Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Они договорились встретиться на следующий день.

Даниэла предложила Вонделпарк — большой зелёный парк в центре Амстердама, где можно было затеряться среди деревьев и не бояться чужих глаз. Джуд согласился сразу, без колебаний. Он сказал, что ему всё равно где — лишь бы она была рядом. И от этих слов у неё внутри разлилось тепло, которое не могли остудить даже холодные амстердамские ветра.

Утро началось с дождя — мелкого, моросящего, типичного для Нидерландов. Даниэла стояла у входа в парк под зонтиком, кутаясь в шарф, и нервно теребила ремешок сумки. Она не спала всю ночь — ворочалась, прокручивала в голове их разговор, каждое его слово, каждый взгляд. Он сказал, что никогда не переставал её любить. Он плакал после той встречи в магазине. Он искал её. Он сохранил книгу. Все эти признания всё ещё отдавались эхом в её груди, и она не знала, что с ними делать — принять как правду или продолжать защищаться.

Джуд появился из-за поворота ровно в назначенное время. На нём была тёмная кепка, низко надвинутая на лоб, солнечные очки в пасмурную погоду и простой серый худи, который делал его похожим на обычного студента. Почти. Слишком уж уверенной была его походка, слишком уж развёрнуты плечи. Звезду было не спрятать, но он старался.

— Привет, — сказал он, подходя ближе. Его голос был тёплым, но в глазах читалась та же тревога, что и у неё.

— Привет, — ответила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Они вошли в парк и пошли по аллее, усыпанной мокрыми листьями. Дождь почти прекратился, но воздух оставался влажным и прохладным. Вонделпарк был прекрасен в своей осенней меланхолии — голые ветки деревьев, зеркальная гладь прудов, редкие прохожие с собаками. Идеальное место для того, чтобы спрятаться от всего мира.

— Ты как? — спросил Джуд, когда они отошли подальше от входа.

— Странно, — призналась она. — Я как будто заново учусь быть с тобой. Всё знакомое, но другое.

— Я понимаю. Я чувствую то же самое. Как будто мы — те же люди, но изменились.

— Мы изменились.

Они шли молча, и это молчание не было неловким. Оно было наполненным — наполненным тем, что они пока не могли выразить словами. Иногда их плечи соприкасались — случайно или нет, — и каждый раз от этого прикосновения по телу Даниэлы пробегала дрожь.

Они остановились у пруда. Утки скользили по воде, оставляя за собой расходящиеся круги. Даниэла смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Два года назад она была уверена, что никогда больше не увидит его. А теперь он стоял рядом, и она чувствовала тепло его тела даже через расстояние.

— Я боюсь, — сказала она вдруг.

— Чего?

— Что всё повторится. Что снова появятся заголовки, камеры, папарацци. Что я снова стану «девушкой Беллингема», а не собой. Я так долго строила свою жизнь — отдельную, независимую. Я не хочу, чтобы она исчезла.

Джуд повернулся к ней. Его лицо было серьёзным.

— Я не позволю этому случиться. Я обещаю. Мы не будем спешить. Мы не будем выставлять ничего напоказ. Я защищу тебя — на этот раз по-настоящему.

— Ты не можешь контролировать прессу.

— Я могу контролировать то, что делаю я. И я сделаю всё, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Она хотела ответить, но не успела. Потому что в этот момент Джуд вдруг напрягся. Его глаза скользнули куда-то в сторону, за её плечо, и она увидела, как меняется его лицо — теплота исчезла, сменившись жёсткой, почти агрессивной настороженностью.

— Что? — спросила она, начиная оборачиваться.

— Стой, — сказал он резко и, прежде чем она успела понять, что происходит, шагнул вперёд.

Одним быстрым, почти грубым движением он прижал её спиной к стволу старого дуба и навалился сверху, закрывая её своей широкой спиной. Она ахнула от неожиданности, её зонтик выпал из рук и покатился по земле. Его тело прижималось к ней — твёрдое, напряжённое, как сжатая пружина. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце — или, может быть, это было её собственное. Она не могла пошевелиться, зажатая между ним и корой дерева, и ей вдруг стало трудно дышать — но не от страха.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Их лица были так близко, что она видела каждую ресничку, каждую золотую крапинку в его тёмных глазах. Его дыхание касалось её щеки — горячее, частое, сбивчивое. Он смотрел на неё и молчал, но в этом взгляде было всё: страх, решимость, готовность защищать её ценой собственной жизни.

— Джуд, — прошептала она, чувствуя, как горят щёки, — что...

— Там кто-то фотографирует, — выдохнул он, не сводя с неё глаз. — Не оборачивайся.

Она замерла. Сердце пропустило удар. Вот оно. Началось. Не прошло и суток с их примирения, как кто-то уже выследил их. Она представила заголовки завтрашних газет, вспышки камер, толпу журналистов у её двери — и ей стало плохо.

— Я не дам им тебя тронуть, — прошептал Джуд, и его голос был низким, напряжённым. — Просто стой так. Не двигайся.

Они замерли в этой странной, неловкой позе: он прижимал её к дереву, закрывая собой, она вжималась спиной в шершавую кору и чувствовала, как жар его тела проникает сквозь одежду. Секунды тянулись, как часы. Она слышала его дыхание, чувствовала запах его парфюма, видела, как пульсирует жилка у него на шее. И, несмотря на весь страх, несмотря на панику, она вдруг поймала себя на мысли, что ей хорошо. Что в его руках — пусть даже в такой нелепой, абсурдной ситуации — она чувствует себя защищённой.

Аккуратно, очень медленно, она повернула голову и выглянула из-под его руки.

И замерла.

— Джуд, — сказала она, и в её голосе появилась странная смесь облегчения и смеха.

— Что?

— Посмотри. Пожалуйста, посмотри.

Он осторожно повернул голову, всё ещё прижимая её к дереву.

В двадцати метрах от них стоял пожилой мужчина с большим профессиональным фотоаппаратом на штативе. Он был одет в старомодную жилетку с множеством карманов, а на голове у него красовалась смешная шляпа. Он смотрел не на них — он смотрел на здание за их спинами. Прекрасный образец амстердамской архитектуры семнадцатого века с изящным ступенчатым фронтоном, который возвышался над парком.

— Он фотографирует дом, — сказала Даниэла, чувствуя, как смех подступает к горлу. — Он просто фотографирует дом, Джуд. Он не папарацци. Он даже не смотрит на нас.

Джуд медленно выпрямился, отпуская её. Он перевёл взгляд с фотографа на здание, потом на неё — и на его лице отразилась такая гамма эмоций, что она не выдержала и рассмеялась.

— Ты только что прижал меня к дереву из-за архитектурного фотографа, — сказала она, всё ещё смеясь.

— Я думал... — он замолчал и вдруг тоже начал смеяться — сначала неуверенно, потом всё громче. — Боже, я думал, это папарацци. У него был такой большой объектив, и я...

— Ты решил, что он охотится за нами.

— Я испугался, — признался он, и его смех стих. — Я так испугался, Дани. Я представил, как завтра во всех газетах появляются снимки, как они снова начинают копаться в твоей жизни, как ты снова страдаешь из-за меня... И я просто среагировал.

Она смотрела на него — на этого огромного, сильного парня, который только что пытался закрыть её собой от воображаемой опасности, — и чувствовала, как сердце переполняется нежностью. Она подошла к нему, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щёку — быстро, легко, почти невесомо.

— Не переживай так, — сказала она. — Это просто здание он фотографировал. Красивое здание, кстати.

Джуд посмотрел на неё. Его глаза всё ещё были тревожными, но на губах появилась та самая тёплая, чуть кривоватая улыбка.

— Я буду переживать, — сказал он. — Я всегда буду за тебя переживать.

— Я знаю. Но давай договоримся: прежде чем прижимать меня к следующему дереву, ты сначала проверишь, что именно фотографируют.

— Договорились, — он рассмеялся, и она рассмеялась в ответ.

Фотограф, так и не заметивший их маленькой драмы, сложил штатив и ушёл, насвистывая какую-то мелодию. А они остались стоять под старым дубом, держась за руки, и мир вокруг них казался одновременно хрупким и прекрасным.

Они провели в парке ещё несколько часов. Гуляли, говорили, смеялись над нелепым происшествием с фотографом. Джуд рассказывал о своих товарищах по команде, о том, как они дразнили его за рассеянность после чемпионата мира. Даниэла рассказывала о своих клиентах, о том, как арт-терапия помогает людям справляться с тревожностью. Они говорили о пустяках — о погоде, о книгах, о смешных случаях из жизни, — но за этими пустяками стояло огромное, невысказанное «я люблю тебя», которое они оба чувствовали, но пока боялись произносить вслух.

Под вечер они сидели на скамейке у пруда. Солнце садилось, окрашивая воду в золотисто-розовые тона. Даниэла положила голову ему на плечо, и он обнял её за плечи — осторожно, словно боялся, что она исчезнет.

— Мне завтра улетать, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Я не хочу улетать.

— Я знаю.

Он повернул голову и поцеловал её в макушку — лёгким, почти невесомым поцелуем.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

— Я буду ждать.

На этот раз она знала, что это правда.

На следующий день Джуд улетел.

Даниэла не поехала в аэропорт — они оба решили, что так будет безопаснее. Слишком много камер, слишком много глаз. Они попрощались в его гостиничном номере — долгим, крепким объятием, от которого у неё перехватило дыхание.

— Я напишу, как только прилечу, — сказал он, отстраняясь.

— Лучше напиши. Если не напишешь — я прилечу в Мадрид и устрою скандал.

— Я бы на это посмотрел, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной.

Она ушла первой — чтобы не видеть, как он закрывает чемодан. В такси по пути домой она смотрела в окно и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Он только что был рядом — тёплый, настоящий, живой. И вот его уже нет.

Телефон завибрировал через два часа.

«Я в Мадриде. Уже скучаю».

Она улыбнулась, прижимая телефон к груди.

«Я тоже».

И началась их жизнь на расстоянии.

Это было трудно — гораздо труднее, чем она ожидала. Джуд пропадал на тренировках, на собраниях команды, на обязательных мероприятиях. Он писал ей при каждой возможности — рано утром, перед тренировкой, поздним вечером, когда падал в постель без сил. Она отвечала, когда могла — между консультациями, воркшопами, отчётами. Они жили в разных часовых поясах, в разных ритмах, но эта нить, протянувшаяся между ними, не рвалась.

Иногда они созванивались по видео. Даниэла сидела на диване, завернувшись в плед, а Джуд лежал в своей мадридской квартире, уставший после тренировки. Они говорили о мелочах — о том, как прошёл день, что было на обед, какие смешные мемы прислала Сара. Им не нужно было говорить о чём-то грандиозном — им нужно было просто слышать голоса друг друга.

Но бывали дни, когда он не писал. Тренировки затягивались, выездные матчи отнимали всё время, а иногда он просто был так измотан, что засыпал, едва добравшись до кровати. И в эти дни Даниэла чувствовала, как подступает старая тревога. Она говорила себе, что это нормально, что у него плотный график, что он не обязан отчитываться перед ней каждую минуту. Но где-то глубоко внутри всё ещё жил страх: а вдруг он снова исчезнет? А вдруг всё повторится?

Она не говорила ему об этом. Не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым. Но однажды вечером, после трёх дней почти полного молчания, она всё-таки сорвалась.

«Ты там живой вообще? Или мне начинать волноваться?»

Ответ пришёл через час.

«Прости, прости, прости. Три матча подряд, потом интервью, потом командный ужин. Я вымотан до смерти. Но я жив. И я думаю о тебе. Всегда».

Она выдохнула. Тревога отступила, сменившись облегчением — и лёгким стыдом за свою мнительность.

«Я тоже о тебе думаю. Береги себя».

«Ты тоже. Я скоро прилечу. Обещаю».

Она отложила телефон и улыбнулась. Это было трудно — эта жизнь на расстоянии. Но он того стоил. Они оба того стоили.

И она знала: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

В один из вечеров она снова зашла в телефон и увидела сообщения, от которых у неё внутри всё перевернулось с ног на голову.