Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Прошло полторы недели с тех пор, как Даниэла поселилась у Сары. Бристоль был тихим, уютным, и подруга делала всё, чтобы отвлечь её от мрачных мыслей — они смотрели старые фильмы, пекли печенье, гуляли по набережной. Но тень всё ещё висела над Даниэлой. «Прощай, Дани. Береги себя» — эти четыре слова всё ещё звенели в ушах, когда она просыпалась по ночам.

Однажды утром Сара спустилась на кухню с ноутбуком в руках и решительным выражением лица.

— Мне нужно в Мадрид, — объявила она.

Даниэла, которая пила кофе, глядя в одну точку, подняла голову.

— Зачем?

— По работе. Помнишь, я рассказывала про серию книг о скандинавской мифологии? Издательство хочет, чтобы я нашла вдохновение в испанской архитектуре. Мадрид — идеальный вариант. Старые здания, музеи, атмосфера. Мне нужно выбрать несколько локаций для иллюстраций.

— Мадрид, — повторила Даниэла, и это слово отозвалось в груди глухой болью. Мадрид был его городом. Городом, где он жил, играл, дышал.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — мягко сказала Сара, садясь напротив. — Но Мадрид — огромный город. Мы не столкнёмся с ним случайно. А тебе нужно выйти из этой квартиры. Ты уже полторы недели сидишь здесь, как в скорлупе.

— Я не готова.

— Ты никогда не будешь готова. Поэтому нужно просто поехать.

Даниэла долго молчала, глядя в чашку с кофе. Потом кивнула.

— Хорошо. Я поеду.

Мадрид встретил их солнцем и шумом. Город жил своей жизнью — уличные музыканты, толпы туристов, запах чуррос из маленьких кафе. Даниэла шла рядом с Сарой, стараясь не смотреть по сторонам. Она боялась, что каждый высокий силуэт в толпе окажется им. Что каждый угол будет напоминать о том, что она потеряла.

Они провели в городе два дня. Сара делала заметки, фотографировала фасады, зарисовывала детали — старые двери, балконы, витражи. Даниэла ходила с ней, но чувствовала себя призраком. Она была здесь, но не здесь.

На третий день они проходили мимо небольшого кафе в районе Саламанка. Стеклянные двери, столики на улице, смех внутри. Сара как раз говорила что-то о местной архитектуре, когда Даниэла вдруг замерла.

За стеклом кафе сидела компания людей. Четыре, может быть, пять человек. Они смеялись, пили кофе, оживлённо жестикулировали. И среди них — высокая фигура в простой белой футболке. Знакомый профиль. Знакомый разворот плеч. Знакомая короткая стрижка.

Джуд.

Он сидел вполоборота к окну, улыбаясь чему-то, что сказал его собеседник. Его лицо было расслабленным, спокойным. Он выглядел... нормально. Как человек, у которого всё в порядке. Как человек, который не провёл последние недели, лёжа без сна и глядя в потолок. Как человек, чей мир не рухнул.

Даниэла почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Дани? — Сара проследила за её взглядом и замерла. — О нет.

Даниэла не ответила. Она стояла, не в силах отвести глаз от этой сцены. Он был там, живой, настоящий, смеющийся. А она — она была здесь, на тротуаре, разбитая на тысячи осколков. И осознание ударило её, как пощёчина: ему не так же плохо, как ей. Он не лежит ночами без сна. Он не плачет в подушку. Он живёт дальше.

— Дани, пойдём, — Сара потянула её за руку. — Не надо...

Но было поздно. Из глаз Даниэлы хлынули слёзы: горячие, беззвучные, неудержимые. Она развернулась и побежала. Не видя дороги, не слыша окриков Сары, не чувствуя ничего, кроме разрывающей боли в груди.

Она бежала, пока не оказалась в каком-то сквере. Упала на скамейку и закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали её тело — те самые рыдания, которые она сдерживала все эти недели, которые копились внутри и ждали своего часа.

Сара нашла её через несколько минут. Села рядом, обняла за плечи, ничего не сказала.

— Ему всё равно, — прошептала Даниэла сквозь слёзы. — Он сидит там, смеётся, пьёт кофе. Как будто ничего не было. Как будто я ничего не значила.

— Ты не знаешь, что он чувствует на самом деле, — тихо сказала Сара.

— Я видела. Видела его лицо. Он в порядке. А я нет. Я не в порядке!

— Это нормально. Ты имеешь право не быть в порядке.

— Я думала, что ему тоже больно. Я думала, что мы оба страдаем. А он... — она всхлипнула. — Он просто живёт дальше.

Сара гладила её по спине и молчала. Ей нечего было сказать. Она знала, что слова сейчас не помогут.

Они вернулись в Бристоль на следующий день. Даниэла не сказала ни слова за весь перелёт. Она сидела у окна и смотрела на облака. Где-то далеко внизу остался Мадрид. И Джуд. И все её надежды на то, что их разрыв был одинаково болезненным для обоих.

Но именно эта боль, этот удар, это горькое осознание стали последней каплей. Она больше не могла жить прошлым. Она должна была двигаться дальше.

После возвращения из Мадрида Даниэла провела в Бристоле ещё неделю. Сара не спрашивала, не торопила, просто была рядом. Они вместе готовили ужины, смотрели старые фильмы, гуляли по набережной. Даниэла много спала — организм, измученный стрессом, требовал отдыха. И постепенно, день за днём, пустота внутри начала заполняться чем-то новым. Не радостью, нет — до радости было далеко. Но каким-то странным, незнакомым спокойствием.

Она часто вспоминала ту сцену в Мадриде. Его лицо за стеклом кафе — расслабленное, спокойное. Это причиняло боль, но одновременно отрезвляло. Если он смог жить дальше, значит, и она сможет. Если он не был сломлен их разрывом, значит, и она не будет.

Однажды утром она сидела на кухне Сары с чашкой кофе и смотрела на своё отражение в тёмном экране ноутбука. Оттуда на неё смотрела бледная, осунувшаяся девушка с кругами под глазами. Но в её взгляде было что-то, чего Даниэла не видела раньше. Решимость.

— Сара, — сказала она. — Я хочу сменить фамилию.

Подруга, которая как раз наливала себе чай, замерла с чайником в руке.

— В смысле — сменить фамилию? Отказаться от Фигу?

— Да. Отказаться от Фигу.

— Но это же... — Сара запнулась. — Это же твоя семья. Твой отец. Ты уверена?

Даниэла поставила чашку на стол и обхватила её ладонями, словно пытаясь согреться.

— Я всю жизнь была Даниэлой Фигу. Дочерью легенды. Сестрой модели. Девушкой звезды. Я устала, Сара. Я устала быть чьей-то тенью. Я хочу быть просто собой. Без всего этого багажа.

— А как же родители? Отец только-только начал тебя понимать...

— Я поговорю с ними. Я объясню.

Этот разговор состоялся через три дня по видеосвязи. Даниэла волновалась так, что ладони вспотели, но когда она увидела лицо отца на экране, что-то внутри неё успокоилось. Он выглядел иначе — старше, мягче. После их последнего разговора в Лиссабоне прошло несколько недель, и за это время он, кажется, многое переосмыслил.

— Пап, мам, я хочу вам кое-что сказать.

Она рассказала. Про то, что уволилась и продала квартиру — об этом они уже знали. Про то, что рассталась с Джудом — об этом они догадывались. И про новое решение — сменить фамилию и уехать.

— Сменить фамилию? — мать прижала руку к груди. — Дани, ты хочешь отказаться от нас?

— Нет, мам. Я не отказываюсь от вас. Я отказываюсь от бремени. Я хочу начать с чистого листа. Поступить в университет заново, в другой стране, в другой сфере. Там, где никто не знает, кто мой отец. Где нет футбола, нет папарацци, нет драм. Где я буду просто Даниэлой. Без фамилии.

Отец долго молчал. Она видела, как он хмурится, обдумывая её слова. Потом он медленно кивнул.

— Какую фамилию ты хочешь взять?

— Сведин. Девичью фамилию мамы.

Хелен ахнула. Луиш перевёл взгляд на жену, потом снова на дочь. И вдруг — впервые за всё время — он улыбнулся. Грустно, но с теплотой.

— Это хорошая фамилия. Твоя мама носила её с гордостью. Думаю, ты тоже будешь.

— Ты не против? — прошептала Даниэла.

— Я против того, что ты страдаешь. А если это поможет тебе перестать страдать — значит, это правильно.

Хелен плакала, но тоже кивнула. Они договорились, что Даниэла прилетит в Лиссабон, чтобы оформить документы, и что они поддержат её решение, даже если им больно.

Через месяц Даниэла Сведин держала в руках новое удостоверение личности. Она смотрела на фотографию — та же блондинка с серьёзным взглядом, — и чувствовала странную лёгкость. Словно она сбросила рюкзак, который таскала на плечах двадцать два года.

В тот же день она подала документы в Амстердамский университет. И когда пришло подтверждение о зачислении, она впервые за долгое время улыбнулась.

Новая жизнь начиналась. Без футбола, без любви, без драм. Но — её жизнь. Только её.