Правило трёх секунд

Я всё ещё лежу на том же месте. Камни осыпаются, когда я пытаюсь пошевелиться. Кровь, кажется, остановилась, но я потеряла её так много, что каждый вздох даётся с трудом. Лёгкие горят, словно в них насыпали песка. Каждое движение — через силу. Каждая мысль — как сквозь густой туман.

В эту секунду я должна была возненавидеть Адриана. Потому что всё из-за него. Потому что Габриэла сделала это со мной. Потому что если бы он не вошёл в мою жизнь, я бы не лежала здесь, на холодных камнях, в грязи и крови, молясь о том, чтобы увидеть рассвет.

Но ненависти нет.

Только тоска. Гнетущая, тягучая, как смола. Она растекается по венам, заполняет каждую клетку. Даже не страх. Страх ушёл. Осталась только тоска. По дому. По маминым объятиям. По папиному голосу. По тому, что я, возможно, больше никогда не увижу.

Я закрываю глаза и вижу его. Зелёные глаза. Такие яркие, что на минуту дышать становится невозможно. Они пронзают темноту, освещают её изнутри. Я вижу его улыбку. Слышу его голос.

Знает ли он? Что со мной что-то случилось? Или ему всё равно? Скорее, второй вариант. Он — француз, выросший в Ницце. У него другая жизнь. Другие приоритеты. Я для него — просто мимолётность. Просто девушка, которая появилась и исчезнет.

Я никогда не понимала, что чувствую. Чувства — это слабость. Чувства отнимают время. Которого у нас и так мало. Моя мама всегда говорила: «Дочь, держи сердце в узде. Оно — самое уязвимое место. Отдай его тому, кто достоин, а не тому, кто играет».

Но в этот момент, в груди, где-то глубоко, теплится надежда. Маленькая, крошечная. Как свеча на ветру. Но такая яркая, что я не могу её погасить. Она горит вопреки всему. Вопреки боли. Вопреки отчаянию. Вопреки страху.

И тогда я думаю: что, если Адриан — тот, кто предписан мне задолго до моего рождения? Что, если Всевышний показывает мне, что он — тот человек? Тот самый, с которым я должна пройти свой путь. Тот, кто станет моей опорой. Тот, кто будет рядом, когда мир рушится.

Мне становится немного смешно. Я — марокканка, говорящая на арабском, родившаяся в полностью арабской семье. И мусульманка в первую очередь. Моя вера — это моя суть. Моё дыхание. Моя жизнь.

А он? Он — француз. Он вырос в Ницце, среди шумных улиц, среди закатов над морем, среди людей, которые живут иначе. Я даже не знаю, во что он верит, и верит ли вообще. Мне страшно об этом думать. Но мысли всё равно лезут. Они просачиваются сквозь боль, сквозь усталость, сквозь отчаяние.

Тогда я пытаюсь посмотреть в небо. Оно высокое. Бесконечное. Чистое. Таким оно бывает только перед закатом, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя лишь золотую полосу. Я смотрю на него и шепчу. Сначала тихо. Потом громче. С каждым словом силы возвращаются.

«О Всевышний, сделай Адриана из числа мусульман. Ведь Ты — Милостивый и Могущественный. Так сделай же его из числа своих рабов!»

Силы иссякали с каждой секундой. Но после обращения к Господу во мне словно открылось второе дыхание. Не физическое, а духовное. То, которое даёт силу жить. То, которое напоминает: ты не одна. Он слышит тебя. Всегда слышит.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы разбиты так, что больно даже сомкнуть их вместе. Кровь запеклась на них, образовав тонкую корку. Я чувствую солёный привкус на языке. Слёзы застыли где-то в глазах, не в силах выйти наружу. Они просто стоят там, готовые пролиться, но не имеющие сил пробиться сквозь боль.

Снова проходит время. Я не замечаю, сколько. Час? Два? Целая вечность? Я не вижу ни солнца, ни звёзд. Только серое небо надо мной, которое медленно темнеет, переходя в черноту. Холод подбирается к телу. Я чувствую, как дрожь пробегает по рукам, по ногам. Как зубы начинают стучать.

Мне становится тяжко на душе от пропущенных молитв. Я слышу, как муэдзин зовёт на вечерний намаз. Его голос разносится где-то далеко, с минарета, который я не вижу., и даже не знаю, существует ли он на самом деле, или это плод моего воображения. Но я слышу его. Я слышу каждое слово. Каждый звук, который напоминает мне о доме.

Я снова прошу Всевышнего дать мне сил. Для того чтобы восполнить пропущенные молитвы. Для того чтобы жить. Для того чтобы бороться.

И в этот момент я слышу какое-то движение сверху. Сначала мне кажется, что это ветер. Что это камни осыпаются от того, что я пошевелилась. Но звук повторяется. Становится ближе. Громче.

Я пытаюсь шевельнуться и разглядеть, не послышалось ли мне, но конечности не слушаются. Они тяжёлые, словно налитые свинцом. Пытаюсь набрать в лёгкие как можно больше воздуха, но всё тщетно. Я начинаю задыхаться.

И тогда я слышу его голос.

— Господи, она здесь, — говорит он, и в его голосе столько боли, столько отчаяния, что у меня сердце пропускает удар. Он здесь. Он пришёл. Он нашёл меня.

Я слышу, как он собирается спуститься. Как его ноги скользят по камням. Как он приближается.

— Нет! — кричу я, находя в себе последние силы.

Он замирает. Я слышу, как он останавливается. Как его дыхание становится прерывистым.

— Не подходи! — снова кричу я. Голос срывается на хрип. Он почти не слушается. — Не подходи!

Я чувствую, как слёзы наконец прорываются. Как они текут по щекам, смешиваясь с кровью и грязью.

— Пусть подойдёт кто-то из девушек! — мой голос дрожит. Я почти не слышу себя. — Софи! Эстель! Кто-нибудь!

Я пытаюсь отползти назад. Спрятаться. Забиться в угол расщелины. Но сил нет.

— Отойди, сынок, — слышу я голос Авроры. Он звучит твёрдо, но мягко. Она спускается вниз.

А дальше всё как в тумане.

Я не помню лиц. Не помню, видела ли я их вообще. Я слышала только голоса. Громкий плач Софи, который разносился по ущелью. Хныканья Эстель, которая старалась держаться, но не могла сдержать слёз. Тяжёлые вздохи Авроры, которая несла меня на руках, не чувствуя тяжести. Я слышала страх в голосе Этьена, который пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. И переживания в голосе Луки, который не мог подобрать подходящих слов.

Я невольно задумываюсь о том, сколько людей пришли за мной. Сколько сердец бились в унисон, чтобы найти меня. Сколько молитв было прочитано за моё спасение.

Про себя благодарю Всевышнего за Его милость. За то, что Он услышал меня. За то, что Он послал их.

Я хочу улыбнуться, но не могу. Губы отказываются двигаться.

Чувствую, что меня несут. Сначала Аврора. Потом кто-то ещё. Кажется, мадам Руссо. Её руки сильные, уверенные. Она держит меня так, будто я — самое дорогое, что у неё есть. Я то проваливаюсь в сон, то просыпаюсь снова. Картинки мелькают: небо, скалы, чьи-то лица. Я слышу голоса, но не разбираю слов. Я чувствую тепло. Чувствую, что я не одна.

Я решаю не пытаться что-либо сделать и просто лежу, не открывая глаз. Я доверяюсь им. Я доверяюсь Всевышнему. Я знаю, что Он не оставит меня. Что бы ни случилось. Что бы ни произошло.

Я просыпаюсь в больничной палате.

Свет проникает сквозь белые шторы, мягкий, рассеянный. Он не режет глаза. Он обволакивает, как тёплое одеяло. В палате тихо. Слышно только лёгкое жужжание кондиционера и где-то далеко — шаги медсестёр по коридору.

Я смотрю в потолок. Он белый. Чистый. На нём нет ни трещин, ни пятен. За окном — небо. Голубое. Ясное. Как будто вчерашний день никогда не существовал. Как будто я не лежала на холодных камнях. Как будто я не молилась о том, чтобы выжить.

Я чувствую своё тело. Каждая клетка болит. Каждый мускул ноет. Но я чувствую его. Я чувствую, что жива.

Я пытаюсь пошевелить рукой. Получается. Ногой. Получается. Грудная клетка сжимается, но я дышу. Я дышу свободно, глубоко. Каждый вдох — как подарок. Как напоминание о том, что я здесь. Что я выжила.

Заходит молодая медсестра. Её копна кудряшек собрана в небрежный пучок. Она улыбается мне такой тёплой улыбкой, что я чувствую себя почти дома.

— Как чувствуете себя, Дана? — уточняет она мягко, подходя ближе.

Я пытаюсь ответить, но не могу разомкнуть губ. Они сухие, потрескавшиеся. Язык словно прилип к нёбу. Девушка, заметив мои попытки, подходит ближе, смачивает ватку водой и аккуратно проводит по моим губам. Влага разливается по языку, и я чувствую облегчение.

— Всё... нормально, кажется, — говорю я, двигая руками и ногами, проверяя, слушаются ли они.

Она мягко касается моего плеча.

— Не так быстро, — говорит она. — Ты потеряла много крови. У тебя ушибы, несколько ссадин, небольшое сотрясение. Но не переживай, до свадьбы заживёт, — улыбнувшись, добавляет она.

Я улыбаюсь краешком губ. Первая улыбка за последние дни. Она даётся тяжело, но она есть.

Она гладит меня по платку. Её прикосновение такое нежное, что к глазам подступают слёзы.

— Твои друзья пытались ворваться сюда ещё со вчерашнего дня, — говорит она с лёгкой усмешкой.

— Со вчерашнего дня? — я сощуриваюсь, пытаясь вспомнить. — Сколько я проспала?

— Весь день и почти ночь, — отвечает она. — Но не переживай. К тебе разрешат зайти ближе к обеду, если ты, конечно, не против. Ты должна набраться сил.

— Я не против, — говорю я. Голос звучит тихо, но уверенно.

— Отлично, — улыбается она. — Тогда прокапаем капельницу, ты немного отдохнёшь, и я позвоню им, скажу, что можно навестить.

Она прощается со мной и выходит, закрывая за собой дверь. Я слышу, как её шаги затихают в коридоре.

Я остаюсь одна. В тишине.

Я смотрю в потолок. На белые шторы, на луч солнца, который пробивается сквозь них и ложится на мою руку. Он тёплый, живой. Я закрываю глаза и чувствую его на своей коже.

И тогда я понимаю: мне нужно встать. Мне нужно взять омовение. Я пропустила столько молитв. Каждая пропущенная — как удар. Я должна восполнить их. Я должна вернуться к Нему.

Я пытаюсь встать. Каждое движение даётся с трудом. Ноги дрожат. Руки почти не слушаются. Я хватаюсь за край кровати, медленно поднимаюсь, опираясь на неё. Чувствую, как голова кружится. Как мир плывёт перед глазами. Но я не останавливаюсь.

Я делаю маленький шаг. Потом ещё один. Я иду к раковине. Каждый шаг — как маленькая победа. Я дохожу. Останавливаюсь. Смотрю на себя в зеркало. Я вижу бледное лицо, разбитые губы, тени под глазами. Но я вижу свои глаза. Они горят. В них есть жизнь.

Я беру омовение. С трудом и медленно. Но я делаю это. Вода стекает по моему лицу, по рукам. Я чувствую, как она очищает меня. Не только тело. Душу.

Я возвращаюсь на кровать. Сажусь. Выпрямляю спину. Но потом понимаю: я не знаю, в каком направлении читать молитву. Телефона нет. Нигде нет компаса. Я не знаю, где Кибла. Где Мекка. Где Кааба.

Я нажимаю на кнопку звонка. Через пару секунд в палату заходит медсестра.

— Что-то случилось? — её глаза расширяются от удивления.

— Я... хотела прочитать намаз, — говорю я тихо. — Но не знаю направление... Не могла бы ты дать свой телефон? Всего на секунду.

Она мешкается. Смотрит на дверь. Потом на меня. Улыбается.

— У нас так нельзя... но... держи, — она протягивает мне телефон. — Тебе нужна помощь?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь я. И в этот момент понимаю: я выбрала Ниццу не зря. Я выбрала этот город не зря. Потому что в нём есть такие люди. Такие, как эта девушка. Такие, как Софи, как Эстель, как  Аврора. Как они все.

Я скачиваю приложение-компас. Быстро, пока она не передумала. Поворачиваю телефон, ловлю направление. И понимаю, где Мекка. Где я должна повернуться.

Я возвращаю телефон. Она забирает его, но не уходит. Она стоит у двери, смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох.

Я поворачиваюсь в сторону Мекки. Сажусь на кровать. Сил, чтобы читать намаз стоя, нет. Но я не сдаюсь. Я читаю намаз сидя.

Я поднимаю руки к ушам. Шепчу: «Аллаху Акбар». И мир замирает. Тёплый свет разливается с первых же слов. Он проникает в грудь, в сердце, в каждую клетку. Я чувствую, как боль отступает. Как страх уходит. Как тоска исчезает. Остаётся только Он. Только я. И наша связь.

Лицо трогает улыбка. Слёзы текут по щекам, но это слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Я не сдерживаю их. Они текут свободно. Они очищают меня.

Раз за разом я выполняю каждую упущенную молитву. Я не тороплюсь. Я вкладываю в каждое слово всю душу. Я чувствую, как силы наполняют меня. С каждым ракаатом. С каждым саджда. С каждым дуа.

Когда я заканчиваю, я чувствую себя другой. Сильной. Цельной. Живой. Я знаю: Он услышал меня.

Я открываю глаза. Медсестра всё ещё стоит у двери. Она смотрит на меня с теплотой и уважением. Она ждала, не торопя меня.

— Я закончила, — улыбаюсь я.

— Ты молодец, — говорит она мягко. — Я Эмма.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я.

— И мне.

Она подходит, ставит капельницу. Я лежу неподвижно около часа. Думаю о том, как много случилось за последние дни. О том, как много я потеряла, и как много я обрела.

Через час она возвращается.

— Я позвонила твоим друзьям, — говорит она с улыбкой. — Посещение разрешено.

Я чувствую себя немного неуверенно. Потому что выгляжу уязвимой и слабой. Потому что я не хочу, чтобы они видели меня такой. Но я также знаю: они — моя семья. Они те, кто пришёл за мной. Они те, кто вытащил меня оттуда. Я должна быть благодарна. Я должна позволить им быть рядом.

Я поправляю платок. Глубоко вдыхаю. Улыбаюсь, думая о них. О Софи, которая всегда смеётся громче всех. Об Эстель, которая тихо сидит в углу, но всегда готова обнять. Об Авроре, которая несла меня на руках, не чувствуя тяжести.

Я жду их. И в моём сердце — благодарность. Благодарность Всевышнему за то, что я жива. За то, что я не одна. За то, что я вернулась.

В дверь стучатся. Я делаю глубокий вдох, потом выдох, и говорю:

— Войдите.

Дверь приоткрывается, и в палату влетает Софи. Она всегда влетает, будто за ней гонится стая голодных собак. Я вижу, что её глаза уже мокрые, а губы дрожат, и через секунду она начинает громко рыдать, не в силах сдерживаться ни на мгновение. В её руках огромный букет оранжевых георгин — таких пушистых и ярких, что они будто впитали в себя всё солнце, которого мне так не хватало в той холодной расщелине. За её плечом появляется Эстель. Она всегда появляется, словно тень, но я вижу, как её глаза блестят, как она сжимает губы, чтобы не разреветься, и как её руки чуть дрожат, когда она ставит на тумбочку пакет с чем-то, что пахнет домашней выпечкой.

Я пытаюсь приподняться на кровати, но Софи уже рядом. Её руки хватают меня за плечи. Она что-то быстро говорит, но я не разбираю слов, потому что все они смешиваются с её всхлипами. А потом я вижу, как она смотрит на меня, и я понимаю — она боится. Боится, что я рассыплюсь. Что я слишком хрупкая. Что я исчезну, если она отпустит. Она придерживает меня, помогает мне встать. Я чувствую, как её пальцы впиваются в мои локти, как она трясётся. Мне становится так тепло от этого, что я забываю о боли в ногах и о том, как трудно дышать.

Эстель подходит с другой стороны. Её рука ложится мне на спину. Она ничего не говорит — просто держит. Я знаю, что она тоже боится, просто не показывает этого так громко, как Софи.

А потом я обнимаю их обеих. Одной рукой одну, другой вторую. Мы стоим так посреди палаты — три девчонки, которые прошли через ад и выжили. В этот момент я чувствую, как мой платок становится влажным от слёз, которые льются из глаз Софи, и от моих собственных, которые я даже не заметила. Вдруг я начинаю хохотать. Потому что иначе разрыдаюсь в голос.

Софи подхватывает мой смех. Теперь мы обе смеёмся сквозь слёзы — такие нелепые и счастливые одновременно. Эстель смотрит на нас так, будто мы сошли с ума. Но через минуту её плечи начинают трястись, и она тоже смеётся. Тихо, почти беззвучно, но так искренне, что у меня сердце сжимается от любви к ним обеим.

— Как я скучала по тебе! — кричит Софи, уткнувшись носом в моё плечо. Я чувствую, как её голос вибрирует через ткань платья.

— И я скучала, — говорю я. Мой голос звучит хрипло, но в нём столько тепла, что я сама удивляюсь. — Безумно скучала.

Наконец девочки отпускают меня. Мы садимся на кровать — Софи с одной стороны, Эстель с другой. Я чувствую себя так, будто мы снова в той комнате общежития, где ночами пили чай и болтали о всякой ерунде до самого утра. Софи поправляет платок, который сбился набок. Я даже не сопротивляюсь — это так по-родному, когда она лезет своими руками в платок, пытаясь привести меня в порядок.

— Выглядишь неплохо, — говорит Эстель. Её голос звучит мягко, хотя я вижу, как она оглядывает меня снизу вверх, замечая каждую царапину на моих руках. — А чувствуешь себя как?

Я улыбаюсь. Той улыбкой, которая даётся тяжело, но так искренне, что они обе выдыхают с облегчением.

— Уже лучше, — говорю я. Это почти правда.

— Расскажешь, что произошло? — Софи подаётся вперёд, сжимая мою руку так крепко, что я чувствую её тепло сквозь бинты.

Я тяжело вздыхаю. Придётся пережить это снова. Рассказать им всё, что я помню, а потом снова забыть и попытаться жить дальше. Но они здесь. Я начинаю говорить.

— Когда ты ушла, Софи, я осталась одна в комнате. Я думала, что ты не закрыла дверь. А потом вошла Габриэла. Она выглядела странно — не так, как обычно, когда она уверена в себе и смотрит на всех свысока. На ней не было той маски, которую она всегда носит. Её руки дрожали. В глазах была смесь тревоги и чего-то ещё — чего я не могла понять, но что казалось мне почти искренним.

Она села на мою кровать. Я подумала: может, она действительно раскаивается? Может, она пришла, чтобы извиниться? Я должна дать ей шанс. Каждый человек заслуживает второго шанса. Так учила меня мама.

— Прости, — сказала она тогда. Её голос дрожал. — Я хотела попросить у тебя прощения. За всё. За сплетни, за то, что я делала, за то, что я думала о тебе.

Я усадила её поудобнее. Предложила ей чай. Чай всегда помогает, когда человеку плохо. Я даже не задумалась о том, что она может притворяться. Её глаза были такими влажными, а голос — таким сломленным. Я поверила. Я поставила чайник, положила заварку в две чашки — не хотела, чтобы она чувствовала себя неловко. Вернулась к ней с горячим чаем. Она улыбнулась мне так тепло, что я почти забыла о том, как она себя вела раньше.

Мы пили чай. Она говорила, что ей жаль. Что она была дурой. Что она всё поняла. Я слушала и кивала, думая о том, что люди действительно могут меняться. А потом она схватилась за голову и сказала, что у неё упал сахар. Я, как дура, побежала за батончиком, который лежал в ящике у входа, и отдала его ей.

И всё. Дальше — пустота.

Я не помню, как уснула. Не помню, как она ушла. Не помню, как меня выносили из комнаты, как несли через весь город, как оставили на тех холодных камнях. Помню только отдалённые голоса. Какие-то обрывки, которые не складываются в картину. И то, как я проснулась уже там, на скалах. Не понимая, где я и жива ли я вообще.

Я замолкаю. Горло сжимается от воспоминаний. Софи сжимает мою руку ещё крепче. Эстель кладёт свою ладонь поверх. Мы сидим так в тишине, пока я пытаюсь справиться с дыханием.

— Она и до нас успела добраться, — говорит Эстель. Её голос звучит жёстче, чем обычно. Но я знаю — это гнев. Она не хочет показывать его, чтобы не ранить меня. — Мы тоже попали в её ловушку.

Я слушаю их, и внутри меня разрастается удивление. Как она смогла всё это провернуть? Она такая хрупкая, миниатюрная. Её руки похожи на птичьи крылья. Как она держала меня? Как она несла меня? Я задаю этот вопрос вслух.

Девочки переглядываются.

— Помнишь, — говорит Софи. В её голосе появляется странная усмешка. — Ты думала, что я не закрыла дверь, да?

Я киваю.

— Так вот. Дверь была закрыта, Дана. Я проверяла. Я всегда проверяю, ты знаешь. Это привычка. Габриэла открыла её сама. У неё был ключ.

— Карим, — говорю я. В моём голосе нет удивления. Только горькое понимание того, как легко люди предают друг друга ради мести и ненависти.

— Именно, — подтверждает Эстель. Я вижу, как она сжимает кулаки. Эта новость злит её сильнее всего.

Я качаю головой. Внутри поднимается волна отвращения. Но я проглатываю её. Не хочу показывать свою слабость.

— И всё это из-за Адриана, — говорю я. Усмехаюсь. Это звучит так нелепо — любить кого-то так сильно, что ты готов уничтожить другого человека. Это не любовь. Это одержимость.

— Дана, — начинает Софи. В её голосе я слышу что-то странное. Что-то, что заставляет меня поднять голову и посмотреть на неё.

— Что? — спрашиваю я. В моём голосе звучит почти вызов.

— Он очень переживал, — говорит она, сжимая мою ладонь в своих руках. — Он искал тебя. Сначала вместе со всеми, потом один. Он не спал, не ел. Он просто ходил по тем скалам и звал тебя, пока голос не сорвался.

Я изображаю подобие улыбки. Потому что не знаю, что ещё сказать. Но внутри меня что-то меняется.

— Там еще целый табор народу, который хочет тебя увидеть, — говорит Софи, и её голос всё ещё дрожит от слёз, но в нём уже проскальзывает улыбка. — Мы не будем утомлять тебя сразу же, ладно? Ты должна отдохнуть.

Я киваю, и на моих губах появляется улыбка, которая уже начинает казаться мне привычной за этот день. Сколько раз я уже улыбалась? Десять? Двадцать? Кажется, я сбилась со счёта, но каждая улыбка даётся легче предыдущей.

Дверь распахивается с такой силой, что я вздрагиваю, и в комнату влетают Лука и Этьен, застревая в проёме и пытаясь протиснуться одновременно, словно им по пять лет и они соревнуются, кто первый добежит до мамы. Я не сдерживаю смеха, глядя на них — таких больших, взрослых парней, которые толкаются локтями у порога, пока Этьен громко произносит "Привет!" так, что, наверное, слышно на всём этаже, а Лука пихает его в бок, шипя что-то о том, что не надо так орать в больничной палате.

В руках у обоих коробки из той самой кондитерской, которая популярна во всей Ницце — я узнаю их по фирменной упаковке и ленточкам, завязанным бантиками. Они застывают у входа, словно не решаясь переступить невидимую черту, и я вижу, как Лука мнётся, а Этьен переминается с ноги на ногу, и мне становится тепло от того, как осторожно они стараются не нарушить моё пространство.

— Мы не хотели помешать, — говорит Лука, и его голос звучит почти виновато.

Этьен хочет что то сказать, но Софи кидает на него такой гневный взгляд, что тот мгновенно поднимает руки в знак капитуляции, и я снова смеюсь, чувствуя, как внутри отпускает напряжение.

— Всё-всё! — говорит он, и его голос звучит почти по-детски. —

Этьен ставит коробки на тумбочку, и я вижу, как Лука аккуратно поправляет их, чтобы они не упали, будто внутри лежит что-то бесценное.

— Тут круассаны, чизкейки, — перечисляет он, загибая пальцы. — В общем, всё, чтобы ты поправилась.

— В двух смыслах, — уточняет Лука с лёгкой усмешкой, и я снова смеюсь.

Парни поспешно покидают палату, кивая мне на прощание. Ещё через пару минут уходят Софи с Эстель, обещая вернуться позже. Я остаюсь одна, но не надолго.

Вскоре раздаётся аккуратный стук, и в комнату заходят трое преподавателей и куратор. Месье Бертран, Мадам Руссо, Огюст Монреаль и Аманда Флорес. Я вижу, как они переглядываются у входа, словно проверяя, не слишком ли их много, и я улыбаюсь им самой тёплой улыбкой, на которую способна. Кажется, это сотая улыбка за день.

В руках мадам Руссо и Аманды — букеты в пастельных оттенках, нежные и воздушные, словно облака, а Огюст держит в руках целую охапку подсолнухов — таких солнечных и живых, что они будто освещают всю палату. Я вдыхаю их запах и чувствую, как он смешивается с цветочными нотками, наполняя комнату теплотой. В руках у месте Бертрана разукрашенная футболка с нашивкой университета Люмьер.

— Милочка, как ты? — уточняет мадам Руссо, подходя ближе. Её голос звучит мягко, почти по-матерински, и я чувствую, как её рука осторожно касается моего плеча.

— Всё хорошо, — отвечаю я, и улыбка сама собой расплывается на моём лице. — Теперь хорошо.

Она сжимает моё плечо, и я чувствую, как её пальцы чуть дрожат, будто она сдерживает слёзы, которые не хочет показывать.

— Мы ждем тебя в университете, Дана, — мягко говорит Аманда.

Месье Бертран стоит, сощурив глаза. А потом шепчет на арабском, что все будет хорошо. Я снова улыбаюсь.

Следом я слышу голос Огюста Монреаля.

— Ты сильная, Дана, — говорит он тихо, и его голос звучит почти торжественно. — Такие, как ты, редко встречаются. Я восхищаюсь твоей стойкостью.

Мы обмениваются несколькими фразами, затем выходят, оставляя мадам Руссо. Она берёт мою руку в свои — её ладони тёплые, чуть шершавые, и я чувствую, как она мягко поглаживает мои пальцы.

— Милая, я жду тебя на своих лекциях, — говорит она, и в её голосе звучит столько тепла, что у меня на глазах выступают слёзы. — Твой проект не ждёт.

Я вспоминаю о Неделе Талантов. Две недели. Всего две недели до того события, к которому мы не успели подготовиться как следует. И внезапно я понимаю, что у меня есть цель. Что-то, к чему я могу стремиться. И это возвращает мне силы, которых, казалось, уже не осталось.

— Есть ещё двое, которые хотят тебя видеть, — говорит она, и я слышу, как в её голосе появляется лёгкая лукавая нотка.

Мадам Руссо отпускает мою руку, поворачивается к двери, и в комнату заходит Эшли. Она подбегает ко мне, и мы обнимаемся — крепко, по-родному, и я чувствую, как её плечи вздрагивают от слёз.

— Я так рада, что ты здесь, — шепчет она, и я слышу, как её голос ломается. — Я так боялась за тебя.

— Я здесь, — отвечаю я, поглаживая её по спине.

Она отстраняется, вытирает глаза, и мы смотрим друг на друга с улыбками, которые говорят больше, чем любые слова.

Мадам Руссо мягко прощается и выходит, оставляя нас наедине. Следом за ней в комнату заходит Аврора.

Я смотрю на неё, и мне кажется, что я вижу её впервые — такую уставшую, но такую сильную. Её глаза сияют теплом, когда она подходит ко мне, и я чувствую, как она обнимает меня крепко, словно я её собственная дочь. В её руках — какая-то нежность, которая исходит от неё без слов, и я понимаю, что она пережила этот кошмар не меньше меня.

— Теперь всё хорошо, — говорит она мягко, и я слышу в её голосе столько уверенности, что сама начинаю верить в это.

Я киваю, уткнувшись в её плечо, чувствуя, как её ладонь гладит меня по спине, словно успокаивая, словно обещая, что всё будет именно так, как она говорит. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть здесь, в этом моменте, чувствуя её тепло, её любовь, её веру в меня. И я знаю, что она права. Теперь всё действительно хорошо.

Я смотрю на Аврору и чувствую, как внутри меня поднимается вопрос, который я не решалась задать, пока она стояла у двери. Но теперь, когда она сидит рядом, когда её рука сжимает мою ладонь, я набираюсь смелости.

— Я чувствовала, — говорю я тихо, глядя в её зеленые глаза, в которых плещется усталость и одновременно такая тёплая забота, что у меня сердце сжимается. — Чувствовала, что меня несут. Голоса, руки... Аврора, это была ты? Ты несла меня?

Она улыбается, и в её улыбке столько материнской нежности, что я почти чувствую, как мама обнимает меня дома, в Марокко.

— Тебя несла не только я, Дана, — говорит она мягко, и её голос звучит так тепло, что я не сдерживаю улыбку. — Никто не хотел оставлять тебя. Все хотели помочь.

Я хмурюсь, потому что не понимаю масштаба.

— Все? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри меня разрастается удивление. — Сколько было людей?

Аврора начинает перечислять, загибая пальцы, и я смотрю на неё, не веря своим ушам.

— Эшли, — говорит она, — мадам Руссо, Аманда Флорес, Эшли, Софи, Эстель, Кэтрин, мама Этьена, Ариэлла — его сестра. Все они. Все несли тебя по очереди. Они не хотели оставлять тебя, даже когда устали. Ты была для них важнее собственных сил.

Я открываю рот, но слова не приходят. Я чувствую, как внутри меня что-то переворачивается. Я знала, что кто-то нёс меня, знала, что были голоса, руки, чьё-то дыхание рядом. Но я не осознавала, сколько людей пришло за мной.

— Я не знала, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Я не думала, что вас было так много.

— Нас много, Дана, — отвечает Аврора, сжимая мою руку. — Ты не одна. Никогда не была одна.

Мы говорим ещё немного — о том, как они искали меня, как Аврора держала меня на руках и боялась, что я не открою глаза, как она шептала мне что-то, чтобы я не сдавалась. Я слушаю её, и слёзы текут по моим щекам, но я снова не вытираю их — они тёплые, очищающие, они как благодарность, которую я не могу выразить словами.

Наконец Аврора встаёт, поправляет мой платок, целует меня в лоб и мягко прощается. Её шаги затихают в коридоре, и я остаюсь одна. Смотрю в потолок и думаю о том, сколько людей переживало за меня.

В этот момент я думаю, что больше никто не придёт. Что на сегодня достаточно гостей, достаточно улыбок, достаточно слёз. Я закрываю глаза, собираясь с мыслями, и уже хочу отвернуться к стене, как вдруг слышу тихий стук в дверь.

— Войдите, — говорю я, и мой голос звучит почти безразлично, потому что я не жду никого.

Дверь открывается, и я вижу его.

Адриан.

Я отворачиваюсь к окну быстрее, чем успеваю подумать. Натягиваю одеяло почти до подбородка, прячась в нём, как улитка в раковине. Сердце начинает биться где-то в горле, и я не знаю, что делать — смотреть на него или притвориться, что меня нет. Я смотрю в окно, в своё отражение на стекле, и вижу его. Он стоит у двери, высокий, немного неуверенный, и в одной его руке — огромная охапка гортензий цвета неба, смешанных с такими же огромными белыми розами, такой роскошный, что я даже не вижу его лица за этим букетом. В другой руке — какой-то пакет, и я вижу, как он ставит его на тумбочку, не приближаясь.

— Я не задержусь надолго, звёздочка, — говорит он, и его голос такой мягкий, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как его слова оседают где-то глубоко внутри, наполняя меня чем-то, чему я не могу дать названия.

Я молчу, потому что боюсь, что голос меня подведёт. Но я вижу в отражении, как он вытаскивает из пакета контейнеры, аккуратно ставит их на стол.

— Софи сказала, что ты вряд-ли что-то ела, — продолжает он, и в его голосе слышится лёгкая усмешка, за которой прячется волнение. — Я сделал твою любимую пасту с креветками. Софи дала рецепт. Представляешь, я впервые держал в руках сковородку? Это было... страшно, — он усмехается, и я слышу, как он улыбается. — Этьен с Лукой тоже помогали.

Я чувствую, как мои губы невольно растягиваются в улыбку, но я не поворачиваюсь. Я боюсь, что если посмотрю на него, то всё внутри меня рассыплется на тысячи осколков.

— Ещё тут лимонный тарт, — говорит он, и его голос становится тише. — Я слышал, ты любишь лимоны. И фраппучино с карамелью, со взбитыми сливками, как ты любишь. — Он делает паузу, и я слышу, как он ставит что-то на стол. — Тебе нужно поправляться, Звёздочка. Ешь.

Он отступает на шаг, и я слышу, как его шаги направляются к двери. Он останавливается.

— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, почти шёпотом, который я слышу только потому, что тишина в палате настолько полная, что она будто впитывает каждое его слово. — Я буду рядом. Всегда.

Я слышу, как дверь аккуратно закрывается, и я остаюсь одна.

Только тогда я позволяю себе повернуться. Смотрю на тумбочку. На контейнеры с едой, на высокий стакан фраппучино, на букет, который я не видела во всей его красе до этого момента. Голубые гортензии и белые розы — такие пышные, такие живые, такие нежные. Я подношу их к лицу и вдыхаю их запах. Он смешивается с ароматом лимона и карамели, и я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам.

Я смотрю в окно, на вечернее небо, которое уже начинает темнеть, окрашиваясь в фиолетовые и золотые тона.

И я понимаю, что он назвал меня звёздочкой. Снова не по имени. Я невольно улыбаюсь.

Я закрываю глаза, и впервые за долгое время я засыпаю с улыбкой на лице.

Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сможем ли мы быть вместе, сможем ли мы пройти через все эти препятствия, сможем ли мы справиться с тем, что нас разделяет. Но я знаю одно: в этот момент я чувствую себя в безопасности

И когда я засыпаю, я слышу его голос в голове: «Я не задержусь надолго, звёздочка». Я слышу его вновь и вновь, как самую красивую мелодию, которую я когда-либо слышала.

Примечания автора:

«Аллаху Акбар» (араб. الله أكبر) — «Аллах Велик». Фраза, которой начинается каждая молитва (намаз) в исламе. Произносится при поднятии рук к ушам и означает, что верующий оставляет всё мирское и предстаёт перед Создателем.

Кибла — направление в сторону Священной мечети в Мекке (Кааба), в которое мусульмане поворачиваются во время совершения намаза. Определяется с помощью компаса или специальных приложений.

Кааба — священное сооружение в центре Заповедной мечети в Мекке, являющееся главной святыней ислама. К ней обращены лица мусульман во время молитвы по всему миру.