Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Чемпионат мира закончился. Англия дошла до матча за 3 место, и выжгла со счетом 4:6 — Даниэла читала об этом в новостях, лёжа в постели с компрессом на лбу. Она не смотрела матч. Не смогла. Слишком много всего случилось, слишком много мыслей крутилось в голове. Она пыталась сосредоточиться на чём-то другом — на отчётах, которые нужно было сдать, на письмах от коллег, на чём угодно, — но перед глазами снова и снова всплывало его лицо.

Когда она открыла глаза в медпункте, палата была пуста. Только Зак сидел на стуле, облокотившись на колени, с красными от недосыпа глазами. Он не сказал ей, кто именно отнёс её к врачам. Сказал только: «Помогли волонтёры, там целая толпа была». Она не стала допытываться. Может быть, боялась услышать правду. Может быть, боялась, что правда окажется не тем, чего она втайне желала.

В день вылета они с Заком приехали в аэропорт Лос-Анджелеса рано утром. Солнце ещё только вставало, заливая терминал мягким золотистым светом. Даниэла катила чемодан к стойке регистрации, Зак шёл рядом и, как всегда, болтал без умолку — о том, какой крутой был Вега, о том, что он теперь мечтает попасть на следующий чемпионат мира уже как зритель, а может, даже как волонтёр.

Она почти не слушала. Её мысли были далеко — в пустом медпункте, в проёме двери, в той полутьме, где стояла тень, которую она, кажется, видела сквозь сон.

Они встали в очередь к стойке регистрации. Зак продолжал что-то говорить, сверяясь с билетами в телефоне. Даниэла рассеянно кивнула и обвела взглядом зал — просто так, без особой цели.

И замерла.

У соседней стойки, всего в нескольких метрах от неё, стояла команда сборной Англии.

Игроки в одинаковых спортивных костюмах с львами на груди, уставшие после вчерашнего, с чемоданами и сумками, выстроились в очередь. Тренеры, персонал, охранники — целая делегация. И среди них — он.

Джуд Беллингем сидел на своём чемодане, чуть поодаль от остальных. Он не стоял в очереди, не разговаривал с товарищами по команде, не смотрел в телефон. Просто сидел, ссутулившись, опираясь локтями на колени, и глядел куда-то в пол перед собой. Его лицо было холодным и отстранённым — точно таким же, как тогда, в магазине. Но теперь Даниэла видела больше. Она видела тени под его глазами — глубокие, почти чёрные. Видела, как он сжимает челюсти, как его пальцы впиваются в ткань спортивных штанов. Он выглядел измотанным. Раненым. Как человек, который не спал несколько ночей подряд.

И он не смотрел на неё.

Она была уверена, что он её заметил — не мог не заметить. Они стояли практически рядом, в одном зале, в одно время. Но его глаза ни разу не обратились в её сторону. Он смотрел куда-то сквозь толпу, сквозь стены, сквозь саму реальность — и в этом взгляде была такая глухая, беспросветная боль, что у Даниэлы перехватило дыхание.

— Дани? — Зак тронул её за плечо. — Ты в порядке? Ты побледнела.

— Да, — она заставила себя отвернуться. — Всё нормально. Просто... давай уже зарегистрируемся.

Они двинулись к стойке. Она не оборачивалась. Но краем глаза всё ещё видела его — одинокую фигуру на чемодане, застывшую среди суеты аэропорта.

В самолёте Даниэла закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получилось. За бортом гудели двигатели, Зак рядом листал какой-то журнал, а она смотрела в иллюминатор на облака и думала о нём. О том, как он выглядел в аэропорту. О том, что, возможно, она ничего о нём не знает. Возможно, та сцена в мадридском кафе, которую она прокручивала в голове два года, была лишь поверхностью. Возможно, под ней скрывалось то же, что скрывалось под её собственной маской.

Амстердам встретил Даниэлу привычным дождём и звоном велосипедных звонков. Она вернулась в свою студию, разобрала чемодан, заварила чай. Жизнь вошла в привычную колею: работа, дом, редкие встречи с Заком и коллегами. Дни сливались в один бесконечный цикл, и это было почти успокаивающе. Почти.

Прошёл месяц. Даниэла всё ещё думала о Джуде — реже, чем раньше, но всё же думала. Иногда ей казалось, что она видит его в толпе: высокий силуэт, знакомый разворот плеч. Но каждый раз это оказывался кто-то другой.

Она пыталась жить дальше. Зак по-прежнему был рядом — заботливый, весёлый, надёжный. Он больше не скрывал своих чувств, но и не давил. Просто был. И Даниэла иногда ловила себя на мысли, что, возможно, ей стоит дать ему шанс. Возможно, пора двигаться дальше.

Но каждый раз, когда эта мысль приходила, перед глазами всплывало лицо Джуда — не такое, как в магазине, холодное и отстранённое, а такое, каким она увидела его сквозь ресницы в полутьме медпункта. Раненое. Полное боли. И она откладывала решение на потом.

Всё изменилось в субботу.

Сара приехала на выходные — внезапно, как всегда. Ворвалась в студию Даниэлы с шумом и грохотом, притащила с собой сумку с подарками и бутылку вина.

— У меня был заказ в Гааге, — объяснила она, плюхаясь на диван. — Иллюстрации для одного издательства. Я решила, что раз уж я в Нидерландах, грех не заехать к лучшей подруге.

— Ты могла предупредить.

— Могла. Но сюрприз лучше. Ну, рассказывай! Как командировка? Как чемпионат?

Даниэла вздохнула и рассказала. Про воркшопы, про мяч, про медпункт, про пустой стул. Сара слушала, подперев щёку рукой, и на её лице сменялись выражения — от тревоги до возмущения.

— Он ушёл? — переспросила она. — Отнёс тебя на руках, сдал врачам и ушёл, не дождавшись, пока ты очнёшься?

— Емк простительно

— Это не оправдание. Хотя... — Сара задумалась. — Знаешь, может, это и к лучшему. Меньше драмы.

— Наверное.

— Ладно, хватит киснуть! — Сара хлопнула ладонями по коленям. — Сегодня суббота, и я хочу выпить кофе в каком-нибудь милом месте. У тебя тут есть что-нибудь приличное?

— Есть. «Де Кат» на Принсенграхт. Там лучший яблочный пирог в городе.

— Отлично. Идём. И не вздумай отказываться.

Они отправились в кафе. Это было уютное местечко на первом этаже старого здания, с видом на канал, деревянными балками и меню, написанным мелом на грифельной доске. Они заняли столик у окна, заказали кофе и тот самый яблочный пирог.

Разговор тёк легко. Сара рассказывала о новых проектах, о том, как ей предложили иллюстрировать серию книг о скандинавской мифологии, о том, как она случайно покрасила волосы в розовый и потом неделю ходила как фламинго. Даниэла смеялась — искренне, от души, и это было прекрасно.

А потом она увидела его.

В кафе вошёл парень — очень высокий, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Он двигался с той особой уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших к вниманию. Даниэла нахмурилась, пытаясь вспомнить, где она его видела.

— О боже, — выдохнула Сара. — Дани, ты знаешь, кто это?

— Кто?

— Это Эрлинг Холанд. Норвежский футболист. Играл на чемпионате мира. Он же легенда!

Точно. Она видела его лицо на плакатах.

— Я должна с ним сфотографироваться, — заявила Сара, вставая. — Это же Эрлинг Холанд!

— Сара, подожди...

Но подруга уже шла к стойке. Даниэла видела, как она что-то говорит ему, улыбается, достаёт телефон. Холанд кивнул и наклонился для селфи.

Через минуту Сара вернулась, сияя.

— Он такой милый! Такой высокий! Я едва достала до его плеча!

— Поздравляю, — усмехнулась Даниэла. — Теперь у тебя есть фото с викингом.

— Иди и ты сфотографируйся!

— Нет, спасибо. Я не...

Она не договорила. Потому что Эрлинг Холанд, расплатившись за кофе, внезапно направился к их столику.

— Прошу прощения, — сказал он, останавливаясь. Его голос был низким, с лёгким скандинавским акцентом. — Я не хотел вас беспокоить. Но мне показалось, что я вас где-то видел.

— Возможно, мы встречались на чемпионате? — предположила Даниэла осторожно. — Я работала там с волонтёрами.

— Точно. Вы проводили воркшопы, да? Я слышал о вас. Говорят, ваши программы очень помогли нашим ребятам.

— Спасибо.

— Не возражаете, если я сделаю фото с вами? — спросил он. — Для отчёта. Норвежская федерация собирает материалы о сотрудничестве с FIFA, и ваша работа — часть этого.

— Да, конечно. Пожалуйста.

Холанд сделал селфи — быстро, профессионально. Потом убрал телефон в карман.

— Спасибо, — сказал он. — И удачи с вашими проектами.

Он улыбнулся и направился к столику в углу. И только тут Даниэла заметила, что за этим столиком кто-то сидит.

Это был Джуд Беллингем.

Она замерла. Джуд сидел вполоборота, потягивая кофе, и смотрел прямо на неё. На его лице не было удивления — только холодное, оценивающее выражение. Значит, он видел всё: и как Эрлинг подошёл к ней, и как она согласилась сфотографироваться, и как улыбнулась норвежцу.

— Ну и ну, — прошептала Сара. — Вот это совпадение.

— Это не совпадение, — тихо ответила Даниэла. — Они, кажется, друзья.

— И что теперь?

— Мы уходим.

Она схватила сумку и встала. Сара последовала за ней. Они вышли из кафе и направились вдоль канала — подальше от этого места, от этого взгляда.

— Ты в порядке? — спросила Сара, беря её под руку.

— Да, — Даниэла кивнула. — Просто это было неожиданно.

— Ты хотела бы с ним поговорить?

— Нет, — она покачала головой. — Пока нет. Я не знаю.

— Тогда пойдём, — Сара улыбнулась. — Я видела книжный магазин за углом. Купим тебе что-нибудь про психологию. Или про то, как не думать о бывших.

— Такие книги существуют?

— Если нет — я их нарисую.

Даниэла рассмеялась, и они пошли дальше — две подруги, два чемодана с прошлым, одна общая надежда на будущее.

За столиком в углу Эрлинг Холанд опустился на стул и взял свой кофе.

— Это она? — спросил он, глядя на дверь, за которой только что скрылась Даниэла.

Джуд не ответил. Он всё ещё смотрел на дверь.

— Она милая, — продолжил Эрлинг. — Очень серьёзная. И красивая.

— Я знаю, — сухо сказал Джуд.

— Ты говорил, что она тебя бросила.

— Я не говорил, что она меня бросила. Я сказал, что она ушла.

— Это одно и то же.

— Нет, — Джуд наконец повернулся к другу. — Если бы она меня бросила, это означало бы, что она меня не любила. А она любила. Просто... выбрала себя.

Эрлинг задумчиво кивнул, отпивая кофе.

— И что теперь? Ты так и будешь смотреть на неё из угла, пока она не уйдёт?

— А что ты предлагаешь?

— Поговорить с ней. По-человечески.

— Пока еще не время. — Сказал это Джуд, вздыхая.

— Потому что вы оба упрямые идиоты, — Эрлинг отставил чашку. — Ты хоть понимаешь, как вы смотритесь со стороны? Она не может отвести от тебя глаз, ты не можешь отвести глаз от неё, но вы оба делаете вид, что между вами ничего нет.

— Ты не понимаешь.

— Чего именно?

— Она не просто ушла. Она сменила фамилию. Продала квартиру. Уехала в другую страну. Она построила целую новую жизнь, в которой мне нет места. Я не собираюсь разрушать то, что она создала.

— Даже если она сама этого хочет?

— Она этого не хочет. Она ясно дала понять.

Эрлинг покачал головой.

— Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не понимаешь в людях. Она смотрит на тебя так, будто ты — единственный человек в комнате. Даже когда в комнате полно других людей.

Джуд ничего не ответил. Он смотрел в свою чашку, но видел не кофе. Он видел её лицо — бледное, с тонкой струйкой крови на виске. Видел, как она открыла глаза в медпункте и посмотрела на него. И видел дверь, за которой она только что исчезла.

Он не пошёл за ней. Снова. Потому что не знал, что сказать. Потому что боялся, что любые слова будут лишними. Потому что она построила новую жизнь, и он не имел права врываться в неё снова.

Эрлинг, видя его состояние, вздохнул и поднялся.

— Пойдём, — сказал он. — Хватит сидеть в кафе. Давай пройдёмся.

Джуд молча кивнул и последовал за ним.

Они шли по Амстердаму — мимо каналов, велосипедов, узких домов. Эрлинг говорил о чём-то — о контракте, о Норвегии, о следующем сезоне. Джуд не слышал. Он думал о ней.

И в этот момент он понял то, что боялся признать два года: он всё ещё любил её. И эта любовь никуда не делась — она просто ждала. Ждала, когда он наберётся смелости. Ждала, когда он перестанет убегать.

Но он ещё не был готов. Пока нет.

Джуд сидел в своём гостиничном номере в Амстердаме и смотрел в потолок.

Он не пошёл за ней.

После разговора с Эрлингом в кафе он встал, бросил на стол купюры и направился к выходу. Но у самой двери остановился. Его рука уже легла на ручку, он уже представлял, как выйдет на улицу, как догонит её, как возьмёт за плечи и заставит выслушать. Но что он ей скажет? «Прости»? «Я всё ещё люблю тебя»? «Я не спал две ночи после того, как ты чуть не умерла у меня на руках»?

Она не хотела его видеть. Она ясно дала это понять — и в магазине, и после матча, и сейчас. Она построила новую жизнь, в которой ему не было места. И он не имел права врываться в неё снова.

Он развернулся и пошёл в отель. Один. Через весь Амстердам, пешком, не замечая ни каналов, ни велосипедистов, ни туристов. В голове крутилось одно и то же.

Её лицо на бетонном полу. Кровь на её виске. То, как она обмякла в его руках — безвольная, лёгкая, как сломанная кукла. Он никогда не забудет этот момент. Никогда не забудет ужас, который сковал его сердце, когда он бежал к ней через весь стадион, перепрыгивая через ступеньки. Никогда не забудет, как дрожали его руки, когда он укладывал её на кушетку.

Он думал об этом снова и снова. Прокручивал в голове, как заезженную пластинку. Почему она так с ним разговаривала? Так холодно, так отстранённо? Что он ей сделал? Он не сделал ничего — и в этом, наверное, была проблема. Он не боролся за неё. Он отпустил её, когда она сказала «прощай». Принял это как должное. Как будто она была просто главой в его жизни, которую можно перевернуть и забыть.

Но он не забыл. Он пытался — и не смог.

Он помнил то утро, когда получил её сообщение. «На этом я ставлю точку. Прощай». Он прочитал его раз, другой, третий. Сначала не поверил. Потом почувствовал, как внутри что-то оборвалось — резко, бесповоротно.

Он не плакал. Джуд Беллингем не плакал — так он себе говорил. Он просто сидел на краю кровати и смотрел в стену. Час. Два. Три. В тот день у него была тренировка, но он не пошёл. Сказал, что заболел. Врач не поверил, но отстал.

Следующие недели были как в тумане. Он ходил на тренировки, но мяч не слушался. Пасы летели мимо, удары были неточными, а скорость — будто кто-то налил свинец в его бутсы. Тренер кричал на него, партнёры по команде переглядывались, болельщики в соцсетях писали, что Беллингем «сдулся».

Он не сдулся. Он просто не мог сосредоточиться. Каждый раз, когда он выходил на поле, он искал её глазами. На трибунах, в ложе, среди персонала. Каждый раз, когда он видел блондинку в толпе, его сердце пропускало удар, а потом падало вниз, когда оказывалось, что это не она.

Он искал её в социальных сетях. Старые аккаунты — удалены. Новые — под другой фамилией, с минимумом информации, без фотографий. Она исчезла. Растворилась. Будто её никогда не существовало.

Но она существовала. В его мыслях. В его снах. В каждом проигранном матче и каждом забитом голе, который он по-прежнему посвящал ей — даже зная, что она этого не увидит.

Он пытался заглушить боль. Ходил по клубам после матчей, пил, танцевал с незнакомыми девушками, просыпался в чужих постелях с чувством пустоты и отвращения к себе. Это не помогало. Ничто не помогало. Потому что каждая девушка, с которой он пытался забыться, была не ею. И он понимал это с первой секунды — по взгляду, по голосу, по тому, как она смеялась. Не так. Всё было не так.

Прошёл год. Боль притупилась, но не исчезла. Он научился жить с ней, как живут с хронической болезнью. Иногда она отступала на второй план, и он даже мог смеяться и шутить с друзьями. Но по ночам, лёжа в постели, он всё ещё думал о ней. О той девушке на балконе. О той, что рассказывала ему про готическую лепнину. О той, что танцевала с ним в пустой студии в Сохо. О той, что сказала «прощай» — и исчезла.

Он никогда не переставал её любить. Просто не знал, как это исправить. И боялся, что уже поздно.