Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Даниэла не спала всю ночь.

Она лежала в своей старой детской кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждое слово, брошенное отцом. Его лицо, искажённое гневом. Его рука, поднятая в воздухе. И его глаза — в тот момент, когда он осознал, что едва не сделал. Ужас. Отвращение к себе. Она видела это. И от этого было только больнее.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё вчера, и теперь внутри была только пустота — глухая, звенящая, как заброшенный собор. Она смотрела на знакомые с детства обои в цветочек, на книжные полки, заставленные старыми изданиями, на гитару в углу, на которой так и не научилась играть. Всё это было её — и одновременно больше не её. Она выросла в этой комнате, но больше не принадлежала ей.

В семь утра она услышала, как отец уехал. Звук мотора, шорох шин по гравию. Она знала этот звук с детства — он означал, что папа отправился на пробежку. Луиш Фигу бегал каждое утро, в любую погоду, уже тридцать лет. Дисциплина. Режим. Контроль.

Она задремала только под утро, и когда проснулась, солнце уже стояло высоко. На тумбочке лежал телефон. Сообщение от Джуда:

«Как ты?»

Она посмотрела на эти два слова и не ответила. Просто не знала, что сказать.

Днём, около двух часов, в дверь постучали. Негромко, почти робко. Так не стучал никто в этом доме ни мать, ни Мартина, ни тем более отец. Луиш Фигу всегда стучал коротко и требовательно, как человек, который привык, что двери открываются сами.

— Да, — сказала Даниэла, садясь на кровати.

Дверь открылась. На пороге стоял отец.

Он выглядел иначе, чем вчера. Не было той ярости, того напряжения в плечах. Он был в простой домашней рубашке, без пиджака, и держал в руках поднос с двумя чашками чая и тарелкой с тостами. Его лицо было уставшим — она видела тени под глазами, глубокие морщины, которых раньше не замечала. Он тоже не спал.

— Можно? — спросил он.

Это было так неожиданно, что Даниэла растерялась. Отец никогда не спрашивал разрешения войти в её комнату. Он просто входил, когда считал нужным.

— Да, — сказала она.

Он вошёл, поставил поднос на письменный стол и сел на старый деревянный стул — тот самый, на котором она сидела в детстве, делая уроки. Она осталась на кровати, подтянув колени к подбородку.

Несколько секунд они молчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной — скорее, как воздух после грозы, когда молнии уже отгремели, но дождь ещё не кончился.

— Я хочу извиниться, — сказал он наконец.

Даниэла подняла на него глаза. Луиш Фигу смотрел не на неё — в окно, на пробковые дубы, которые качались под ветром.

— Я не должен был... — он осёкся. Провёл рукой по лицу. — То, что произошло вчера. Я перешёл черту. Я не имел права.

— Папа...

— Дай мне договорить, — он поднял руку, но тут же опустил, словно сам испугался этого жеста. — Я не спал всю ночь. Я думал. О том, что ты сказала. О том, что я сказал. О том, что я едва не сделал.

Он замолчал, и Даниэла видела, как трудно ему даются эти слова. Луиш Фигу был человеком, который привык побеждать. Он не умел признавать ошибки. Он не умел извиняться. Но сейчас он пытался.

— Я никогда не хотел тебя ударить, — сказал он тихо. — Я даже не понимаю, как это произошло. Ярость... она накрыла меня. Это не оправдание. Но я хочу, чтобы ты знала: я не спал из-за этого. Из-за того, что ты увидела.

— Я знаю, — прошептала она.

— Ты не должна меня прощать. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты поняла... я никогда не хотел быть таким отцом. Тираном. Я хотел быть тем, кто защищает. Кто поддерживает. А вместо этого...

Он не закончил. Схватил чашку с чаем, сделал глоток — скорее чтобы чем-то занять руки, чем от жажды.

Даниэла смотрела на него и видела не легенду футбола, не икону «Реала». Она видела своего отца — уставшего, растерянного, стареющего мужчину, который боялся потерять дочь и не знал, как её удержать.

— Я слушаю — сказала она. — Говори, что ты хочешь сказать.

Он кивнул, словно благодаря её за эту возможность.

— Я много думал о тебе. О твоей жизни. О том, чего ты хочешь и чего боишься, — он поставил чашку на стол. — И я понял, что был не прав. Не в том, что волновался за тебя. А в том, как я это выражал.

Она молчала, ожидая продолжения.

— Ты сказала вчера, что я душил тебя. Что я не давал тебе быть сильной. И знаешь... ты была права.

Даниэла моргнула. Она не ожидала этого. Не ожидала, что отец — упрямый, гордый, непробиваемый Луиш Фигу — скажет такие слова.

— Я думал, что защищаю тебя, — продолжал он. — А на самом деле я делал тебя слабее. Я внушал тебе, что ты хрупкая, что ты не справишься, что мир опасен. И в итоге ты выросла с этим убеждением. Это моя вина.

Он наконец посмотрел на неё — прямо, не отводя глаз.

— Я хочу это исправить. Не знаю, как. Но хочу попробовать.

Даниэла почувствовала, как в горле что-то сжалось. Она не знала, что ответить. Часть её всё ещё злилась. Другая часть хотела броситься к нему и обнять, как в детстве. Но она осталась на месте.

— Ты всё ещё против Джуда? — спросила она тихо.

Отец помолчал. Она видела, как он борется с собой.

— Я не против Джуда, — сказал он наконец.
— Я против того, чтобы ты страдала. И я боюсь, что ты будешь страдать. Не потому, что он плохой человек. А потому, что его мир — это мир, который перемалывает людей. Я видел это своими глазами.

— Ты сам был частью этого мира.

— Именно поэтому я знаю, о чём говорю, — он подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Я не хочу, чтобы ты стала тенью. Понимаешь? Сейчас ты — Даниэла Фигу. Дочь легенды. Если ты будешь с Джудом, ты станешь «девушкой Беллингема». Твои достижения, твоя работа, твоя личность — всё это уйдёт на второй план. Ты будешь дополнением к его славе. И я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что потеряла себя.

Даниэла молчала. Его слова падали на неё, как камни, и каждый камень находил свою цель. Она вспомнила, как в университете профессор, узнав её фамилию, сказал: «А, так вы та самая Фигу». Не «талантливая студентка», не «перспективный реставратор». Просто «та самая Фигу». Она всю жизнь боролась с этим — и теперь отец говорил, что с Джудом будет то же самое, только в десять раз хуже.

— Я не хочу, чтобы ты отказывалась от него, — сказал Луиш. — Я не буду тебе запрещать. Это было бы лицемерием после всего, что я здесь наговорил. Но я хочу, чтобы ты подумала. По-настоящему. Не о нём. О себе.

— О чём именно?

— О том, кто ты без него. И без меня.

Даниэла опустила голову. Этот вопрос был страшнее всех обвинений. Кто она? Даниэла Фигу, дочь легенды. Дани, девушка без фамилии, которая встретила парня на балконе. Талантливый реставратор. Неуклюжая танцовщица фламенко. Что из этого было настоящим? Что она выбрала сама, а что ей навязали?

— Я не знаю, — призналась она. — Я не знаю, кто я.

Отец встал, подошёл к ней и впервые за долгое время обнял — осторожно, словно боялся сломать. Она уткнулась лицом в его плечо и почувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Тогда найди себя, — сказал он тихо. — Не ради меня. Не ради Джуда. Ради себя.

Она кивнула, хотя не была уверена, что сможет.