Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

В пятницу вечером Даниэла сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела в одну точку. На журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем и лежал телефон — экраном вниз. Она перевернула его в десятый раз за вечер. Пусто.

Она так и не написала ему. И он не писал. Может быть, он устал ждать. Может быть, ему надоело иметь дело с девушкой, которая вечно прячется. Может быть, София была проще, понятнее, ближе.

От этой мысли ей стало физически плохо.

В десять вечера телефон завибрировал. Даниэла подскочила, чуть не опрокинув чай. Сообщение.

«Ты всё ещё злишься?» Джуд.

Она смотрела на экран, и в груди что-то отпускало — медленно, как сжатая пружина.

«Я не злюсь».

«Тогда почему ты убежала?»

Даниэла закусила губу. Ладно. Хватит. Хватит врать и прятаться. Хотя бы частично.

«Я испугалась».

«Чего?»

«Того, что ты сказал. Про то, что забываешь обо всём, когда ты со мной. Это слишком... сильные слова».

Три точки. Они появлялись и исчезали, и Даниэла затаила дыхание.

«Я не беру их назад. Это правда».

Она выдохнула. Пальцы дрожали.

«Можно я позвоню?»

Вместо ответа он набрал её сам — видеозвонок, не голосовой. Даниэла ахнула и, прежде чем принять, лихорадочно пригладила волосы. Бесполезно — на экране она всё равно выглядела растрёпанной, с кругами под глазами после бессонной недели.

— Привет, — сказал он, и его голос был тёплым, совсем не сердитым. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю.

— Я и не спала, — призналась она.

— Из-за меня?

— Из-за себя. Из-за того, что я всё порчу.

Он сидел в какой-то светлой комнате — видимо, у себя дома. На заднем плане она заметила гитару, прислонённую к стене, и стопку книг на подоконнике. Он был в простой белой футболке, волосы слегка влажные после душа.

— Ты ничего не портишь, — сказал он. — Но ты постоянно убегаешь. Я не понимаю почему.

Даниэла помолчала, собираясь с мыслями.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что весь мир ждёт от тебя чего-то? — спросила она. — Что все смотрят на тебя и видят не тебя, а какую-то роль, которую ты должен играть?

Джуд усмехнулся — не весело, а горько.

— Каждый день. С шестнадцати лет. А может, и раньше.

— Тогда ты понимаешь.

— Понимаю. Но я не убегаю. Я выхожу на поле и делаю свою работу. А ты убегаешь.

— Потому что у меня нет поля, — сказала она тихо. — У меня нет места, где я могу быть собой. Кроме моей работы, но это другое. Везде, где появляется моя семья, я перестаю быть собой и становлюсь... чьей-то дочерью. Чьей-то сестрой.

Джуд долго молчал. Она видела, как он хмурится, обдумывая её слова.

— Я не знаю твою семью, — сказал он наконец. — Ты не рассказываешь. Но я знаю тебя. И мне всё равно, кто твой отец или сестра. Мне важно, кто ты.

— Ты так говоришь, потому что не знаешь.

— Тогда расскажи.

— Не сейчас, — она покачала головой. — Я не готова. Но скоро. Обещаю.

Он кивнул — медленно, серьёзно.

— Я подожду. Я уже говорил.

— Почему? — вырвалось у неё. — Почему ты всё ещё ждёшь? У тебя наверняка есть десятки девушек, которые не прячутся, не убегают и не говорят загадками. Вон, София, например.

Он моргнул и отвел глаза немного в сторону, а затем посмотрел сново на экран.

— София?

— Я видела фото. Вы вместе выходили из ресторана. Она красивая и, наверное, очень милая.

Джуд откинулся на спинку стула и вдруг рассмеялся — не обидно, а так, словно она сказала что-то невероятно забавное.

— Дани, София — моя подруга. Только подруга. Мы знакомы сто лет, наши семьи дружат. Она встречается с баскетболистом из «Барселоны», и они вместе уже два года.

Даниэла замерла.

— Баскетболистом?

— Да. Высокий такой, Марк зовут. Если ты погуглишь получше, а не только заголовки, то найдёшь и его.

Она почувствовала, как краска заливает лицо. Ей хотелось провалиться сквозь диван.

— Я не гуглила. То есть гуглила, но...

— Но только заголовки, — он всё ещё улыбался. — Дани без фамилии ревнует. Это мило.

— Я не ревную!

— Ревнуешь. Но мне нравится. Значит, тебе не всё равно.

Она закрыла лицо ладонями и застонала.

— Это так унизительно.

— Нет, это честно. Ты только что была честной. Впервые за всё время.

Она убрала руки от лица. Он смотрел на неё всё с той же тёплой улыбкой, но теперь в его глазах было что-то ещё — нежность, смешанная с любопытством.

— Расскажи мне что-нибудь ещё, — попросил он. — Что-нибудь настоящее. Не про семью, если не хочешь. Про тебя.

— Что, например?

— Что ты любишь, кроме работы? Кроме соборов и старых фресок?

Даниэла задумалась. Никто не спрашивал её об этом так прямо.

— Я люблю танцевать, — сказала она неожиданно для самой себя.

— Танцевать? — он оживился. — Что именно?

— В детстве я занималась балетом. Потом бросила. Но иногда, когда никто не видит, включаю музыку и... двигаюсь. Просто так. Это освобождает.

— Я бы хотел это увидеть.

— Ни за что.

— Когда-нибудь, — сказал он уверенно. — Я настойчивый.

— Я заметила.

Они помолчали. На заднем плане у него что-то зашумело — кажется, открылась дверь.

— Это мой брат, — пояснил Джуд, оборачиваясь. — Джоб зашёл. Мы живём вместе.

— Ты живёшь с братом?

— Да. Ему семнадцать, он тоже футболист, играет за молодёжку. Я за ним приглядываю.

— Старший брат, — сказала она с улыбкой. — Это неожиданно.

— Почему?

— Ты выглядишь как человек, который живёт один в огромной квартире и заказывает еду в номер.

— Так и есть, — он усмехнулся. — Но ещё я живу с братом, который постоянно ест мои хлопья и не моет за собой посуду. Это возвращает с небес на землю.

Даниэла рассмеялась. Она представила Джуда — звезду «Реала», золотого мальчика мирового футбола, — спорящим с младшим братом из-за грязной тарелки, и это было так по-человечески, так нормально, что она вдруг почувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо.

— А ты? — спросил он. — Есть кто-то, кто возвращает тебя с небес на землю?

— У меня есть подруга. Сара. Она иллюстрирует детские книги. Мы дружим с университета. Она единственная, кто знает обо мне всё.

— Всё?

— Кроме твоего имени, — уточнила Даниэла. — Я пока не рассказала ей про тебя.

— Почему?

— Потому что я сама ещё не до конца понимаю, что происходит.

Джуд кивнул.

— Это честно. Я ценю честность.

— Я стараюсь.

— Я знаю. И у тебя получается. Потихоньку.

Они проговорили ещё полчаса. О книгах — он читал биографию Мухаммеда Али и сказал, что Али напоминает ему его деда. О страхах — он признался, что до сих пор боится летать, хотя проводит в самолётах половину жизни, и всегда держится за подлокотник при взлёте. О детстве — он рассказал, как гонял мяч с Джобом в бирмингемском парке и как мама кричала им из окна, что ужин стынет.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Даниэла.

— Каждый день. Мадрид прекрасный, но это не Бирмингем.

— Я тоже скучаю. Хотя мой дом — это не место. Это... не знаю. Состояние.

— Я понимаю, — сказал он. — Дом — это когда не нужно притворяться.

— Вот именно.

Они снова замолчали, но на этот раз тишина была уютной. Как в кофейне, но без неловкости.

— Мне пора, — сказал он наконец. — Завтра тренировка.

— Спокойной ночи, Джуд.

— Спокойной ночи, Дани.

И прежде чем она успела нажать «завершить», он добавил:

— Я рад, что ты не убежала. Хотя бы по телефону.

— Я тоже.

Экран погас. Даниэла откинулась на спинку дивана и поймала себя на том, что улыбается — глупо, широко, до боли в щеках. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой... живой и жизнерадостной.