Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

После разговора с отцом что-то сломалось.

Даниэла вернулась в Лондон через два дня. Она думала, что дома станет легче, но стало только хуже. Квартира казалась чужой. Вещи, которые она собирала годами, — книги, картины, старые карты, — больше не радовали её. Она смотрела на них и не чувствовала ничего.

Слова отца засели в голове, как заноза. «Кто ты без него? И без меня?» Она не знала ответа. Она всегда определяла себя через других: дочь Фигу, сестра Мартины, девушка Джуда. А теперь она должна была найти что-то своё — и не знала, с чего начать.

Джуд писал каждый день. Она отвечала — коротко, односложно, через силу. Он спрашивал, что случилось. Она отвечала: «Всё в порядке, просто много работы». Он не верил — она видела по его сообщениям, что он не верит, — но не настаивал.

Неделю спустя она уволилась с работы.

Это решение пришло не сразу. Она думала о нём несколько дней, взвешивала, мучилась. Реставрация была её страстью, её призванием. Но сейчас она не могла находиться в соборе. Каждый раз, поднимаясь на леса, она вспоминала тот вечер, когда привела туда Джуда. Его лицо, освещённое светом витражей. Его голос: «Здесь пахнет временем». Она не могла работать, не могла сосредоточиться. Её руки дрожали, когда она брала кисть. Однажды она чуть не испортила фрагмент фрески пятнадцатого века — и тогда поняла, что не может продолжать.

— Вы уверены? — спросила Эллис, её ассистентка, когда Даниэла сообщила ей об увольнении.

— Нет, — честно ответила она. — Но я должна это сделать.

Она забрала свои инструменты, попрощалась с коллегами и вышла из собора, не оглядываясь.

Через две недели она продала квартиру.

Это было ещё более безумное решение. Квартира была её убежищем, её маленьким островком в огромном Лондоне. Она купила её три года назад, на деньги, заработанные самостоятельно — не от отца, не от семьи, только её собственные сбережения. Это был её первый по-настоящему взрослый поступок. И теперь она продавала её.

Риелтор, пожилой мужчина в очках, посмотрел на неё с недоумением.

— Квартира в отличном состоянии, район хороший, — сказал он. — Вы уверены, что хотите продать? Это же центр Лондона.

— Уверена.

— Может, сдадите в аренду? Рынок сейчас...

— Продажа. Пожалуйста.

Он пожал плечами и начал оформлять документы.

Покупатели нашлись быстро — молодая пара, оба юристы, с энтузиазмом обсуждали, где поставят диван и как перекрасят стены. Даниэла слушала их краем уха и чувствовала себя так, будто наблюдает за своей жизнью со стороны. Вот её любимый уголок с книжным шкафом — они хотят снести его и сделать гардеробную. Вот кухня, где она пекла лимонный пирог по маминому рецепту — они говорят, что плита старая и её нужно заменить. Всё, что было её жизнью, исчезало на глазах.

Когда сделка была завершена и ключи перешли новым владельцам, Даниэла вышла на улицу с одним чемоданом. Остальные вещи она отправила на хранение. Она стояла на тротуаре, под моросящим дождём, и не знала, куда идти.

Она позвонила Саре.

— Ты сделала ЧТО?! — голос подруги был таким громким, что Даниэла отодвинула телефон от уха. — Ты продала квартиру? Ты уволилась? Ты вообще в своём уме?!

— Наверное, нет.

— Дани, это безумие! Где ты будешь жить? На что ты будешь жить? Ты вообще понимаешь, что ты натворила?

— У меня есть сбережения. И я... я не знаю, Сара. Я просто не могла там оставаться.

Сара замолчала. Даниэла слышала, как она дышит в трубку — тяжело, взволнованно.

— Это из-за него? — спросила она наконец. — Из-за Джуда?

— Не только. Из-за всего. Из-за отца. Из-за меня самой. Я запуталась.

— Где ты сейчас?

— На улице. С чемоданом.

— Приезжай ко мне. Немедленно.

Даниэла приехала к Саре в Бристоль тем же вечером. Подруга встретила её на пороге, схватила в охапку и держала так несколько минут, не говоря ни слова. А потом они сидели на кухне, пили чай, и Даниэла рассказывала всё. Про разговор с отцом — первый и второй. Про его слова о том, что она будет тенью Джуда. Про свой страх. Про то, что она больше не знает, кто она.

Сара слушала молча, не перебивая, и только когда Даниэла закончила, сказала:

— Знаешь, что я думаю? Ты испугалась. Не отца, не Джуда — себя. Ты испугалась, что твоя жизнь перестала быть твоей. И ты решила сжечь всё дотла, чтобы начать заново.

— Это плохо?

— Это не плохо. Это страшно. Но иногда это единственный способ.

Даниэла посмотрела на подругу с благодарностью.

— Ты единственная, кто не считает меня сумасшедшей.

— Я считаю тебя сумасшедшей, — уточнила Сара. — Просто я люблю тебя достаточно, чтобы позволить тебе быть сумасшедшей.

Они просидели на кухне до трёх ночи. Сара показывала свои новые иллюстрации — она работала над книгой про лису, которая путешествовала по миру. Даниэла смотрела на рисунки и впервые за долгое время улыбалась. Лиса была смешной, с большими ушами и хитрыми глазами. На одном рисунке она стояла на вершине горы и смотрела на звёзды.

— Это ты, — сказала Сара. — Ты лиса.

— Почему?

— Потому что ты потерялась, но обязательно найдёшь дорогу. Лисы всегда находят дорогу.

Даниэла обняла подругу и заплакала.