Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Джуд выпрямился. Его улыбка стала чуть менее широкой, но не исчезла. Он посмотрел Луишу прямо в глаза — спокойно, уверенно, без тени страха.

— Похоже на то, сэр. И на этот раз я не собираюсь уходить.

Луиш прищурился. В его глазах промелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, вызов. А может быть, и то и другое.

— Это мы ещё посмотрим, Беллингем. Проходи. Поговорим.

Луиш развернулся и пошёл обратно в гостиную, не оглядываясь. Его шаги были тяжёлыми, размеренными — шаги человека, который привык контролировать каждое движение. Даниэла и Джуд остались в прихожей. Она смотрела на него расширенными от ужаса глазами, всё ещё прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце.

— Ты с ума сошёл? — прошептала она. — Ты не мог позвонить перед тем, как покупать билет?

— Я хотел сделать сюрприз, — прошептал он в ответ, и в его глазах всё ещё плясали искорки. — Кажется, получилось.

— Это не смешно, Джуд! Мой отец тебя съест.

Джуд взял её за руку и легонько сжал. Его пальцы были тёплыми и удивительно спокойными.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Я обещаю.

Она не была уверена, что верит ему. Но выбора не было.

Они вошли в гостиную. Хелен сидела на диване, сложив руки на коленях, и переводила взгляд с мужа на Джуда и обратно. На её лице застыло выражение вежливого нейтралитета, но Даниэла слишком хорошо знала мать, чтобы не заметить тревогу в уголках её губ. Луиш уже сидел за обеденным столом, выпрямившись, как на троне. Перед ним стояла тарелка с недоеденным рагу, но он, казалось, забыл о ней. Всё его внимание было сосредоточено на госте.

— Присаживайся, Беллингем, — сказал Луиш и указал на стул напротив. — Раз уж ты здесь, раздели с нами ужин.

Это было не приглашение. Это была команда.

Джуд снял рюкзак, повесил его на спинку стула и сел. Даниэла опустилась на стул рядом с ним, чувствуя, как внутри всё дрожит. Хелен бесшумно поднялась и принесла ещё одну тарелку, приборы, бокал. Джуд поблагодарил её лёгким кивком, но его глаза оставались прикованными к Луишу.

Воздух в комнате сгустился. Даниэла физически ощущала напряжение — оно висело над столом, как грозовая туча. Отец не сводил глаз с Джуда, и в этом взгляде было всё: оценка, недоверие, вызов. Джуд выдерживал его взгляд, не отводя глаз, но и не провоцируя. Он сидел ровно, но без напряжённой жёсткости, как человек, который готов к бою, но не ищет его. Челюсти Луиша были сжаты, на скулах играли желваки. Тишина звенела, и этот звон был громче любого крика.

— Значит, — нарушил молчание Луиш, беря бокал с вином и делая медленный, почти ритуальный глоток, — вы снова вместе.

Это был не вопрос. Это была констатация факта, которая требовала объяснений.

— Да, сэр, — ответил Джуд спокойно, не опуская глаз.

— И давно?

— Не очень. После чемпионата мира.

Луиш поставил бокал на стол с тихим, но отчётливым стуком.

— Я помню, как два года назад ты сидел в моём кабинете и обещал, что не причинишь ей боль, — его голос был ровным, почти ленивым, но под этой ровностью кипела сталь. — Ты сдержал обещание?

Даниэла открыла рот, чтобы вмешаться, но мать едва заметно качнула головой, и она заставила себя промолчать.

— Я пытался, — сказал Джуд, и его голос был таким же ровным. — Но, похоже, не справился.

— Не справился, — повторил Луиш, пробуя это слово на вкус. — Моя дочь уехала в другую страну. Сменила фамилию. Начала всё заново. А ты в это время забивал голы и улыбался на камеру. Я видел твои матчи, Беллингем. Ты выглядел вполне довольным жизнью.

— Вы видели то, что я показывал, — ответил Джуд, и в его голосе впервые прорезалась твёрдость. — Не то, что я чувствовал.

Хелен мягко положила руку на плечо мужа.

— Луиш, может быть, дадим им спокойно поужинать? — предложила она, и её голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь — та самая, которую Даниэла унаследовала от матери.

— Я спокоен, — ответил Луиш, не глядя на жену. Он по-прежнему смотрел на Джуда. — Я просто задаю вопросы. Человек, который хочет быть с моей дочерью, должен быть готов на них отвечать.

— Я готов, — сказал Джуд.

Даниэла смотрела то на одного, то на другого. Она чувствовала себя как зритель на теннисном матче, где каждый удар может стать последним. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все за столом.

Луиш отрезал кусочек мяса — медленно, методично.

— Как ты планируешь совмещать свои тренировки, матчи, рекламные контракты и отношения с моей дочерью? — спросил он. — У тебя график на год вперёд расписан.

— Я найду время, — ответил Джуд. — Я всегда находил время для того, что мне важно.

— И что же изменилось? Два года назад ты тоже говорил, что она тебе важна. Но она была одна. В чужой стране. Без поддержки. Где был ты?

— Папа, — начала Даниэла, но Луиш поднял руку, останавливая её.

— Я хочу услышать ответ. От него.

Джуд опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе. Он молчал несколько секунд, и когда заговорил, его голос был тихим, но полным той сдерживаемой боли, которую он так долго прятал.

— Я был идиотом, — сказал он. — Я думал, что даю ей пространство. Думал, что она сама меня бросила и не хочет видеть. Я прочитал её сообщение — «прощай» — и решил, что это конец. Что я должен уважать её решение и исчезнуть из её жизни. Это было самой большой ошибкой, которую я когда-либо совершал. Я должен был бороться. Должен был прилететь. Должен был стучать в её дверь, пока она не откроет. Но я этого не сделал. И я расплачиваюсь за это каждый день.

Луиш слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но Даниэла заметила, как чуть дрогнула его рука, держащая вилку.

— Красивые слова, — сказал он наконец. — Но слова — это только слова. Я хочу увидеть дела.

— Вы их увидите, — твёрдо ответил Джуд.

Пауза затянулась. Тишина была настолько плотной, что Даниэле казалось, будто её можно потрогать руками. Она переводила взгляд с отца на Джуда и обратно. Оба смотрели друг на друга, не отступая, не сдаваясь, но и не переходя черту.

Луиш медленно отодвинул стул и встал.

— Беллингем, — сказал он, — выйди со мной. Нужно поговорить.

Даниэла тут же вскинулась, но Джуд уже поднимался, не колеблясь.

— Конечно, — сказал он.

— Папа... — начала она, но Луиш уже взял с вешалки своё пальто и открыл входную дверь.

— Мы ненадолго. Ждите здесь.

Они вышли. Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком. И Даниэла осталась стоять посреди гостиной, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Хелен взяла её за руку и усадила на диван.

— Они не подерутся? — спросила Даниэла тихо, ненавидя себя за то, как по-детски прозвучал её голос.

— Твой отец не дерётся, — спокойно ответила Хелен. — Он разговаривает. Жёстко, но без кулаков. И Джуд, кажется, умеет слушать.

— Ты не знаешь папу в гневе.

— Я знаю его тридцать лет, дорогая. Поверь, знаю.

Они сидели в тишине, которая казалась оглушительной. Даниэла смотрела на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнётся. Хелен поглаживала дочь по руке, но её собственные пальцы тоже слегка дрожали. В комнате тихо тикали часы, отсчитывая секунды.

— Почему ты не рассказала нам? — спросила наконец Хелен. — О том, что вы снова вместе?

Даниэла опустила голову.

— Я боялась, — призналась она. — Боялась, что вы будете против. Что папа снова скажет, что я хрупкая и не справлюсь. Что всё повторится — крики, ссоры, ультиматумы. Я только начала чувствовать себя... целой. Я не хотела, чтобы это разрушили.

— О, милая, — Хелен обняла её за плечи и притянула к себе. — Твой отец иногда бывает... трудным. Но он любит тебя. И он хочет, чтобы ты была счастлива. Просто он показывает это по-своему.

— Знаю. Но иногда его «по-своему» делает мне больно.

— Я поговорю с ним. Обещаю.

Они замолчали. Часы продолжали тикать. Где-то далеко, на улице, раздавались голоса — но слов было не разобрать. Даниэла представляла, что там происходит, и от этих мыслей её тошнило. Что, если отец скажет что-то, что Джуд не сможет вынести? Что, если Джуд вспылит? Что, если они снова разругаются, и всё, что она строила эти недели, рухнет?

— Мне страшно, мам, — прошептала она.

— Я знаю, — Хелен прижала её крепче. — Но иногда нужно просто довериться. Им обоим.

На улице было холодно. Ветер с канала пробирал до костей, и Луиш поднял воротник пальто. Они отошли от дома на несколько десятков метров — туда, где начинался маленький сквер с одинокой скамейкой под старым дубом. Фонарь отбрасывал жёлтый круг света на мокрый асфальт.

Луиш остановился и повернулся к Джуду. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, твёрдая линия подбородка, глаза, в которых блестел холодный огонь.

— Теперь, когда нас никто не слышит, — сказал он, — давай начистоту. Без вежливых фраз и обходных путей.

— Я готов, — ответил Джуд, останавливаясь напротив. Ветер трепал его волосы, но он не замечал этого. Его взгляд был прикован к Луишу.

— Ты знаешь, через что она прошла? — спросил Луиш, и его голос, поначалу ровный, начал набирать силу. — Ты знаешь, как она выглядела, когда приехала ко мне в Лиссабон после вашего расставания? Она была разбита. Уничтожена. Она сидела в своей детской комнате и плакала, как не плакала с десяти лет. Она уволилась с работы, которую любила. Продала квартиру. Отказалась от фамилии — моей фамилии, Беллингем, — которую носила всю жизнь. И всё это потому, что ты отпустил её.

Джуд стоял неподвижно, но она видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых в карманах кулаков. Каждое слово било его, как удар хлыста, но он не отступал. Не отводил глаз.

— Я знаю, — сказал он глухо. — Я знаю, через что она прошла. Я читал её сообщения, те немногие, что она мне присылала. Я видел её на чемпионате мира — у неё были другие глаза. Жёстче. Холоднее. Она изменилась. И это моя вина.

— Да, твоя! — Луиш шагнул вперёд, и его голос сорвался на крик. — Она была одна, Беллингем! В чужой стране, без поддержки, без семьи! Ты знаешь, каково это — знать, что твоя дочь страдает где-то далеко, и ты ничем не можешь ей помочь?! А ты в это время забивал голы и позировал для обложек! Я смотрел твои матчи, я видел твоё лицо — ты улыбался! Ты праздновал победы! Ты жил своей жизнью, пока она пыталась собрать себя по кусочкам!

Джуд выдержал эту бурю. А потом заговорил — тихо, но с такой силой, что Луиш замолчал.

— Я не жил, — сказал он. — Я существовал. Я выходил на поле — и мяч не слушался. Я забивал голы — и не чувствовал ничего. Я улыбался на камеру, потому что у меня контрактные обязательства, потому что я не могу позволить себе разваливаться перед всем миром. Но когда я возвращался домой, я сидел в пустой квартире и смотрел в стену. Я не спал ночами. Я искал её в соцсетях, хотя знал, что она удалила все аккаунты. Я подписывался на случайных блондинок, думая, что это она. Я был жалок, мистер Фигу. Я был абсолютно, полностью жалок.

Он перевёл дыхание и продолжил:

— Вы спрашиваете, почему я ничего не предпринял? Потому что я думал, что она меня ненавидит. Потому что я прочитал её «прощай» и решил, что это конец. Что я должен уважать её решение. Что если я появлюсь в её жизни снова, то сделаю только хуже. Я думал, что даю ей свободу. А на самом деле я просто боялся.

— Боялся чего? — резко спросил Луиш.

— Боялся, что она меня прогонит. Что я прилечу, постучу в её дверь, а она откроет и скажет: «Уходи». Я бы не пережил этого. Я трус, мистер Фигу. Я могу выйти против ста тысяч болельщиков на «Бернабеу» и не дрогнуть. Но мысль о том, что она больше меня не любит, парализовала меня.

Луиш молчал. Его лицо всё ещё было суровым, но что-то в нём изменилось. Он смотрел на Джуда — на этого парня, который только что признался в своей слабости, — и, возможно, впервые увидел в нём не звезду футбола, а человека. Молодого, глупого, совершившего ошибки, но живого.

— Когда я увидел, как ей в голову попал мяч, — продолжал Джуд, и его голос дрогнул, — я думал, что умру. Прямо там, на стадионе. Я бежал к ней через весь коридор и молился — я, который не молился с детства. Я вырвал её из рук её друга, потому что не мог позволить никому другому нести её. Я отнёс её в медпункт и стоял за дверью, как сталкер, и смотрел на неё спящую. И тогда я понял: я больше не могу убегать. Я должен вернуть её. Чего бы это ни стоило.

Луиш долго смотрел на него. Ветер шумел в ветвях дуба, и жёлтый свет фонаря дрожал на мокром асфальте. А потом он медленно кивнул — не как судья, выносящий приговор, а как человек, который услышал то, что хотел услышать.

— Ты её любишь? — спросил он.

— Больше жизни, — ответил Джуд без колебаний.

— И ты не бросишь её снова? Не испугаешься? Не отступишь?

— Никогда.

Луиш шагнул вперёд. Его лицо всё ещё было суровым, но теперь в нём читалось что-то ещё — усталость, возможно. Или облегчение.

— Знаешь, что я понял за эти два года? — спросил он. — Я понял, что не могу её защитить. Не от всего. Она сильнее, чем я думал. Она пережила то, что сломало бы многих. И если она выбрала тебя — значит, ты ей нужен. Я могу не понимать этого, но я должен это принять.

— Я не подведу её, — сказал Джуд. — И вас. Я обещаю.

Луиш вдруг усмехнулся — впервые за весь вечер.

— Ты уже подвёл, Беллингем. Но у тебя есть шанс исправиться. Не упусти его.

Он протянул руку. Джуд посмотрел на неё, потом на Луиша — и пожал. Крепко. По-мужски.

— И ещё, — добавил Луиш, не отпуская руки. — Если ты снова заставишь её плакать, я лично прилечу в Мадрид и надеру тебе задницу. Ты понял?

— Понял, сэр.

— Хорошо. Тогда пойдём обратно. А то они там, наверное, уже с ума сходят.

Они развернулись и пошли к дому. И когда они подошли к двери, Луиш вдруг остановился и посмотрел на Джуда.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — когда я играл, у меня был тренер, который говорил: «Характер игрока виден не тогда, когда он выигрывает, а тогда, когда он проигрывает». Ты проиграл, Беллингем. По-крупному. Но то, как ты признаёшь свои ошибки... — он сделал паузу. — Это достойно уважения.

И прежде чем Джуд успел ответить, Луиш хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски, — и вдруг рассмеялся. Джуд, сам не ожидая этого, рассмеялся в ответ. И когда дверь открылась, они стояли на пороге, оба улыбающиеся, и Луиш держал руку на плече Джуда, как будто они были старыми друзьями, а не противниками.

Хелен и Даниэла, сидевшие на диване в гостиной, уставились на них с одинаковым выражением крайнего изумления. Даниэла переводила взгляд с одного на другого, не в силах поверить своим глазам. Её отец — грозный, непреклонный Луиш Фигу — смеялся. А Джуд, которого она ожидала увидеть бледным и подавленным, улыбался во весь рот.

— Что здесь произошло? — спросила Хелен, поднимаясь с дивана.

— Мы поговорили, — ответил Луиш, заходя в комнату и снимая пальто. В его голосе больше не было льда. — По-мужски.

— И? — Даниэла вскочила, не в силах больше сдерживаться.

Луиш посмотрел на неё, потом на Джуда.

— Он мне нравится, — сказал он просто. — Всё ещё самоуверенный. Всё ещё слишком много улыбается. Но у него есть характер. И он тебя любит. Остальное — детали.

Даниэла почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она моргнула, пытаясь их удержать.

— Правда?

— Правда, — Луиш подошёл к ней и поцеловал в лоб — жест, который он позволял себе редко. — Прости, что давил на тебя. Я просто хотел тебя защитить.

— Я знаю, пап.

— Но теперь у тебя есть другой защитник, — он кивнул в сторону Джуда. — И, кажется, он справляется.

Джуд подошёл к Даниэле и взял её за руку. Она сжала его пальцы в ответ — крепко, до боли, — и почувствовала, как напряжение, висевшее над ней весь вечер, наконец отпускает.

Хелен тем временем уже доставала десерт — яблочный пирог, который Даниэла купила утром в пекарне, — и расставляла тарелки.

— Ну, раз мы всё выяснили, — сказала она с улыбкой, — может, поедим спокойно? А то ужин остыл, пока вы там мерялись... характерами.

— Характерами, — повторил Луиш и снова усмехнулся. — Хорошее слово. Да, мы мерялись характерами.

Они сели за стол — на этот раз по-настоящему, как семья. Как люди, которые прошли через что-то трудное и вышли с другой стороны. И пусть впереди было ещё много вопросов, много сложностей, много того, что предстояло решить, — сейчас это было неважно. Сейчас были только они: четверо людей за одним столом, яблочный пирог, смех и тёплый свет лампы над головой.