Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Часть 3
Две недели пролетели как одно мгновение — и одновременно тянулись бесконечно.
Даниэла вернулась в свою лондонскую жизнь с твёрдым намерением забыть о случившемся. Цюрих, балкон, аэропорт, его улыбка, его голос, его сообщение — всё это следовало отправить в архив воспоминаний с пометкой «не повторять». Она зарылась в работу с головой, буквально и метафорически: собор Святого Павла как раз начал реставрацию северного трансепта, и там обнаружились фрагменты росписи, которые требовали немедленной консервации. Даниэла проводила на лесах по десять или двенадцать часов в день, возвращалась домой выжатой как лимон, падала в кровать и засыпала без снов.
Почти без снов.
Иногда ей всё-таки снился балкон. И тёплый голос. И тёмные глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным интересным человеком в мире.
Но она гнала эти мысли прочь. Она была профессионалом. Она была дочерью Луиша Фигу. Она была не из того теста, чтобы терять голову из-за какого-то футболиста.
Она даже мысленно не позволяла себе произносить его имя. Просто «футболист». Как будто это могло что-то изменить.
Их переписка началась на третий день после возвращения.
Даниэла сидела в мастерской, очищая фрагмент штукатурки семнадцатого века, когда телефон завибрировал. Она глянула на экран, ожидая увидеть очередное сообщение от Мартины с восклицательными знаками, — и чуть не выронила скальпель.
«Как там твоя готическая лепнина? Дж.»
Она смотрела на экран целую минуту. Потом ещё минуту. Потом отложила телефон и попыталась вернуться к работе. Не получилось — руки дрожали.
«Жива» — написала она наконец.
Ответ пришёл мгновенно:
«Звучит драматично. Почти как моя игра в прошлую субботу».
Даниэла фыркнула. Она не смотрела его игру в прошлую субботу. Она вообще не смотрела футбол. Но что-то в его самоиронии её обезоружило.
«Я не смотрела твою игру в прошлую субботу».
«Знаю. Поэтому и написал. Всем остальным я нужен только ради голов и передач. А тебе — ради готической лепнины. Это освежает».
Она не ответила. Но улыбнулась.
И это стало началом.
Они переписывались каждый день. Ничего особенного — просто короткие сообщения, иногда фотографии. Он прислал ей снимок заката над Мадридом с подписью «не хватает только собора на переднем плане». Она отправила ему фото фрагмента фрески, который нашла под слоем побелки: «XVII век, предположительно ученик Рубенса». Он ответил: «Я не знаю, кто такой ученик Рубенса, но выглядит круто».
Это было легко. Слишком легко. Как будто они знали друг друга не две недели, а два года.
Однажды ночью — в Лондоне было два часа ночи, в Мадриде три — он написал:
«Я не могу уснуть. У нас завтра важный матч, а я лежу и думаю о том, как пахнут старые книги».
Даниэла, которая как раз читала перед сном, уставилась в экран.
«Ты думаешь о запахе книг в три часа ночи перед важным матчем?»
«Я думаю о девушке, которая рассказала мне про запах книг. Это разные вещи».
Она не знала, что ответить. Поэтому просто написала:
«Спи, футболист. Тебе нужны силы».
«Спокойной ночи, реставратор».
И она уснула с улыбкой, которую никто не видел.
Они не говорили о футболе. Это было их негласное правило, и Даниэла держалась за него обеими руками. Футбол был миром её отца, миром её сестры, миром, в котором она всегда чувствовала себя лишней. С Джудом она хотела быть просто Дани — девушкой, которая любит старые церкви, пьёт слишком много кофе и не умеет готовить ничего сложнее омлета.
Но реальность вторгалась без спроса.
За три дня до матча «Челси» — «Реал Мадрид» Мартина прислала сообщение:
«ТЫ ИДЁШЬ НА МАТЧ???»
Даниэла поморщилась.
«Нет».
«КАК ЭТО НЕТ??? Там будет ОН!!!»
«Я не хожу на футбол. Ты знаешь».
«Дани, ты переписываешься с ним ДВЕ НЕДЕЛИ. Ты улыбаешься в телефон. Я видела. Матео видел. Даже папа заметил, что ты стала какая-то странная».
«Папа ничего не знает».
«ПОКА не знает. Но узнает. Если ты придёшь на матч — узнает точно».
Даниэла отложила телефон и уставилась в потолок. Мартина была права в одном: отец действительно заметил, что с ней что-то происходит. На прошлой неделе он позвонил ей — просто так, без повода, что случалось редко, — и спросил, всё ли у неё в порядке. Она ответила, что всё отлично, просто много работы. Он помолчал, а потом сказал:
— Ты знаешь, что можешь мне рассказать что угодно, да?
— Знаю, пап.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. В своём мире. Без всего этого, — и Даниэла поняла, что он имел в виду: без футбола, без славы, без давления, которое сломало стольких.
Она хотела сказать ему правду. Но правда была слишком запутанной и тяжелой. Как объяснить отцу, что она переписывается с человеком, который является воплощением всего, от чего он пытался её защитить?
Накануне матча Джуд написал:
«Ты будешь на стадионе?»
Даниэла долго смотрела на сообщение. Потом набрала:
«Нет».
И, прежде чем успела остановить себя, добавила:
«Я не хожу на футбол. Вообще. Никогда».
Пауза. Три точки появлялись и исчезали. Потом:
«Из-за того, что связано с твоей семьёй?»
Даниэла замерла. Он был слишком проницательным. Или она была слишком очевидной.
«Можно я не буду отвечать на этот вопрос?»
«Можно. Но когда-нибудь ты мне расскажешь».
«Самоуверенно».
«Я просто терпеливый».
Она улыбнулась, хотя он не мог этого видеть.
«Удачи завтра. Хотя я не знаю, говорят ли реставраторы «удачи» футболистам».
«Ты только что сказала. Значит, говорят».
И потом, отдельным сообщением:
«Если я забью гол, он будет твой».
Даниэла уставилась на экран. Сердце пропустило удар.
«Не говори глупостей. Ты забьёшь гол для команды, для болельщиков, для клуба».
«Я забью гол для команды. А посвящу его тебе. Это разные вещи».
Она не ответила. Потому что не знала, что ответить. Потому что внутри неё боролись два чувства: одно кричало «беги», другое тихо шептало «останься».
В ту ночь она не спала до рассвета.
День матча начался как обычно — дождливый, серый, лондонский. Даниэла работала в соборе, пытаясь сосредоточиться на реставрации капители, но мысли постоянно ускользали. Она ловила себя на том, что смотрит на часы. Матч начинался в восемь вечера. В семь она должна была быть дома. В восемь — сидеть с книгой и делать вид, что ей всё равно.
В семь тридцать она была дома.
В семь сорок пять она включила телевизор.
Она не понимала, зачем это делает. Она ненавидела футбол всей душой. Ненавидела шум трибун, крики комментаторов, бесконечные повторы голов. Но её палец сам нажал на кнопку пульта, и вот уже на экране — «Стэмфорд Бридж», залитый светом, и голос комментатора перечисляет составы команд.
— ...и конечно, Джуд Беллингем, полузащитник «Реала», лучший бомбардир команды в этом сезоне, сегодня в старте...
Камера показала его крупным планом. Он стоял в туннеле, рядом с одноклубниками, и выглядел собранным, сосредоточенным, совсем не таким, как в аэропорту Цюриха. Никакой тёплой улыбки, никаких искорок в глазах. Только холодная концентрация человека, который вышел делать свою работу.
Даниэла почувствовала странный укол. Это был он — и не он. Парень с балкона и футболист на экране. Два разных человека в одном теле.
Матч начался.
Она не разбиралась в тактике, не понимала, что такое «высокий прессинг» и «ложная девятка», но она смотрела. Вернее, смотрела на него. На то, как он двигался — легко, стремительно, будто поле было его естественной средой обитания. На то, как он принимал мяч — мягко, почти нежно, словно тот был живым существом. На то, как он поднимал голову, сканируя поле, и находил передачей именно того, кого нужно.
Он был... великолепен.
Даниэла поймала себя на этом слове и тут же мысленно одёрнула себя. Нет. Она не будет им восхищаться. Она не болеет за «Реал». Она не болеет ни за кого.
Но когда на двадцать третьей минуте он получил мяч на краю штрафной, обыграл одного защитника, второго, сместился в центр и пробил — она затаила дыхание.
Мяч влетел в дальний угол. Гол.
Стадион взорвался. Половина трибун ревела от восторга, половина стонала от разочарования. А Джуд Беллингем бежал к угловому флажку, раскинув руки, и что-то кричал в камеру. Даниэла не слышала слов, но видела его лицо — светящееся, дикое, счастливое.
А потом он остановился. Посмотрел прямо в объектив. И сделал жест — короткий, едва заметный, понятный только ей одной.
Он приложил два пальца к губам и поднял их вверх. К небу. К звёздам. К кому-то, кто смотрел на него оттуда.
К ней.
Комментатор что-то говорил про блестящий гол, про великолепную технику, про то, что Беллингем снова доказывает свой класс. Но Даниэла не слышала. Она сидела на диване, прижав ладонь ко рту, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы.
Она не плакала. Она никогда не плакала из-за футбола.
Но это был не футбол. Это был он. И она.
После матча — «Реал» выиграл 3:1, он забил ещё один гол, но тот жест сделал только после первого. Но после его второго гола она заметила, как экране в первом ряду сидела брюнетка и кричала «БЕЛЛИНГЕМА ЛУЧШИЙ». Но она не придала значением этому.
Даниэла долго после матча еще сидела в темноте, глядя в потухший экран. Телефон разрывался от сообщений: Мартина, Матео, какие-то знакомые, которые знали, что она была в Цюрихе, и теперь строили догадки. Она не читала.
Был только один человек, чьё сообщение она ждала.
Оно пришло через час после финального свистка.
«Ты смотрела?»
Даниэла взяла телефон. Палец завис над экраном.
«Нет».
«Врёшь».
«Откуда ты знаешь?»
«Потому что если бы ты не смотрела, ты бы ответила "что ты имеешь в виду?" или "какой матч?" или что-то в этом духе. А ты просто сказала "нет". Значит, смотрела».
Она выдохнула. Поймал.
«Хорошо. Смотрела. Это ничего не меняет».
«Меняет. Теперь ты знаешь, что я не просто парень с балкона. И я знаю, что ты не просто девушка, которая не любит футбол. Мы оба немножко врём друг другу».
Даниэла прикусила губу. Он был прав. Они оба что-то скрывали.
«Когда ты снова в Лондоне?» — написала она, не давая себе времени на раздумья.
«Через три недели. И у меня есть одно условие».
«Какое?»
«Я хочу увидеть твой собор. Тот, который ты реставрируешь. С лепниной, фресками, запахом старых книг и всем остальным. Хочу увидеть твой мир. Так же, как ты сегодня увидела мой».
Даниэла закрыла глаза. Это было плохой идеей. Ужасной. Он не должен был появляться в её мире. Её мир был тихим, безопасным, свободным от футбола, славы, папарацци и всего, что она ненавидела.
Но он уже был там. В её телефоне. В её мыслях. В её снах.
«Хорошо, — написала она. — Но ты должен будешь надеть самую невзрачную одежду, какая у тебя есть. И не привлекать внимания».
«Я — сама незаметность».
«Ты — Джуд Беллингем. Ты не можешь быть незаметным».
«Для тебя могу. Для тебя я просто парень с балкона, забыла?»
Она не забыла. Она помнила каждую секунду.
«Тогда договорились. Собор Святого Павла. Через три недели. Я покажу тебе свою лепнину, а ты...»
«А я что?»
«А ты просто будь парнем с балкона. Хотя бы на один вечер».
«Идёт».
И потом, отдельным сообщением:
«Дани?»
«Что?»
«Я рад, что ты смотрела».
Она не ответила. Но он знал. Он всё знал.
Три недели спустя Даниэла стояла у бокового входа в собор Святого Павла, кусала губы и нервно теребила ремешок сумки. Лондонский вечер был тихим и ясным — редкая удача для февраля. Собор возвышался над ней, огромный и величественный, но сегодня она почти не замечала его. Всё её внимание было приковано к улице, по которой должен был прийти он.
Она не сказала никому. Ни Мартине, ни отцу, ни коллегам. Это была её тайна — маленький островок личного в море публичной жизни её семьи.
В условленное время из-за угла показалась фигура. Высокая, в тёмном худи с капюшоном, надвинутым на лоб, в джинсах и обычных кроссовках. Если не приглядываться, можно было пройти мимо. Но Даниэла пригляделась.
И сердце ёкнуло.
Он подошёл, остановился в двух шагах от неё и откинул капюшон.
— Привет, реставратор.
— Привет, футболист.
Они стояли друг напротив друга — дочь легенды и золотой мальчик «Реала», — и оба делали вид, что это просто встреча двух людей, которые однажды поговорили на балконе и с тех пор не могут перестать думать друг о друге.
— Готова показать мне свой мир? — спросил он.
— Готов увидеть то, что нельзя купить за деньги и славу?
— Всегда готов.
Даниэла достала ключи от бокового входа — особые, только для реставраторов, — и открыла дверь.
— Тогда заходи. И помни: ты обещал быть просто парнем.
— Я помню, — сказал он, переступая порог. — С тобой это легко.
Дверь закрылась за ними, отрезая шум улицы. В соборе было тихо, темно и прохладно — только где-то далеко горели дежурные лампы, и пахло старым камнем, деревом и ладаном. Тем самым запахом, о котором она рассказывала ему в аэропорту.
Джуд остановился, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
— Вот он, — прошептал он. — Тот самый запах.
Даниэла смотрела на него — на парня, который играл на лучших стадионах мира, который забивал голы в финалах, которого фотографировали для обложек глянцевых журналов, — и видела, как он замер, словно вошёл в храм. Что, собственно, и было правдой.
— Пойдём, — сказала она тихо. — Я покажу тебе северный трансепт. Там сейчас леса, но сверху открывается лучший вид.
Они шли через тёмный собор, и их шаги эхом отдавались от каменных стен. Даниэла вела его к лесам, объясняя по дороге, что здесь было сделано, что ещё предстоит, какие находки они обнаружили. Он слушал. Он всегда слушал — внимательно, не перебивая, задавая вопросы именно там, где нужно.
Они поднялись на леса. С высоты собор выглядел совсем иначе — таинственным, почти мистическим. Свет уличных фонарей проникал сквозь витражи, окрашивая колонны в синий и красный.
— Здесь я чувствую себя собой, — сказала Даниэла, опираясь на перила. — Не дочерью, не сестрой, не частью фамилии. Просто собой.
Джуд стоял рядом, глядя не на собор, а на неё.
— Я понимаю, — сказал он. — На поле я тоже чувствую себя собой. Там нет ни контрактов, ни прессы, ни ожиданий. Только мяч, игра и момент.
— Но ты живёшь в этом постоянно.
— И ты тоже, — он повернулся к ней. — Ты живёшь в тени фамилии. Я пока не знаю, какой именно, но вижу, как это тебя тяготит. Ты прячешься. Так же, как я прятался на том балконе.
Даниэла опустила глаза. Он был слишком близко. Физически. Эмоционально. Она чувствовала тепло его тела, хотя они не соприкасались. Чувствовала его взгляд.
— Почему ты не спрашиваешь? — прошептала она. — О моей фамилии?
— Потому что обещал подождать.
— А если ты никогда не узнаешь?
— Значит, ты никогда не будешь готова. Это нормально.
— Нормально — не знать, кто я, но при этом посвящать мне голы?
Он улыбнулся — той самой тёплой, чуть кривоватой улыбкой, которую она запомнила с балкона.
— Ты заметила.
— Это было сложно не заметить. Ты смотрел прямо в камеру.
— Я смотрел на тебя.
— Ты не знал, смотрю ли я.
— Знал, — он пожал плечами. — Я почему-то знал.
Даниэла не нашлась, что ответить. Она просто стояла на лесах, в полутьме собора, рядом с человеком, который перевернул её жизнь одним разговором на балконе, и чувствовала, как внутри рушится последняя стена.
— Джуд, — сказала она тихо.
— Да?
— Я... — она запнулась. Слова застряли в горле. Она хотела сказать ему правду. Прямо здесь и сейчас. Хотела назвать свою фамилию и покончить с этой игрой в прятки.
Но в этот момент её телефон завибрировал. Она глянула на экран. Мартина. Снова.
— Прости, — пробормотала Даниэла. — Сестра. Она всегда звонит в самое неподходящее время.
— Ответь. Я подожду. Я же говорил — я терпеливый.
Даниэла отошла на несколько шагов и приняла звонок.
— Марти, я занята.
— ТЫ С НИМ??? — голос сестры был громким даже на минимальной громкости.
— С кем «с ним»? — Даниэла понизила голос, надеясь, что Джуд не слышит.
— С ДЖУДОМ БЕЛЛИНГЕМОМ! Мне Матео сказал, что он улетел в Лондон! На один день! Без команды! И ты не отвечаешь на сообщения уже три часа! Вычисления простые!
Даниэла бросила взгляд через плечо. Джуд стоял у витража, рассматривая святого Георгия, и делал вид, что не слушает. Но она заметила лёгкую улыбку на его губах. Он слышал. Или догадывался.
— Марти, я тебе потом перезвоню.
— Только не делай глупостей! — закричала сестра, прежде чем Даниэла сбросила звонок.
Она вернулась к Джуду, чувствуя, как горят щёки.
— Сестра волнуется?
— Сестра всегда волнуется. Это её основная функция.
— У меня тоже есть брат, — сказал Джуд. — Джоб. Он младше. Тоже футболист. Мы с ним очень близки.
— Я знаю, — вырвалось у Даниэлы, и она тут же прикусила язык.
— Знаешь? — он приподнял бровь. — Ты гуглила меня?
— Нет! То есть... да. Немного. Совсем чуть-чуть.
Джуд рассмеялся.
— Дани без фамилии гуглила меня! Это прогресс!
— Не обольщайся, — буркнула она, но уголки губ предательски поползли вверх.
— Уже обольстился, — сказал он. — Полностью и бесповоротно.
И снова этот взгляд. Тёплый. Открытый. Слишком близкий.
Даниэла поняла, что если они простоят здесь ещё немного, она либо скажет ему правду, либо сделает что-то ещё более опасное. Например, поцелует его.
Она отступила на шаг.
— Пойдём, — сказала она. — Я покажу тебе подземное помещение. Там похоронены адмиралы и художники.
— Звучит романтично, — усмехнулся он.
— Это не романтика. Это история.
— С тобой это одно и то же.
Она закатила глаза и направилась к лестнице. Он пошёл за ней.
И весь оставшийся вечер — пока они бродили по крипте, пока она рассказывала про Нельсона и Тёрнера, пока он задавал дурацкие вопросы и смеялся над её серьёзными ответами, — Даниэла чувствовала, как что-то внутри неё трещит по швам. Какая-то броня, которую она строила годами.
И впервые в жизни она не была уверена, что хочет её сохранить.
Комментарии