Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

После музея они не хотели расставаться.

Они вышли на ступени под серое лондонское небо, и Джуд всё ещё держал её за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми — она помнила это прикосновение с той минуты, когда он впервые взял её ладонь в зале с римскими мозаиками. Даниэла посмотрела на их переплетённые пальцы и почувствовала, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Покой. Ей было спокойно с ним — впервые за долгое время.

— Я голоден, — объявил Джуд, глядя на неё сверху вниз. В кепке, низко надвинутой на лоб, и в тёмно-синем худи он выглядел как обычный парень. Почти.

— Ты всегда голоден.

— Неправда. Только когда я нервничаю или когда я счастлив. Сейчас я счастлив, так что...

— Ты нервничал в музее?

— Немного, — признался он. — Я боялся, что ты снова убежишь. Но ты не убежала.

— Я же обещала.

— Ты много чего обещала. Но в этот раз сдержала слово.

Она пихнула его локтём в бок, и он рассмеялся — тем самым тёплым смехом, от которого у неё каждый раз что-то переворачивалось внутри.

— Есть тут одно место, — сказала она. — Крошечный итальянский ресторан в Сохо. Без пафоса, без камер. Там подают пасту, от которой хочется плакать.

— Пасту, от которой хочется плакать? — он приподнял бровь. — Звучит угрожающе.

— В хорошем смысле. Пойдём.

И они пошли — через вечерний Лондон, мимо огней Сохо, мимо уличных музыкантов и дверей пабов, из которых пахло пивом и жареным мясом. Джуд всё ещё держал её за руку, и Даниэла ловила на себе взгляды прохожих — некоторые, кажется, узнавали его, но он так уверенно шёл вперёд, так спокойно смотрел только на неё, что никто не решался подойти.

Ресторан назывался «Маленькая Венеция» — крошечный зал на шесть столиков, клетчатые скатерти, свечи в стеклянных банках, запах базилика и чеснока. Хозяин, пожилой итальянец по имени Джузеппе, знал Даниэлу — она приходила сюда с Сарой раз в месяц, — и когда он увидел её спутника, его брови поползли вверх.

— Синьорина Дани, — проговорил он с сильным акцентом — вы привели друга?

— Друга, — подтвердила она, чувствуя, как краснеет.

Джузеппе перевёл взгляд на Джуда, прищурился, но ничего не сказал — только проводил их к лучшему столику у окна, за которым горела одинокая свеча.

— Он меня узнал? — тихо спросил Джуд, когда они сели.

— Джузеппе не смотрит футбол. Он смотрит только оперу и иногда — кулинарные шоу. Так что ты в безопасности.

— Слава богу. Я устал быть Джудом Беллингемом. Хочу быть просто Джудом который ест пасту.

— Это можно устроить.

Они заказали лингвини с морепродуктами и бутылку белого вина. Даниэла не была гурманом, но когда перед ней поставили тарелку, исторгающую пар и пахнущую морем, она поняла, что голодна — по-настоящему, не только физически, но и душевно.

— Расскажи мне о своём брате, — попросила она, накручивая пасту на вилку. — О Джобе. Ты говорил, что он живёт с тобой.

Джуд оживился. Она уже заметила: когда он говорил о семье, его лицо менялось — становилось мягче, моложе, исчезала та лёгкая броня, которую он носил на публике.

— Джоб — это катастрофа, — сказал он с теплотой. — Ему семнадцать, он играет за молодёжку «Реала», и он думает, что уже всё знает. Талантливый, зараза. Даже талантливее меня, но ни хрена не работает.

— Старший брат завидует?

— Нет, — он покачал головой. — Старший брат волнуется. Он может стать великим, но для этого нужно пахать. А он иногда ленится. Я его гоняю.

— Как именно гоняешь?

— Ну, например, на прошлой неделе он опоздал на тренировку, потому что засмотрелся в TikTok. Я заставил его отжиматься во дворе. Сто раз под дождём.

— Ты тиран.

— Я заботливый тиран. Это разные вещи.

Даниэла улыбнулась, представив эту сцену: Джуд стоит на крыльце своего мадридского дома, скрестив руки, а семнадцатилетний Джоб отжимается под дождём и проклинает старшего брата. В этом было что-то удивительно... нормальное. Семейное. Настоящее.

— А твои родители? — спросила она. — Они часто приезжают?

— Мама старается на каждый матч. Папа когда может. Он сержант полиции в Бирмингеме, у него график сумасшедший. Но они оба меня поддерживают. Всегда поддерживали. Даже когда я был мелким и гонял мяч в парке, мама стояла на холоде и смотрела часами.

— Это мило.

— Это любовь, — поправил он. — Они научили меня, что любовь — это не слова. Это быть рядом, даже когда холодно и дождь.

Даниэла опустила взгляд в тарелку. Её родители тоже любили её — она знала это. Но их любовь была другой. Отец выражал её через контроль, через попытки уберечь от мира, который, по его мнению, мог её сломать. Мать — через мягкие уговоры и попытки сгладить углы. А быть рядом просто так, без условий этого ей иногда не хватало.

— Эй, — Джуд заметил перемену в её лице. — Я что-то не то сказал?

— Нет, — она покачала головой. — Ты сказал всё правильно. Просто... я задумалась о своих родителях.

— Ты им ещё не сказала? Обо мне?

— Нет. Но скажу.

— Когда будешь готова, — он кивнул.
— Я не давлю.

— Ты никогда не давишь. Это бесит.

— Почему? -озадаченно Джуд посмотрел на неё.

— Потому что если бы ты давил, я могла бы сопротивляться. А так... — она развела руками. — У меня нет аргументов.

Он улыбнулся той самой тёплой, чуть кривоватой улыбкой, которую она так любила.

— У меня есть секретное оружие, — сказал он. — Терпение. Меня научил тренер. В футболе нельзя спешить. Нужно ждать правильного момента.

— Это ты сейчас сравнил наши отношения с футбольной тактикой?

— Ну... да. Извини.

— Ты безнадёжен.

— Я знаю.

Они засмеялись одновременно, и в этот момент Даниэла вдруг подумала: вот оно. То, чего она боялась всю жизнь. Быть с кем-то не потому, что так надо, а потому, что ты этого хочешь. Быть уязвимой. Быть настоящей.

И это было совсем не страшно.

После ужина они ещё долго гуляли по Сохо. Лондон сверкал огнями, и в воздухе пахло дождём — тем самым лондонским дождём, который никогда не предупреждает о своём приходе, а просто начинает моросить, когда ему вздумается. Они зашли в маленький книжный магазин, который работал допоздна, и Джуд купил ей сборник стихов Т.С. Элиота — просто потому, что она сказала, что любит «Бесплодную землю». Она купила ему карманное издание «Старика и моря» — взамен того, что он читал дома.

— Теперь у тебя будет лондонский экземпляр, — сказала она, вручая ему книгу.

— С пометкой «от Дани», — он пролистал страницы. — Это теперь мой талисман.

Они стояли под навесом книжного магазина, пока дождь усиливался, и мир сужался до этого маленького островка света и тепла. Он держал книгу в одной руке, а другой — снова взял её за руку.

— Спасибо за сегодня, — сказал он. — За музей, за пасту, за книгу.

— Спасибо, что прилетел.

— Я бы прилетел и на край света. Ты же знаешь.

Она знала. И от этого знания сердце билось чаще.