Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Джуд ответил через семь минут.

Семь минут, которые Даниэла провела, гипнотизируя экран телефона. Её сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его стук разносился по всему офису. Ладони вспотели. Она вытерла их о брюки — бесполезный жест, потому что через секунду они снова стали влажными. Зак уже ушёл, оставив её одну с этим новым знанием, которое жгло её изнутри. Джуд отнёс её в медпункт. Джуд вырвал её из рук Зака. Джуд стоял за дверью и смотрел на неё, пока она спала. Всё это время она думала, что он ушёл, что ему всё равно, что он живёт своей жизнью и не вспоминает о ней. А он был там. Он был там всё это время.

Телефон завибрировал.

«Я здесь. В Амстердаме. Где ты хочешь встретиться?»

Её пальцы дрожали так сильно, что она едва смогла набрать адрес его отеля. Она знала, где он остановился, — видела геометку на его сторис два дня назад и, сама того не осознавая, запомнила название.

«Буду через полчаса».

Он ответил сразу — как будто сидел и ждал, уставившись в экран, точно так же, как она:

«Я жду».

Она вызвала такси. Алкоголь всё ещё шумел в крови — Зак, сам того не желая, оказал ей услугу, уговорив выпить ещё бокал после их разговора. Без этого лёгкого, притупляющего страх опьянения она, возможно, никогда бы не решилась. Страх был её постоянным спутником последние два года — страх снова потерять себя, страх снова почувствовать ту боль, страх увидеть его и понять, что ничего не прошло. Но сейчас алкоголь размягчил острые края этого страха, и осталась только решимость — чистая, яростная, отчаянная решимость человека, который устал убегать.

Амстердам проплывал за окном такси, как декорации к фильму, который она смотрела со стороны. Каналы с чёрной водой, в которой отражались жёлтые фонари. Мосты, горбатые и каменные, по которым стучали колёса велосипедов. Узкие дома с крюками на фронтонах, окна, горящие тёплым светом. Всё это было невероятно красивым и совершенно неважным. Потому что через несколько минут она увидит его.

Она смотрела в окно и пыталась представить, что скажет. «Привет, я тут мимо проходила»? Слишком глупо. «Давай поговорим о книге»? Слишком мелко для того, что на самом деле происходило между ними. «Я знаю, что ты отнёс меня в медпункт, и я знаю, что ты стоял за дверью, и я знаю, что ты сохранил книгу, и я больше не могу притворяться, что ничего не чувствую»? Слишком много. Слишком сразу. Слишком правдиво.

Она не успела придумать, что сказать.

Отель встретил её прохладой кондиционеров и запахом дорогого парфюма. Мраморный пол отражал свет люстр. Портье за стойкой проводил её равнодушным взглядом — он видел сотни таких женщин, входящих в отель поздно вечером, и ни одна из них не была ему интересна. Она прошла мимо, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожало, как натянутая до предела струна.

Лифт. Кнопка последнего этажа. Зеркало на стене лифта безжалостно отразило её — бледную, с лихорадочным румянцем на щеках, с растрёпанными волосами и слегка помятой блузкой после корпоратива. Тушь немного размазалась под правым глазом — она попыталась стереть её пальцем, но стало только хуже. Она выглядела не идеально. Она выглядела как человек, который только что пережил эмоциональное землетрясение. Но сейчас это было неважно.

Номер 712. Она остановилась перед дверью.

И замерла.

Страх вернулся — тот самый, глубинный, парализующий страх, который она так хорошо знала. Что, если она ошибается? Что, если Зак преувеличил? Что, если Джуд просто проявил вежливость, отнеся её в медпункт, а она напридумывала себе то, чего нет? Что, если он откроет дверь, посмотрит на неё с тем же холодом, что и в магазине, и скажет: «Зачем ты пришла?» Что, если она снова разобьётся об него, как волна о скалы, и на этот раз уже не сможет собрать себя по кусочкам?

Она уже собиралась развернуться и уйти — сбежать, как сбегала сотни раз до этого, — но тут вспомнила слова Зака: «У него было такое лицо, будто он тебя теряет. Будто ты умираешь у него на руках, и он ничего не может с этим сделать. Я никогда не видел, чтобы человек так смотрел на кого-то. С такой любовью».

И она подняла руку и постучала.

Дверь открылась почти мгновенно — как будто он стоял по ту сторону и ждал. Может быть, так и было. Может быть, он видел в глазок, как она шла по коридору, и стоял, прижавшись лбом к двери, набираясь смелости.

Джуд стоял на пороге. На нём были простые домашние штаны и белая футболка, которая обтягивала плечи — те самые плечи, которые она столько раз видела на поле и на фотографиях, но забыла, как они выглядят вблизи. Волосы слегка растрёпаны, будто он только что провёл по ним рукой — его привычный жест, когда он нервничал. Босиком. Он стоял босиком на ковре гостиничного номера, и это было так до боли домашним, так обыденным, что у неё перехватило дыхание.

Его глаза — тёмные, глубокие, с теми самыми искорками, которые она помнила — смотрели на неё с выражением, которое она не могла расшифровать до конца. Удивление. Надежда. Страх. И что-то ещё — что-то огромное, всепоглощающее, что он прятал все эти недели, месяцы, годы.

— Ты пришла, — сказал он.

Его голос прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько часов. А может быть, и не говорил. Может быть, он сидел здесь один, в этом гостиничном номере, и ждал. Ждал, сам не зная чего. Ждал, хотя не смел надеяться.

— Я пришла, — ответила она.

Они стояли и смотрели друг на друга. Секунды тянулись, как часы. Воздух между ними был плотным, почти осязаемым — его можно было резать ножом. Она видела, как он дышит — часто, неровно, будто после долгого бега. Видела, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются — он не знал, куда деть руки. Видела крошечную жилку, пульсирующую у него на шее.

— Ты выпила? — спросил он наконец, и в его голосе была странная смесь заботы и осторожности.

— Немного. Корпоратив. Без этого я бы, наверное, не решилась.

— Тогда проходи, — он отступил в сторону, пропуская её в номер. — Я заварю чай. Тебе нужно протрезветь.

— Я не пьяна, — возразила она, но голос предательски дрогнул. — Просто... слегка.

— Тем более, — он закрыл за ней дверь, и звук закрывающегося замка прозвучал как выстрел — резко, окончательно. Пути назад не было.

Она вошла в номер. Это был обычный гостиничный номер — кровать, стол, кресло, чемодан в углу, открытый и наполовину разобранный. Ничего лишнего, ничего личного — кроме одной детали. На тумбочке у кровати лежала книга. «Старик и море». Потрёпанная, с загнутыми уголками страниц, с трещинкой на корешке — зачитанная, залюбленная, живая.

Даниэла замерла, увидев её. Её книга. Та самая, которую она купила ему в книжном магазине в Сохо два года назад. Та самая, которую он сфотографировал и выложил в сторис. Та самая, которая, как она думала, давно пылится где-то на полке или выброшена, забыта, потеряна. Но она лежала на его тумбочке. Не в коробке, не в шкафу. Рядом с кроватью, на расстоянии вытянутой руки. Так близко, как только может быть близко то, что тебе действительно дорого.

Она подошла к тумбочке, не в силах удержаться. Провела пальцами по обложке — мягкой, вытертой от частых прикосновений. Открыла первую страницу. И увидела знакомую надпись, сделанную её собственным почерком: «От Дани. Лондон, февраль». Чернила немного выцвели, но слова всё ещё были там. Он не стёр их. Он сохранил их.

— Ты правда её читаешь, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, сдавленно, потому что к горлу подступил комок.

— Я правда её читаю, — подтвердил он. Она услышала, как он ставит чайник, как насыпает заварку в чашки — обычные, гостиничные, с логотипом отеля. — Перечитываю. Уже в третий раз.

— Зачем? — она наконец повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы. — Зачем ты перечитываешь книгу, которую подарила тебе бывшая девушка два года назад?

Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё.

— Потому что это единственное, что у меня осталось от тебя, — сказал он просто. — Потому что когда я открываю её, я слышу твой голос. Потому что когда я читаю эти страницы, ты как будто рядом. Потому что я не мог отпустить тебя, Дани. Я пытался — и не мог.

Чайник закипел и выключился. Он даже не обернулся.

— Садись, — сказал он. — Давай поговорим. По-настоящему. Без колкостей, без масок, без «я занята» и «у меня всё в порядке». Два года — слишком долгий срок, чтобы продолжать играть в игры. Я больше не могу.

Она села в кресло. Ноги стали ватными, и она была благодарна, что он не видит, как дрожат её колени. Он принёс две чашки — без сахара, как она любила. Он помнил. Помнил всё.

Она взяла чашку обеими руками. Фарфор был горячим, почти обжигающим, но это тепло помогло ей заземлиться, почувствовать себя здесь и сейчас.

— Ты первый, — сказала она.

— Что первый?

— Расскажи мне. Всё. Что случилось с тобой за эти два года? Что ты чувствовал? Я хочу знать. Я имею право знать.

Он откинулся на спинку кресла и долго смотрел в потолок. Она видела, как он собирается с мыслями — как пловец перед прыжком в ледяную воду. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Его пальцы сжались вокруг чашки так сильно, что костяшки побелели.

— После твоего сообщения я не спал три ночи, — начал он. Голос был глухим, низким, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой. — Три ночи я лежал и смотрел в потолок. Перечитывал твоё «прощай» снова и снова, как будто надеялся, что смысл изменится. Что ты передумаешь. Что это какая-то глупая ошибка. Потом пришло осознание: ты не передумаешь. Ты ушла. И я ничего не мог с этим сделать.

Он замолчал, сделал глоток чая — скорее чтобы дать себе паузу, чем от жажды.

— Потом была травма. Ты, наверное, читала в новостях. Вывих плеча, частичный разрыв связок. Я столкнулся с защитником — жёстко, плечом к плечу. Упал. И не смог встать. Врачи сказали, что я могу пропустить чемпионат мира. Я лежал в больнице и думал: «Вот и всё. Сначала она ушла, теперь футбол. Что у меня осталось?»

Его голос дрогнул. Она видела, как он сжимает челюсти, пытаясь сохранить контроль.

— Но ты написала мне, — продолжил он, поднимая на неё глаза. — Несмотря на всё. Написала, что веришь в меня. Что я — не моя травма. Я держался за эти слова. Буквально. Перечитывал их каждый день, пока проходил реабилитацию. Твоё сообщение было скриншотом на моём телефоне. Я смотрел на него, когда мне было больно. Когда мне было страшно. Когда я думал, что не смогу вернуться.

Даниэла опустила глаза. Она помнила то сообщение. Помнила, как набирала его в Бристоле, сидя на кухне Сары, с трясущимися руками и мокрым от слёз лицом. Тогда ей казалось, что она делает это ради него — просто чтобы поддержать человека, который когда-то был ей дорог. Сейчас она понимала: она делала это и ради себя тоже. Потому что не могла представить мир, в котором Джуд Беллингем не выходит на поле. Потому что, несмотря на всю боль, несмотря на всю ненависть, она всё ещё любила его.

— Реабилитация была адом, — продолжал он. — Месяцы физиотерапии. Боль, которая не уходила ни днём ни ночью. Я боялся, что не вернусь. Что больше никогда не выйду на поле. Что я стану никем — просто парнем, который когда-то играл в футбол. Но я вернулся. И когда я забил первый гол после травмы, я посвятил его тебе. Как всегда.

— Я знаю, — прошептала она. — Я видела.

— Ты смотрела?

— Я всегда смотрела. Даже когда говорила себе, что не буду. Даже когда ненавидела тебя. Даже когда пыталась забыть. Я включала трансляцию и искала тебя глазами. Каждый грёбаный матч, Джуд. Два года.

Он смотрел на неё с выражением, которое она не могла описать. Там было всё — боль, радость, недоверие, надежда.

— Ты ненавидела меня? — спросил он.

— Да, — она встретила его взгляд прямо, не отводя глаз. — Ненавидела. За то, что ты не остановил меня. За то, что ты принял моё «прощай» и не сделал ничего, чтобы вернуть меня. За то, что тебе хватило четыре слов, чтобы отпустить меня. Четыре слова, Джуд. «Прощай, Дани. Береги себя». После всего, что между нами было. После всего, что мы пережили. Ты просто... отпустил.

Он поморщился, как от удара. Его плечи опустились, и на секунду он стал похож не на звезду мирового футбола, а на обычного парня, который совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Ты считаешь, что я не страдал? — спросил он тихо. — Что мне было легко?

— Я видела тебя в Мадриде, — сказала она, и её голос задрожал. — Через несколько недель после того, как всё закончилось. Сара притащила меня туда по работе. Мы проходили мимо кафе, и я увидела тебя через стекло. Ты сидел с друзьями. Ты смеялся. Ты выглядел счастливым. Ты выглядел так, будто ничего не случилось. Будто я ничего не значила. А я... — она запнулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — А я стояла на тротуаре и рыдала. Прямо там, на улице. Сара пыталась меня увести, а я не могла оторвать взгляд от твоего смеющегося лица. Ты был счастлив, Джуд. А я была разбита. И это было самое страшное — осознать, что я разрушена, а ты — нет.

Он долго смотрел на неё. А потом медленно покачал головой.

— Ты видела маску, — сказал он. — Это была маска, Дани. Я научился носить её. Я — публичный человек. Я не могу позволить себе разваливаться на глазах у всего мира. У меня есть спонсоры, контракты, обязательства. Я должен улыбаться на камеру, даже когда внутри всё горит.

Он встал и подошёл к окну. Его спина была напряжена, и она видела, как под футболкой проступают мышцы — те самые, которые она когда-то гладила, прижимаясь к нему в темноте.

— Ты думаешь, я не плакал? — спросил он, не оборачиваясь. — Я плакал. В этом самом номере. После того как ты ушла из магазина. После того как ты смотрела на меня с таким холодом, будто я был незнакомцем. Я закрыл дверь, сел на пол и плакал, как ребёнок. Я, Джуд Беллингем, звезда «Реала», сидел на полу и рыдал, потому что понял: ты меня больше не любишь.

Она прижала ладонь ко рту, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

— Но внутри, — продолжал он, поворачиваясь к ней, — внутри я был пустым. Я ходил на тренировки — мяч не слушался. Выходил на поле — ноги были ватными. Тренер орал на меня. Партнёры шептались за спиной. Журналисты писали, что Беллингем «сдулся». Я не сдулся. Я просто не мог сосредоточиться, потому что каждую секунду думал о тебе.

Он шагнул к ней.

— Я искал тебя. Везде. В каждой блондинке на трибунах. В каждом лице в толпе. Я подписывался на случайные аккаунты в соцсетях, думая, что это ты. Я гуглил «Даниэла Фигу» снова и снова, хотя знал, что ты сменила фамилию. Я не мог найти тебя — и это сводило меня с ума. Ты исчезла, Дани. Растворилась. Будто тебя никогда не существовало. А я остался один, с этой книгой, с этими воспоминаниями, с этой грёбаной пустотой в груди.

Она больше не могла сидеть. Она встала, сделала шаг к нему, и её голос сорвался:

— Я тоже не могла тебя забыть. Я пыталась. Боже, как я пыталась. Я сменила фамилию — думала, что это поможет. Переехала в другую страну. Пошла в университет, чтобы занять мозг чем-то новым. Я даже ходила на свидания, Джуд! Я пыталась построить отношения с другими людьми! Но каждый раз, когда кто-то пытался меня поцеловать, я видела твоё лицо. Каждый раз, когда кто-то брал меня за руку, я сравнивала его прикосновение с твоим. И никто — никто — не выдерживал сравнения.

Она почти кричала. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их.

— Ты разрушил меня, Джуд. Не специально. Не по злобе. Но ты разрушил меня. Потому что я любила тебя так сильно, что потеряла себя. И когда мы расстались, я не знала, кто я без тебя. Я была тенью. Сначала тенью отца. Потом твоей тенью. Я не знала, где заканчиваюсь я и начинаются все остальные.

Она замолчала, тяжело дыша. В номере повисла тишина — звенящая, плотная, как воздух перед грозой.

— Ты не тень, — сказал он наконец, и его голос был твёрдым, несмотря на всё. — Ты никогда не была тенью. Ты всегда была светом. Ты просто этого не видела.

— Я хотела исчезнуть, — прошептала она. — Хотела перестать быть чьей-то. Хотела быть просто Даниэлой. Без багажа.

— И получилось?

Она задумалась. Посмотрела на него — на его лицо, освещённое тусклым гостиничным светом, на его глаза, полные боли и надежды, на его руки, которые всё ещё помнили, как держать её.

— Не совсем, — сказала она. — Я стала психологом. У меня хорошая работа, хорошие друзья. Я помогаю людям справляться с их травмами. Но свою собственную травму я так и не вылечила.

— Какую травму?

Она подошла к нему вплотную. Их разделяло не больше тридцати сантиметров. Она чувствовала тепло его тела, чувствовала его запах — тот самый, древесный, с нотками бергамота, — и её сердце разрывалось от того, как сильно она хотела прижаться к нему и никогда больше не отпускать.

— Тебя, — сказала она. — Ты был моей травмой. Не потому что ты плохой. А потому что я любила тебя так сильно, что это разрушило меня. И когда ты ушёл — когда ты отпустил меня, — я не знала, как собрать себя обратно.

— Я тоже не знал, кто я без тебя, — сказал он хрипло. — Я думал, что я — футболист. Что футбол — это всё, что у меня есть. Но когда ты ушла, даже голы перестали приносить радость. Я забивал — и не чувствовал ничего. Я выигрывал матчи — и шёл в пустой номер. Я просыпался в чужих постелях и ненавидел себя за это. Пытался заглушить боль — алкоголем, клубами, незнакомыми девушками. Ничего не помогало. Потому что каждая из них была не ты.

Она смотрела на него и видела всё — каждую бессонную ночь, каждую выпитую в одиночестве бутылку, каждую пустую победу, которую не с кем было разделить. Она видела это в его глазах — в том, как они потускнели за эти два года. Слышала в его голосе — в той хрипотце, которой не было раньше.

— Почему ты не пришёл? — спросила она. — Почему не искал меня?

— Я боялся, — признался он. — Боялся, что ты меня прогонишь. Что ты посмотришь на меня с тем холодом, который я увидел в магазине, и скажешь: «Уходи». Я бы не пережил этого.

— А я боялась, что если ты подойдёшь ко мне, то я растаю, — она горько усмехнулась. — Я так долго строила эту броню. Ты бы разрушил её одним прикосновением.

— Как сейчас?

Он протянул руку — медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Его пальцы коснулись её щеки, стирая слёзы. Она закрыла глаза и прижалась к его ладони — такой тёплой, такой знакомой, такой родной.

— Как сейчас, — прошептала она.

Они стояли так долго — не двигаясь, не говоря ни слова. Его рука на её щеке, её дыхание, касающееся его запястья. Всё, что они не сказали друг другу за эти два года, висело в воздухе, но им больше не нужны были слова. Слова были сказаны. Осталось только то, что было между ними всегда — эта невидимая нить, которая связывала их через время, расстояние и боль.

— Я устал бояться, — сказал он наконец. — Устал притворяться, что мне всё равно. Устал видеть тебя в толпе и не иметь возможности подойти. Я хочу быть с тобой, Дани. Я никогда не переставал этого хотеть.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже не переставала. Даже когда ненавидела тебя. Даже когда сменила фамилию. Даже когда пыталась строить жизнь с другими.

Он сжал её пальцы — легко, почти невесомо.

— Давай попробуем снова. Медленно. Осторожно. Без давления, без ожиданий. Просто... будем.

— Просто будем, — повторила она. — Как тогда, на балконе.

— Как тогда, на балконе.

Он улыбнулся — той самой тёплой, чуть кривоватой улыбкой, которую она помнила с их первой встречи. Улыбкой, которая когда-то растопила её сердце на заснеженном балконе в Цюрихе. Улыбкой, которая снилась ей все эти два года.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. Её губы коснулись его кожи, и она почувствовала, как он вздрогнул.

— Спасибо, что сохранил книгу.

— Спасибо, что подарила её мне.

За окном начало светать. Первые лучи солнца окрасили небо над Амстердамом в розовый и золотой. Город просыпался. Где-то звенели первые велосипедные звонки, открывались ставни кафе, чайки кричали над каналами. Новый день начинался — первый день всего, что ждало их впереди.

— Мне пора, — сказала она, хотя больше всего на свете ей хотелось остаться.

— Я знаю, — он поднялся вместе с ней. — Но ты вернёшься?

— Вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он проводил её до двери. На пороге она обернулась и посмотрела на него — на этого парня, который когда-то ворвался в её жизнь на балконе в Цюрихе и перевернул всё вверх дном. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на неё так, будто она была единственным человеком на свете.

— До встречи, парень с балкона.

— До встречи, Дани без фамилии.

Она ушла, и дверь закрылась за ней. Но на этот раз это не было прощанием.

Это было началом.