивление. — Он мне не муж. Я не хочу создавать себе ложных надежд.

Я смотрю на неё, и в моих глазах читается решимость. Я не хочу быть той девушкой, которая принимает дорогие подарки от парня, не зная, что будет завтра. Я не хочу привязываться к нему ещё сильнее, зная, что между нами столько преград, которые мы, возможно, никогда не преодолеем.

— Дана, я понимаю, о чём ты, — говорит Софи, и её голос становится мягче, почти умоляющим. — Но, фактически... не хочу, конечно, наговаривать на Дюбуа, но он был виноват. Из-за него у тебя нет своего телефона. Так что считай это своего рода платой за то, что случилось, ладно? Не воспринимай это как подарок, восприми как должное.

Я смотрю на неё, и её слова оседают в моей душе.

— Я не знаю... — говорю я неуверенно, чувствуя, как внутри меня борется гордость и благодарность.

— Ничего и не нужно знать, Дана, — мягко говорит она, сжимая мою руку. — Ты не можешь быть без связи. Твои родители меня в порошок сотрут, если ты сегодня же не свяжешься с ними. Ты, конечно, можешь делать это и через мой телефон, мне для тебя ничего не жалко, и ты это прекрасно знаешь. Но тогда у родителей будет ещё больше вопросов, понимаешь?

Я медленно киваю, чувствуя, как внутри меня что-то сдаётся. Она права. Я не могу быть без связи. Я не могу заставлять родителей переживать ещё больше.

— Ладно, — говорю я, и голос звучит почти безразлично. — Но писать ему я не буду.

Я говорю это, хотя понимаю, что должна поблагодарить. В исламе нежелателен лишний контакт с человеком, которого не будет в будущем в качестве мужа. А я не могу быть уверена, что он когда-нибудь станет моим мужем. Я не могу быть уверена, что наши пути пересекутся в той точке, где мы сможем быть вместе.

Стоп, стоп, стоп. Когда это я, Дана Аль-Хаким, начала задумываться о замужестве? Я сильно трясу головой, как бы отгоняя эти мысли, будто они могут прилипнуть ко мне и стать реальностью. Я не должна думать о нём так. Я не должна позволять себе мечтать о том, что может не случиться.

— Я знала, что ты так скажешь, — улыбается Софи, и в её голосе слышится лёгкая насмешка. — Я объяснила это Дюбуа, и знаешь что? Этот идиот просто улыбнулся, сказав, что ему не нужны благодарности.

Я закатываю глаза. Он снова сделал всё по-своему. Я включаю телефон, и экран загорается ярким светом, на мгновение ослепляя меня. Я смотрю на список контактов и вижу, что он не просто вбил туда номера, которых у меня не было. Он вбил имена. Все. Моя семья, мои подруги, мои преподаватели. Даже группа факультета, Лука и Этьен. Я вижу его имя среди них и чувствую, как сердце пропускает удар. Почему он так поступает? Почему он делает всё это, не получая ничего взамен? Я невольно улыбаюсь.

Софи прощается со мной, и я остаюсь одна в палате. Смотрю на телефон в своих руках, чувствуя, как его вес отдаётся в ладонях. И я набираю номер мамы по видеосвязи.

Гудки идут один за другим. Я уже хочу сбросить, но вдруг мама берёт трубку. Её лицо появляется на экране — такое родное, такое тёплое, что у меня перехватывает дыхание. На её лице — тревога, смешанная с облегчением. Её глаза блестят от слёз, которые она пытается сдержать, и я вижу, как она пытается улыбнуться.

— Дана! Доченька, что произошло? — уточняет она, и в её голосе слышится страх. Она оглядывает меня, видит бинты на моих руках, бледность моего лица, и я замечаю, как её руки начинают дрожать.

— Всё нормально, мам, — говорю я, и мой голос дрожит от накопившихся слёз. Я не хочу, чтобы она плакала. — Не переживай и успокой бабушку, ладно?

Мама улыбается, и я вижу, как она поворачивает камеру, показывая бабушку, которая сидит рядом. Она читает Коран и поднимает голову, увидев меня на экране. Её лицо озаряется улыбкой.

— Dans quel hôpital es-tu, ma chérie? (1) — уточняет она на французском и я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам.

— À l'hôpital universitaire de Nice, mamie, (2) — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Tout va bien, ne t'inquiète pas. (3)

— Что с тобой произошло, Дана? — спрашивает мама, и в её голосе слышится смесь страха и беспокойства.

— Все нормально, мам, пожалуйста, не переживай. Я в больнице, — говорю я, показывая камерой палату, чтобы она увидела, что я в безопасности. — Всё хорошо, я уже иду на поправку.

Я обещаю рассказать ей всё, но чуть позже. Я не хочу возвращаться в это прошлое, в ту расщелину, в ту боль, которая всё ещё отдаётся в моей душе. Я хочу просто поговорить с ними. Почувствовать их тепло. Услышать их голоса. Вдохнуть их любовь, которая доносится до меня через экран, преодолевая тысячи километров.

— Как папа, мам? — уточняю я, стараясь перевести тему.

— Папа на работе, на сутках, — объясняет мама, и я вижу, как она пытается улыбнуться, чтобы успокоить меня. — Он тоже переживал, что ты не выходишь на связь, пытался позвонить. Что случилось с твоим телефоном?

— Мам, я всё потом объясню, ладно? — говорю я, чувствуя, как внутри меня поднимается усталость, смешанная с облегчением, что я наконец слышу их голоса.

Мама качает головой, но потом утвердительно кивает. Она понимает, что я не хочу говорить об этом сейчас. Она всегда понимает.

— Как там мои пупсы? — уточняю я, и на моём лице появляется настоящая улыбка. Я вспоминаю двух своих младших братьев, Саада и Асада, и чувствую, как внутри меня разливается тепло.

— В полном порядке! — говорит мама, беря на руки одного из них, и я вижу, как он улыбается в камеру, машет мне своей пухлой ручкой. — Саад, скажи сестре "привет"!

Мальчик улыбается, его глаза становятся щёлочками, и я слышу его лепет: "Дан-на! Дан-на!" Сердце разрывается от нежности. Я смотрю на них, таких маленьких, таких беззащитных, и понимаю, что я должна жить ради них. Я должна быть сильной ради них. Я должна вернуться к ним.

— Вы выросли за пару недель! — говорю я, и слёзы текут по моим щекам, но я не вытираю их. — Я по вам очень скучаю!

Я отправляю им воздушный поцелуй, и мальчики смеются, а потом слезают с маминых рук, чтобы побежать играть в свои игрушки. Я смотрю им вслед и чувствую, как внутри меня разливается покой.

— Ты очень похудела, Дана, — говорит бабушка, переходя с французкого на арабский, и в её голосе слышится констатация факта, как она любит говорить. Она всегда замечала такие мелочи. Её глаза, такие же карие, как у меня, смотрят на меня с беспокойством.

— Это потому что я не с вами, — говорю я, и на моём лице появляется тёплая улыбка. — Как только я вернусь домой, ты будешь кормить меня своими пирожками, пока я не поправлюсь.

Бабушка улыбается, и я вижу, как её глаза блестят от слёз. Она хочет что-то сказать, но её прерывает Адам.

— Я же приеду к тебе в Ниццу! — кричит Адам, вырывая телефон из рук бабушки, и я вижу его лицо на экране. Он так вырос за то время, что я не видела его. Я закатываю глаза, но улыбка сама собой расползается на моём лице.

— Дана, как я скучал! — говорит он, и в его голосе слышится обида. — Ты нам не звонила! Я думал, ты забыла про нас!

— Я думала, что ты успел устать от меня за почти восемнадцать лет, — шучу я, глядя на его обиженное лицо.

— Я тоже так думал, но увы, — вздыхает он, и я вижу, как он закатывает глаза по-моему, совсем как я. — Без тебя скучно. Даже твоя комната не приносит никакого удовольствия. Мы не играем в твои дурацкие игры!

Я смеюсь, чувствуя, как внутри меня разливается радость. Я так скучала по его голосу, по его шуткам, по его улыбке. Но потом я вспоминаю о проекте и быстро сбрасываю трубку, говоря, что перезвоню через пару минут. В голове возникает план.

Я набираю номер Авроры, и гудки идут один за другим. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Вдруг, трубку кто-то поднимает.

— Аврора, — говорю я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна надежды.

— Дана... — слышу я голос, и понимаю, что это не Аврора. — Она оставила свой телефон дома.

Я тут же заливаюсь румянцем, и сердце начинает биться где-то в горле. Это он. Снова он. Я в панике сбрасываю трубку, чувствуя, как внутри меня всё переворачивается. Как же стыдно! Нигде нет от него проходу... Я смотрю на экран телефона и думаю о том, что он, наверное, улыбнулся, услышав мой голос. Или, может быть, он вообще не обратил внимания. Я не знаю, что хуже.

Адам продолжает названивать, но я отмахиваюсь, говоря, что уже устала и хочу лечь отдохнуть. Он обиженно фыркает, но всё же берёт с меня обещание перезвонить позже.

Я жду звонка Авроры. Минуты тянутся медленно, как патока.

Спустя ещё пару часов она наконец перезванивает. Я слышу её голос, и он звучит мягко, почти успокаивающе.

— Дана, ты звонила? — уточняет она, и я слышу в её голосе лёгкое беспокойство.

— Я... да, — начинаю я, и слова путаются в моей голове. — Хотела кое о чём спросить. Нам ведь нужны были дети для нашего проекта на Неделе Талантов, и я предлагала в качестве такого человека взять моего братика Адама... Так вот, до конкурса остаётся мало времени, и я подумала...

Я мешкаюсь, не зная, как правильно выразить мысль. Мне кажется, что я говорю слишком сумбурно, слишком быстро. Но Аврора, кажется, понимает меня с полуслова.

— О, ты хочешь, чтобы он приехал к тебе в Ниццу? — переспрашивает она, и я слышу в её голосе понимание.

— Да, именно, — говорю я, и на моём лице появляется широкая улыбка. — Помнишь, о чём мы говорили? Я хочу, чтобы он был частью моего выступления, чтобы он показал всем, что язык не должен быть барьером.

Аврора замолкает на мгновение, обдумывая мои слова. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна надежды, смешанная с волнением. Я так хочу, чтобы это случилось! Я так хочу, чтобы Адам был здесь, чтобы он почувствовал себя частью моего мира, чтобы он увидел, как я живу, что я делаю, к чему стремлюсь.

— Так, хорошо, — наконец говорит она, и я слышу в её голосе решимость. — Я переговорю с деканатом университета, чтобы Адаму выделили комнату. Скинь мне его паспортные данные, мы купим ему билет на ближайший рейс. Но сначала уточни у родителей, не будут ли они против. Нужно письменное соглашение, так как он несовершеннолетний.

Я сияю от счастья, чувствуя, как внутри меня разливается такая радость, что я готова прыгать посреди палаты. Я не могу поверить, что это действительно происходит! Мой братик приедет ко мне! Он увидит Ниццу, он увидит мой университет, увидит баскетбольную троицу, о которой так много говорил, он увидит, как я живу и к чему стремлюсь. И он станет частью моего проекта, который так важен для меня.

— Спасибо, Аврора! — пищу я от восторга, чувствуя, как слёзы радости подступают к глазам. — Спасибо тебе большое!

Я бросаю трубку, даже не дожидаясь, пока она попрощается, и сразу же перезваниваю Адаму. Гудки идут долго, и я чувствую, как внутри меня растёт нетерпение. Наконец он берёт трубку.

— Алло? — говорит он, и я слышу, как в его голосе смешиваются удивление и предвкушение. — Дана, ты чего так долго?

— Адам! — кричу я, чувствуя, как внутри меня разливается такая радость, что я готова обнять весь мир. — Ты едешь в Ниццу! В самое ближайшее время!

— Что?! — его голос срывается на крик. — Правда?!

— Правда! — говорю я, и слёзы текут по моим щекам от счастья. — Ты приедешь ко мне! Я всё устрою!

Мама тоже слышит то, что я говорю, и начинает плакать.

Адам начинает кричать что-то радостное, и я слышу, как он прыгает на месте. Я смеюсь сквозь слёзы, чувствуя, что наша связь, которая всегда была и будет сильной, становится ещё крепче. Я представляю, как он входит в университет Люмьер, как увидит баскетбольный паркет, который он так часто показывал мне, как он стоит на сцене рядом со мной, как он говорит на своём ломаном французском, и я чувствую, что это то, ради чего я живу. Чтобы изменить мир для таких детей, как он. Чтобы доказать, что язык не должен быть преградой.

Я закрываю глаза и улыбаюсь, думая о том, как всё это произойдёт. Адам будет рядом. И я продолжу свой путь.

Настал день выписки.

Мы выходим из больничных ворот, и я чувствую, как воздух Ниццы окутывает меня свежестью. Свобода. Я снова на свободе. Солнце мягко касается моего лица, ветер играет с краями моего платка, и я делаю глубокий вдох, вдыхая запах моря, который так любила с детства. Но то, что я вижу перед собой, заставляет меня замереть на месте, и сердце пропускает удар.

У ворот больницы — толпа. Не просто несколько человек, не те, кого я ожидала увидеть. Здесь, кажется, собрался весь университет Люмьер. Студенты, преподаватели, знакомые и незнакомые лица — все они здесь, все смотрят на меня, и я чувствую, как внутри меня разливается что-то огромное, тёплое, необъятное. Я не знаю, как они узнали, не знаю, кто их позвал, но они здесь. Все они.

Софи держит меня под руку, и я чувствую, как её пальцы слегка дрожат. Она наклоняется ко мне и шепчет что-то тёплое, почти неслышное, но я чувствую каждое слово:

— Всё будет хорошо, мы рядом.

Эстель подходит с другой стороны и тоже берёт меня под руку, и я чувствую, как их тепло передаётся мне через прикосновения. Мы идём вперёд, и я вижу, как толпа начинает хлопать. Сначала тихо, потом громче, а потом их аплодисменты сливаются в единый гул, который разносится по всей улице. Они хлопают так, будто я сделала что-то невероятное, будто я покорила мир. А я просто выжила. Я просто вернулась.

Я улыбаюсь, и моя улыбка становится такой широкой, что кажется, она вот-вот порвётся. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не сдерживаю их — они текут по моим щекам, и я позволяю им быть, снова. Это слёзы счастья, благодарности, удивления. Я смотрю на студентов, которые держат в руках белые и бирюзовые шарики, и они качаются на ветру, как облака, как мечты, которые сбываются.

Я вижу Этьена. Он стоит впереди толпы и орёт что-то на ломаном арабском, пытаясь поздравить меня, и я не могу сдержать смех. Его руки взлетают вверх, он кричит «Аль-хамдулиллах!» с таким акцентом, что я понимаю — он учил это слово специально для меня. И от этого мне становится ещё теплее. Рядом с ним стоит Лука, его синие глаза спокойны, но я вижу, как он улыбается, пряча руки в карманы. Он всегда такой — сдержанный, но я знаю, что внутри него бушуют эмоции, которые он не показывает никому.

А потом я замечаю Адриана. Он стоит чуть поодаль, натянув капюшон так, что почти не видно его лица. Но я вижу его глаза. Те самые глаза, которые я запомнила навсегда. Они смотрят на меня, и я вижу, как краешек его губ поднимается в лёгкой улыбке. Он не подходит, не кричит, не машет. Он просто стоит там, в тени, и смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире. И моё сердце пропускает удар. Снова.

Я вижу семью Этьена — они стоят в полном составе, улыбаются, машут мне так, будто я — часть их рода. Кэтрин, мама Этьена, смотрит на меня с такой теплотой, что я чувствую, как её любовь доходит до меня через толпу. Ариэлла, его сестра, держит букет цветов и улыбается, и я чувствую, как внутри меня разливается благодарность.

Я вижу тренера Люмьер, Андре, который стоит рядом с женой Лэйн. Она была там, в тот день, когда меня искали. Она держала меня на руках, когда у меня не было сил даже дышать. Они стоят чуть поодаль, но я чувствую их поддержку, и я киваю им в знак благодарности.

Я вижу мадам Руссо, которая держит под руку Огюста Монреаля. Она улыбается мне, и я вижу, как её глаза блестят от слёз. Она всегда была для меня больше, чем преподавателем. Она была наставником, другом, той, кто верила в меня, даже когда я сама не верила, не смотря на то, что знакомы мы каких-то пару недель. Я смотрю на них и понимаю, что их поддержка — это то, что помогает мне идти вперёд.

Я тронута до безумия. Мне хочется плакать от счастья. Я чувствую, как моё сердце переполняется эмоциями, которые я не могу выразить словами. Толпа расступается, давая нам пройти, и я слышу их голоса, их крики, их свист. Они скандируют моё имя: «Да-на! Да-на! Да-на!» — и этот звук наполняет меня энергией. Я чувствую, как внутри меня разливается такая благодарность, что я не нахожу слов, чтобы выразить её.

Я вижу Эмму. Она стоит в стороне, сморкаясь в платочек, и я направляюсь прямо к ней.

Я подхожу к ней и крепко обнимаю, чувствуя, как её плечи вздрагивают. Она тихо плачет, и я чувствую, как её слёзы падают на моё плечо.

— Спасибо, что была со мной, — говорю я, и мой голос звучит мягко, почти шёпотом. — Спасибо, что была рядом, когда мне так нужна была помощь. Я никогда не забуду этого.

Она пытается кивнуть, но слова не приходят. Её голос дрожит, когда она наконец произносит:

— Ты была моей первой пациенткой, которую я смотрела с такой заботой. Я всегда буду помнить тебя как самого светлого человека, которого я встречала.

Мы отстраняемся, и я вижу, как она улыбается сквозь слёзы. Я сжимаю её руку и иду дальше.

Мы проходим сквозь толпу, и я вижу Аврору. Она выходит из массивного джипа, поправляет очки, а затем снимает их, и я вижу её глаза — такие тёплые, такие родные. Она улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как внутри меня разливается покой.

Она подзывает нас, мол, садитесь, отвезу. Я смотрю на толпы людей, которые всё ещё скандируют моё имя, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна эмоций. Я поворачиваюсь к ним и кричу что есть сил:

— Спасибо за то, что пришли! Вы — лучшие!

Толпа взрывается аплодисментами, и я слышу, как они скандируют моё имя громче прежнего. Я смущаюсь, пряча улыбку в плече Софи.

Мы залезаем в машину к Авроре. Она садится за руль, поворачивается ко мне и несколько раз чмокает меня в щеку, как старую подругу, которую не видела сто лет. Я смеюсь, чувствуя, как её тепло передаётся мне через это прикосновение.

— Ну что, поехали? — говорит она, и в её голосе слышится такая лёгкость, что я чувствую, как внутри меня отпускает всё напряжение.

Она опускает все стёкла, и мы мчим по Ницце. Ветер врывается в машину, развевая мой платок.

Я вдыхаю его запах, смешанный с ароматом моря, цветов и свободы. Ницца проносится мимо нас, как калейдоскоп: старые здания, узкие улочки, люди, которые улыбаются нам вслед. Я смотрю на этот город, который стал мне домом, и чувствую, как внутри меня разливается благодарность.

Воскресное утро в нашей уютной комнате начинается с того, что дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается Эстель. Она машет какой-то бумажкой, как знаменем победы, и её глаза горят таким восторгом, что я даже не сразу понимаю, что происходит. Софи, которая ещё досматривает свой сон, возмущённо ворочается, пытаясь укрыться подушкой, но настойчивость Эстель оказывается сильнее.

— Эстель! — стонет Софи, приподнимая голову. — У тебя всё дома? Ты не могла подождать хотя бы до полудня?

Эстель заливисто смеётся, и её смех разносится по комнате, как солнечные зайчики. Она подпрыгивает на месте, и я вижу, как бумажка в её руках трепещет от нетерпения.

— Вы не представляете! — кричит она, и я слышу в её голосе столько радости, что сама невольно улыбаюсь. — Давайте, просыпайтесь! У меня новости!

Мы с Софи переглядываемся, и я чувствую, как внутри меня разливается любопытство. Что же могло случиться такого, чтобы Эстель потеряла свой покой в семь утра? Мы садимся на кровати, протирая глаза, и смотрим на неё, затаив дыхание.

Эстель, сияя, разворачивает листок и протягивает его нам. Наши взгляды падают на бумагу, и я вижу официальный штамп университета. Мои глаза пробегают по строчкам, но смысл доходит не сразу. А когда я читаю «Разрешение на переселение в комнату Даны Аль-Хаким и Софи Готье», у меня перехватывает дыхание.

— Что? — шепчу я, и мой голос звучит как выдох. — Это... это правда?

— Правда! — кричит Эстель, и я вижу, как она прыгает, как маленький ребёнок, который только что получил самый лучший подарок в жизни. — Я теперь живу с вами!

Мы смотрим на бумажку снова и снова, перечитывая каждое слово, будто боимся, что это сон, и как только мы откроем глаза, всё исчезнет. Но слова остаются, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна такой радости, что я не могу её сдержать.

Мы кричим. Все трое. Так громко, что, наверное, весь этаж просыпается. И действительно, через минуту кто-то недовольно стучит по стене, требуя тишины, но нам всё равно. Мы смеёмся, обнимаемся, и я чувствую, как слёзы радости текут по моим щекам. Теперь мы будем вместе.

— Троица теперь всегда будет в сборе, — улыбается Софи, и её голос дрожит от эмоций. Она заключает нас в крепкие объятия, и мы застываем так на несколько секунд, чувствуя тепло друг друга.

— Это точно, — шепчу я, и моё сердце переполняется благодарностью. — Навсегда.

— Это нужно отпраздновать! — заговорщицки произносит Софи, отпуская нас. Она подходит к тумбочке, роется в ней и вытаскивает стеклянную бутылку с яркой этикеткой и три стакана из плотного стекла.

Я смотрю на неё с недоумением.

— Что ты так смотришь? — смеётся Софи. — Это виноградная газировка!

Я облегчённо выдыхаю, и мы все смеёмся. Софи открывает бутылку, и в этот момент какая-то капля падает на наш белый ковёр, который мы так долго выбирали в магазине. И он мгновенно становится... сиреневым.

Я замираю, глядя на это пятно. Мы все смотрим на него, а потом я чувствую, как внутри меня поднимается смех, который я не могу сдержать. Я начинаю хохотать так громко, что Эстель и Софи тоже подхватывают. Мы смеёмся до слёз, и я чувствую, как это пятно становится символом чего-то большего. Символом нашей дружбы, которая никогда не будет идеальной, но всегда будет настоящей.

— Ну, а что? — говорит Эстель, вытирая слёзы смеха. — Очень даже миленько. Что скажет наш главный дизайнер?

Софи делает серьёзное лицо и поднимает палец вверх, словно размышляя над важным вопросом.

— Главный дизайнер скажет, что это самый лучший вариант из всех возможных, — говорит Софи с улыбкой. — Белый ковёр выглядел слишком скучно, а теперь наша комната стала ярче. Заметили?

Мы с Эстель смеемся. А потом садимся на этот сиреневый ковёр, скрещиваем ноги, и Софи разливает газировку по стаканам. И в этот момент я понимаю: этот ковёр уже никогда не будет белым. Но он будет напоминать нам об этом моменте, о том, как мы сидели здесь, смеялись и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на свете.

— Я хочу, чтобы наша дружба оставалась такой же яркой и крепкой, — говорит Софи, поднимая свой стакан. — Я хочу, чтобы мы были рядом всегда. Чтобы наши мужья были братьями по жизни, а наши дети дружили друг с другом.

Эстель поднимает свой стакан, и я вижу, как её глаза наполняются теплом.

— Я хочу, чтобы мы всегда были здоровы, — добавляет она. — Чтобы были счастливы и любимы. Чтобы никакие расстояния или препятствия не могли нас разлучить.

Они поворачиваются ко мне, ожидая моих слов. Я смотрю на них — на Софи с её непослушными русыми волосами и вечно мокрыми глазами, на Эстель с её тихой, но такой глубокой улыбкой. И я чувствую, как внутри меня поднимается волна такой любви к ним, что слова кажутся слишком маленькими, чтобы выразить её.

— Я хочу, — начинаю я, и мой голос звучит мягко, почти шёпотом, — чтобы мы всегда помнили, что мы — семья. Не только сейчас, в этой комнате, а всегда. Я хочу, чтобы мы не боялись говорить друг другу правду, даже если она горькая. Я хочу, чтобы мы не боялись просить о помощи, когда нам тяжело. И я хочу, чтобы мы никогда не забывали смеяться. Потому что смех — это то, что связывает нас сильнее, чем любые обстоятельства.

Я делаю паузу, чувствуя, как мои глаза наполняются слезами.

— И я хочу, чтобы каждый раз, когда мы смотрим на этот сиреневый ковёр, мы вспоминали этот момент. Как мы сидели здесь, у нас не было никого кроме нас, но мы были всем друг для друга.

Софи хлюпает носом, и я вижу, как она вытирает глаза рукой. Эстель сжимает мою ладонь, и я чувствую, как её пальцы дрожат.

— За нас, — говорит Софи, поднимая стакан.

— За нас! — подхватываем мы хором.

Мы чокаемся, и газировка разбрызгивается по сторонам, оставляя новые сиреневые пятна на ковре. И это вызывает новый взрыв смеха. Мы смеёмся так, что у нас болят животы, и я чувствую, как внутри меня разливается такая радость, что я готова обнять весь мир.

— А знаете, — говорю я, когда мы наконец успокаиваемся, — я думаю, что этот ковёр стал самой красивой вещью в нашей комнате.

— Согласна, — кивает Эстель. — Он идеально подходит под нашу троицу.

— Идеально, — повторяет Софи, и я вижу, как она улыбается сквозь слёзы.

Мы сидим так ещё долго, разговаривая о всякой ерунде, о мечтах, о будущем. Мы строим планы на всю жизнь, и я чувствую, как они становятся реальными, потому что я знаю: у меня есть они. И я есть у них. И это самое главное.

Солнце уже поднимается высоко, заливая комнату золотым светом. Оно отражается от стаканов, создавая на стенах зайчики, и я чувствую, как этот момент становится одним из тех, которые я буду вспоминать до конца своей жизни.

— Я люблю вас, — говорю я тихо, и мой голос звучит так искренне, что у меня самой сжимается сердце.

— И мы тебя, — отвечают они хором.

И мы снова обнимаемся. Мы смеёмся. Мы живём. И я знаю, что наш сиреневый ковёр будет напоминать нам об этом дне всегда.

Примечания автора:

(1) «Dans quel hôpital es-tu, ma chérie?» (фр.) — «В какой больнице ты находишься, моя дорогая?»

(2) «À l'hôpital universitaire de Nice, mamie» (фр.) — «В университетской больнице Ниццы, бабуля».

(3) «Tout va bien, ne t'inquiète pas» (фр.) — «Всё хорошо, не переживай».