Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Вечером того же дня Даниэла снова оказалась на стадионе.

На этот раз — по работе. Ей нужно было передать документы организаторам, и кратчайший путь пролегал через технический коридор, который выходил прямо к полю. Зак увязался за ней — сказал, что хочет ещё раз взглянуть на поле перед отъездом, и Даниэла не стала спорить. С ним было спокойнее. Он шёл рядом, что-то рассказывал о вчерашнем матче, о том, как Вега всё-таки забил гол, пусть и не спасший Мексику от поражения. Она слушала вполуха, погружённая в свои мысли.

Матч ещё не начался, но игроки уже разминались на поле. Она просто смотрела на поле и шла по коридору. Как вдруг послышался звук свиста.

Краем глаза Даниэла заметила летящий предмет — что-то большое, круглое, стремительно приближающееся, — но не успела среагировать. Мяч, пущенный с силой, врезался ей прямо в висок. Голова дёрнулась от удара, перед глазами вспыхнули белые искры, а потом всё покачнулось и провалилось в темноту.

— Дани! — голос Зака прорвался сквозь гул в ушах, но она уже не могла ответить.

Она не почувствовала, как упала. Не услышала криков волонтёров, которые бросились к ней. Не увидела, как Зак побледнел и рухнул рядом с ней на колени.

— Дани! Дани, ты меня слышишь? — Зак трясущимися руками попытался приподнять её голову. Его лицо было белым как мел. — Чёрт, чёрт, чёрт... Вызовите врача! Кто-нибудь, вызовите врача!

Вокруг них уже собралась небольшая толпа — волонтёры, организаторы, кто-то из персонала стадиона. Кто-то побежал за медиками, кто-то пытался помочь Заку. Он никого не слушал. Он подсунул руку ей под плечи и уже собирался поднять её на руки, когда услышал шаги.

Быстрые. Тяжёлые. Приближающиеся.

— Отойди.

Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Зак поднял голову и увидел Джуда Беллингема.

Он был в простой повседневной одежде — тёмные джинсы, серая футболка. Никакой формы, никаких бутс. Он явно не должен был быть на поле — он сидел на трибуне, и, судя по всему, спускался сюда, перепрыгивая через ступеньки. Его дыхание было сбитым, а в глазах полыхал такой огонь, что Зак на секунду оторопел.

— Я сказал — отойди, — повторил Джуд, и в его голосе не было ни вежливости, ни просьбы. Только команда.

— Я сам её отнесу, — начал Зак, но Джуд уже шагнул вперёд.

Одним резким, почти грубым движением он выхватил Даниэлу из рук Зака. Тот даже не успел возразить — просто остался стоять на коленях, глядя, как Беллингем поднимает её с бетонного пола. Легко, как пушинку. Так осторожно, словно она была сделана из стекла.

— Я отнесу её, — бросил Джуд, не глядя на него. — Ты иди вперёд. Расчисти дорогу.

Зак хотел возразить, хотел сказать, что это он её друг, что это он должен быть рядом. Но что-то в лице Джуда — в том, как он смотрел на Даниэлу, как прижимал её к груди, как его пальцы побелели от напряжения, — заставило его промолчать. Он кивнул и пошёл вперёд, расталкивая зевак.

Джуд нёс её через технический коридор, через тоннели, где не было камер, где никто не видел. Его шаги были быстрыми, но удивительно ровными — он не хотел, чтобы ей было больно от тряски. Её голова безвольно покоилась на его плече, светлые волосы рассыпались по его руке, и он чувствовал, как по его пальцам стекает что-то тёплое и липкое. Кровь. Её кровь.

Внутри у него всё похолодело.

— Только не это, — прошептал он, сам не зная кому.

Медицинский пункт находился в другом конце стадиона. Когда они добрались, врач уже ждал — кто-то из персонала предупредил его по рации. Джуд уложил Даниэлу на кушетку с такой осторожностью, будто она была хрупчайшим сокровищем, и замер на мгновение, глядя на её бледное лицо. Его руки, секунду назад такие сильные и уверенные, теперь дрожали.

— Что с ней? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, сдавленно.

— Сейчас посмотрим, — врач уже склонился над Даниэлой, проверяя пульс, зрачки, реакцию на свет. — Мячом, говорите?

— Да. В висок. Я видел удар с трибуны. Он был очень сильным.

— Сотрясение, скорее всего. Нужно исключить серьёзную травму. Вы родственник?

— Нет, — Джуд помедлил. — Просто... знакомый.

Зак стоял в дверях, переводя взгляд с Даниэлы на Джуда и обратно. Он видел, как Беллингем смотрит на неё. Видел его побелевшие костяшки, его сжатые челюсти, его глаза, полные страха. Видел, как он не решается уйти, но и не решается остаться.

Врач закончил осмотр и выпрямился.

— Сотрясение лёгкое. Я дал ей обезболивающее. Скоро очнётся. Ей нужен покой — минимум сутки. Вы можете идти, я за ней присмотрю.

Джуд не двинулся с места. Он стоял, глядя на Даниэлу, и его лицо было бледным, почти серым. Зак видел, как он борется с собой — остаться или уйти? Подойти ближе или держаться на расстоянии?

— Я... — начал Джуд и осёкся. — Ты останешься с ней? — спросил он, поворачиваясь к Заку.

— Да. Конечно.

— Тогда... — он шагнул к двери. Остановился. Обернулся и ещё раз посмотрел на Даниэлу долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались боль, тревога и что-то ещё, глубоко запрятанное. — Если что-то изменится, дай мне знать.

— Ты даже не скажешь ей, что был здесь? — тихо спросил Зак.

Джуд не ответил. Он развернулся и вышел из медпункта — быстрым, решительным шагом, не оглядываясь. Его фигура исчезла в полутьме коридора, и только эхо шагов ещё несколько секунд отдавалось от бетонных стен.

Зак сел на стул у кушетки и взял Даниэлу за руку. Она была холодной.

— Ну и дела, — прошептал он.

Когда Даниэла открыла глаза, в палате было тихо.

Белый потолок, лампа дневного света, жужжащая где-то под потолком, запах антисептика. Голова гудела, висок саднил, но боль была тупой, отдалённой — видимо, врачи уже дали обезболивающее. Она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, и медленно повернула голову на подушке.

Первое, что она увидела, — Зака. Он сидел на стуле у её кровати, облокотившись на колени, и смотрел на неё с тревогой. Его волосы были всклокочены, глаза покрасневшие — казалось, он не спал всю ночь, хотя прошло меньше часа.

— Привет, — прошептала она. Голос был слабым и хриплым.

— Привет, — его лицо осветилось облегчением. Он выпрямился и сжал её руку. — Ты нас напугала. Очень.

— Что случилось? — она попыталась приподняться на локтях, но Зак мягко уложил её обратно.

— Лежи. Тебе нельзя вставать. Мяч попал тебе в голову. Ты потеряла сознание.

— Мяч? — она нахмурилась, пытаясь вспомнить. Картинки в голове были размытыми: технический коридор, шаги Зака рядом, поле впереди, а потом — резкая вспышка боли и темнота.

— Да. Футбольный. Кто-то пробил с разминки, и он улетел за пределы поля. Прямо в тебя, — Зак криво усмехнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Ты как магнит для неприятностей, Сведин.

— Не называй меня так, — пробормотала она, но уголки губ дрогнули. — Долго я была без сознания?

— Минут сорок. Врач сказал, сотрясение лёгкое. Будешь жить.

— Утешает.

Она закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Что-то было не так. Что-то ускользало, как сон, который забываешь через минуту после пробуждения. Как она оказалась в медпункте? Она помнила падение — смутно, как в тумане. Помнила голоса, крики. Чьи-то руки, подхватившие её с пола. Но кто её нёс?

— Зак, — позвала она.

— Да?

— Ты меня отнёс сюда?

Зак помедлил. Она видела, как он колеблется.

— Ну, — сказал он, — я помог. И другие люди помогли. Там была целая толпа.

— Ты меня отнёс? — повторила она.

— Главное, что ты в порядке, — он ушёл от ответа, и она была слишком слаба, чтобы настаивать.

— Я хочу спать, — прошептала она. — Очень.

— Спи. Я буду рядом.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, тяжёлый, без сновидений.

Прошёл час. Может быть, больше.

Когда Даниэла снова открыла глаза, в палате было темнее — видимо, кто-то приглушил свет. Зак сидел на том же стуле, но теперь он дремал, откинувшись на спинку, и его дыхание было ровным и глубоким.

Она медленно повернула голову к двери.

Дверь была приоткрыта — всего на несколько сантиметров. В щели виднелся кусок коридора, залитого тусклым светом. И в этой щели стоял он.

Джуд.

Она не видела его лица полностью — только профиль, одну сторону. Но этого было достаточно. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё. Его фигура была напряжена, руки скрещены на груди. Та же серая футболка, те же джинсы — он, кажется, не уходил со стадиона всё это время.

Она лежала неподвижно и смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы, притворяясь спящей. Ей нужно было увидеть его — увидеть по-настоящему, без масок, без защиты.

Его лицо было холодным. Жёстким. Таким, каким она видела его на поле — сосредоточенным, отстранённым. Но в этом холоде была трещина. Она видела её в том, как он сжимал челюсти. В том, как его пальцы впивались в предплечья скрещённых рук, побелев от напряжения. В том, как он стоял — не двигаясь, не отводя взгляда, словно прикованный к месту.

Он был ранен. Она видела это. Видела ту же боль, которую носила в себе два года. Ту же тоску. Ту же неспособность уйти, даже когда разум кричит «беги».

Он стоял в проёме и смотрел на неё, как смотрят на что-то бесконечно дорогое, что потерял по собственной глупости. В его глазах — даже в полумраке, даже на расстоянии — читалась такая мука, что у неё сжалось сердце.

Она не пошевелилась. Не подала виду, что не спит. Просто лежала и смотрела на него сквозь ресницы, чувствуя, как внутри что-то медленно, очень медленно трескается.

Джуд стоял там, в проёме, ещё несколько минут. А потом, не издав ни звука, отступил в тень коридора и исчез — так же бесшумно, как появился.

Даниэла закрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза и упала на подушку. Она не знала, почему плачет. Может быть, от облегчения, что он жив и здоров. Может быть, от боли, что он так близко — и так далеко. А может быть, от осознания, которое медленно прорастало в её душе: она всё ещё что-то чувствует к нему. Что-то, что не смогли убить ни два года разлуки, ни смена фамилии, ни все усилия забыть.

Зак пошевелился во сне. Даниэла повернулась на бок — осторожно, чтобы не потревожить больную голову, — и закрыла глаза. Теперь она действительно хотела спать.

А где-то далеко, в пустом коридоре стадиона, Джуд Беллингем прижался лбом к холодной бетонной стене и стоял так, не двигаясь, очень долго. Его плечи дрожали, а кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони.

Он не плакал. Он просто стоял и дышал. И думал о том, что чуть не потерял её. Снова. На этот раз — навсегда.

И эта мысль была страшнее любого пенальти, любого соперника, любой травмы. Потому что футбол был игрой. А она — его жизнью. И он только сейчас, в этом пустом коридоре, осознал это с полной, оглушительной ясностью