Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Часть 7
Март пришёл в Лондон с ветром, робкими подснежниками и сообщением от Джуда:
«У меня выходной в субботу. Можно я прилечу?»
Даниэла прочитала его три раза. Потом ответила:
«Зачем?»
«Хочу тебя увидеть. Живьём. Не через экран».
Она закусила губу. После того разговора что-то изменилось. Они больше не были незнакомцами, которые случайно встретились на балконе. Они стали... кем-то. Кем-то важным друг для друга. И ей было страшно, но уже не так, как раньше.
«В Британском музее новая выставка. Римские мозаики. Если ты готов смотреть на старые камни...»
«Я готов смотреть на что угодно, если ты будешь рядом. Даже на римские мозаики».
И вот в субботу, в три часа дня, Даниэла стояла на ступенях музея, кутаясь в шарф, и высматривала в толпе высокую фигуру. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она не видела его с того вечера в кофейне — почти три недели назад.
Он появился ровно в три пятнадцать — запыхавшийся, в тёмно-синем худи, с кепкой, низко надвинутой на лоб.
— Прости, опоздал, — выдохнул он. — Лондонские пробки.
— Ты всегда опаздываешь?
— Только когда нервничаю.
— Ты нервничаешь?
— А ты нет?
Она посмотрела на него. На его раскрасневшееся от бега лицо, на взлохмаченные волосы, на руки, которые он засунул в карманы штанов — она уже знала этот жест, он делал так, когда волновался.
— Немного, — призналась она.
— Тогда мы в одной лодке.
Они вошли в музей. Внутри было тихо и торжественно — мраморные полы, стеклянный купол, мягкий свет. В залах с мозаиками почти никого не было, только смотрительница дремала в углу. Даниэла шла медленно, останавливаясь у каждой витрины, и он шёл рядом, не торопя её.
— Вот эта, — сказала она, указывая на мозаику с изображением рыб и дельфинов. — Ей почти две тысячи лет. Её нашли на раскопках в Помпеях.
— Две тысячи лет, — повторил Джуд. — И она до сих пор цела.
— Люди старались. Создавали вещи, которые переживут их.
— Как ты.
— Что?
— Ты создаёшь вещи, которые переживут тебя. Реставрируешь то, что останется после.
Даниэла не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела на мозаику, чувствуя, как его плечо почти касается её плеча.
Они переходили из зала в зал. Говорили о древних римлянах, о гладиаторских боях, о том, как странно думать, что люди две тысячи лет назад тоже любили, ссорились, растили детей. Джуд рассказывал, как в детстве хотел стать актером, пока не открыл для себя футбол.
В какой-то момент они остановились у огромного окна, выходящего во внутренний двор музея. Солнце наконец пробилось сквозь облака, и свет заливал каменные плиты.
— Можно задать тебе вопрос? — спросила Даниэла, глядя в окно.
— Конечно.
— Что для тебя самое трудное в твоей жизни? В славе, в футболе, во всём этом?
Он задумался. Не отшутился, не ушёл от ответа, а задумался по-настоящему.
— Одиночество, — сказал он наконец.
— Одиночество? Но вокруг тебя всегда люди.
— Именно поэтому. Вокруг меня всегда люди, но они не знают меня. Они знают Джуда Беллингема — футболиста, звезду, того парня с обложки. А кто я без этого — не знает почти никто. Даже я сам иногда не знаю.
Даниэла повернулась к нему. Он смотрел в окно, и его лицо было серьёзным, почти печальным.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Меня тоже никто не знает. Все знают фамилию, но не меня.
— Расскажи мне о себе, — попросил он. — Что-нибудь, чего никто не знает.
Она помедлила. Потом сказала:
— Когда мне было двенадцать, я написала рассказ. Про девочку, которая жила в маяке и дружила с чайками. Я хотела стать писательницей. Но потом поняла, что никто не будет читать мои рассказы ради них самих. Все будут читать, потому что я Фигу.
— Ты Фигу? — повторил Джуд, и его глаза расширились.
Даниэла замерла. Она только что сказала это. Случайно. Слова вырвались сами, без спросу.
Она смотрела на него, ожидая чего угодно — удивления, недоверия, может быть, даже обиды на то, что она так долго скрывала. Но он просто стоял и смотрел на неё, и выражение его лица было... мягким.
— Фигу, — повторил он. — Луиш Фигу.
— Да. Это мой отец.
— Тот самый Луиш Фигу. Легенда «Реала».
— Тот самый... - Даниэла это сока зала мрачно и слегка протянула слова.
Джуд медленно выдохнул.
— Теперь я понимаю, почему ты не хотела говорить.
— Правда?
— Правда. Ты не хотела, чтобы я смотрел на тебя и видел его.
— Именно.
— Я не вижу его, — сказал он просто. — Я вижу тебя. Дани. Девушку, которая любит старые мозаики, танцует, когда никто не видит, и написала рассказ про чаек.
У неё перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Спасибо, — прошептала она наконец.
— За что?
— За то, что ты видишь меня.
Он улыбнулся, и его рука нашла её руку. Просто взяла и сжала. Легко, почти невесомо. Но этого было достаточно.
— Пойдём, — сказал он. — Ты обещала мне мозаики. А я ещё не всё видел.
И они пошли дальше — рука в руке, по залам Британского музея, мимо древних статуй и саркофагов, и мир вокруг них казался необыкновенно ярким, как будто кто-то включил свет.
Комментарии