Манипулятор

«Нет ничего хуже, ничего постыднее чревоугодия. Оно делает ум тупым, делает душу плотскою, ослепляет и не позволяет видеть.» — Святитель Иоанн Златоуст

 Улицы Лимбо пожирали сами себя. Воздух, густой и спертый, был пропитан запахом немытых тел, перегоревшего жира с жаровен и сладковато-гнилостным духом отчаяния, который витал над толпой, как болотный газ. Он въедался в одежду, в кожу, в легкие — постоянный, назойливый спутник жизни в этой каменной ловушке. Люди сновали, толкались, торговали никчемным хламом — обломками довоенной эпохи, самодельными безделушками, чахлой картошкой с подгородних огородов. Они смотрели друг на друга не глазами, а щелями — узкими, подслеповатыми, волчьими. Они не жили — они медленно переваривали собственную нищету, чтобы добыть силы на следующий день такой же жалкой, бессмысленной жизни.

 Артур шел сквозь этот ад, не озираясь. Его темный плащ сливался с общим грязным фоном, лоскутья ткани цеплялись за выступы стен, за локти прохожих. Он был тенью, частицей этого разложения. Его взгляд, холодный и отрешенный, скользил по лицам, не цепляясь ни за что. Он видел не людей, а биомассу, разлагающуюся заживо под серым, вечно хмурым небом Лимбо.

 Вот оно, великое наследие отца. Империя грязи и покорности. И они терпят. Всегда терпели. Как стадо, которое ведут на бойню, утешая себя мыслью, что сегодня режут не их.

 Резкий, приглушенный крик, больше похожий на стон, разрезал гул толпы. Звук был неестественным, слишком личным для этого публичного безумия. Артур замедлил шаг, поднял голову. На крыше одного из низких, покосившихся домов, черепица которого проседала под ногами, стоял человек. Тощий, в лохмотьях, превратившихся в единую серо-бурую массу. Он не рвал на себе волосы и не заламывал руки. Он истово, с каким-то исступленным, механическим упорством крестился. Толстые, неуклюжие пальцы тыкали в запавший лоб, в впалую грудь, потом сложенные ладони он поднес ко рту, что-то беззвучно шепча.

 Последняя молитва? Или проклятие всем нам, кто останется внизу?

 Артур замер, наблюдая. Это был странный, почти театральный ритуал. Не паническое бегство от жизни, а обдуманное, ритуальное самоуничтожение.

 Человек сделал шаг вперед. Не прыжок в пустоту с разбегу, от отчаяния. Именно шаг. Неуверенный, обреченный, но окончательный. В следующее мгновение его тело резко дернулось вниз и замерло, беспомощно покачиваясь в воздухе. Сверху донесся короткий, визгливый скрип — звук веревки, натершейся о острый край кровельного карниза. Петля. Он прыгнул не для того, чтобы улететь, а для того, чтобы упасть. И не рассчитал. Шея не сломалась сразу с тем самым удовлетворяющим хрустом, который обещают рассказы. Он повис и начал биться в тихой, страшной агонии, ноги судорожно дрыгали в воздухе, пытаясь найти опору, которой не было и уже никогда не будет. Смерть пришла не от быстрого перелома, а от медленного, мучительного удушья. На все ушло не больше минуты. Публичная, одинокая казнь самого себя.

 Артур стоял и смотрел, не моргая, пока последние судороги не прошли по телу, и оно не обвисло, став просто еще одним предметом, болтающимся над улицей, мрачным украшением этого праздника жизни. Никто не кричал. Никто не звал на помощь. Несколько прохожих лишь на секунду подняли головы, равнодушно покосились на свежий труп и пошли дальше, автоматически обходя лужу, в которую капало с его протекающих сапог. Здесь к смерти относились как к дурной погоде — неприятно, мешает движению, но ничего не поделаешь, переждем.

 Вот она, кульминация. Апофеоз безразличия. Они даже на самоубийство соседа среагировали меньше, чем на лужу грязи.

 Тогда Артур засунул руку в карман плаща. Его пальцы нащупали холодное, знакомое стекло маленького, плоского флакона. Он вытащил его, открутил пробку большим пальцем одним движением и поднес к носу. Резкий, обжигающий, дубово-ванильный аромат старого бурбона ударил в обоняние, на секунду перебивая вонь улицы, вонь смерти. Он сделал небольшой, точный глоток, не отрывая глаз от болтающегося тела. Алкоголь прожигал горло огненной дорожкой, но не приносил ни кайфа, ни тепла, ни облегчения. Лишь подпитывал ту холодную, мертвенную ярость, что копилась внутри него, слой за слоем, как ржавчина на лезвии.

 Вот они. Цветы человечества, взращенные на костях и врученном им дерьме. Они даже умирать правильно не умеют. Добровольно укорачивают веревку, лишь бы поскорее свалить с этого банкета, даже не попробовав перевернуть стол.

 Он сунул флакон обратно в карман, чувствуя, как сжатые кулаки сами просятся разрядиться во что-нибудь твердое и хрупкое. Гнев был беззвучным, глухим, страшным в своем абсолютном одиночестве. Он злился не на того несчастного на веревке — тот хотя бы сделал свой выбор. Он злился на всех остальных. На отца, построившего этот уютный скотник и назвавшего его империей. На стражников, этих придурков в блестящих касках, которые поддерживали в нем порядок. И больше всего — на этих людей, на их выношенную, выстраданную покорность, на их готовность до последнего вздоха играть по навязанным правилам, лишь бы их не тронули лишний раз.

 Ладно. Хватит. С меня хватит этой гребаной пантомимы. Вы не хотите спасать себя? Не видите в этом смысла? Боитесь? Значит, это придется сделать мне. Я вас вытащу из этой ямы. Выдерну за шиворот, если понадобится. Даже если мне придется сжечь дотла все, что вы в своем скудоумии называете своим домом.

 Его шаги стали тверже, тяжелее, целенаправленнее. Он шел на Центральную площадь, откуда уже доносился нарастающий гул голосов — не оживленный гул рынка, а низкий, зловещий гул стадиона перед началом кровавого зрелища.

 Центральная площадь Лимбо. Здесь обычно стояла массивная виселица на двадцать петель, но сегодня ее заменила новая игрушка императора — гильотина. Не та, ржавая, с зазубренным лезвием, что пылилась в углу, а новенькая, блестящая на тусклом свете, собранная умельцами по старым чертежам. Острое, отполированное до зеркального блеска лезвие, поднятое вверх, холодно отсвечивало свинцом. Возле нее толпились стражники, грубо оттесняя народ, создавая периметр, и палач — здоровенный детина в черном балахоне и с кожаным фартуком, уже щедро заляпанным бурыми, плохо отстиранными пятнами. От него пахло потом, металлом и чем-то сладковатым — может, он перекусил перед работой.

 К эшафоту вели пятерых. Обычные люди — изможденные, испуганные, один, седой уже мужик, плакал беззвучно, по-стариковски, скупыми, жалкими слезами. Двое других шли с остекленевшими, ничего не выражающими лицами, уже простившись с жизнью. Их «преступления» были вывешены на большой деревянной табличке у подножия платформы: кража хлеба, уклонение от трудовой повинности, повреждение имущества короны... Мелочь. Корм для машины, которую нужно было регулярно закидывать живым мясом, чтобы шестеренки не заржавели и народ не забывал, кто в этом курятнике хозяин.

 Палач грубо, привычным движением подтащил первого к плахе — того самого плачущего старика. Тот, совсем потеряв остатки достоинства, обмочился от страха, темное пятно расползлось по его поношенным штанам. Его поставили на колени, прижали голову к деревянной колоде, испещренной зазубринами и темными, въевшимися подтеками, в которых копошились мухи.

 Артур не стал пробиваться сквозь толпу. Он остановился на окраине, его лицо было каменной маской, но внутри все клокотало. Он наблюдал, как палач берется за толстую веревку, чтобы привести лезвие в действие.

 Сейчас. Сейчас будет тот самый звук. И они будут смотреть. Все будут смотреть.

 И тогда его рука снова нырнула в карман. Но на этот раз он вытащил не фляжку. Его пальцы, точные и уверенные, нащупали небольшой, туго свернутый свиток из грубой, плотной, почти пергаментной бумаги. И коробок спичек.

 Он чиркнул спичкой о замшу. Желто-оранжевое пламя жадно лизнуло серу, вспыхнуло, осветив на мгновение его неподвижное лицо. Он поднес огонь к краю бумажного свитка, к фитилю, торчавшему из его центра.

 Первый язык пламя побежал по краю, почерневшему от древности, принялся пожирать сухую бумагу, разгораясь все ярче, злее. Это был не просто огонь. Это был сигнал. И приговор.

* * *

 Артур толкнул тяжелую дубовую дверь аптеки. Над головой звякнул тот самый колокольчик, звук которого казался ему сейчас особенно громким и зловещим. Воздух внутри ударил в нос знакомой густой смесью — пыль столетий, горьковатый аромат сушеных трав, сладковатый запах разложившейся смолы и едкая щелочная нота, въевшаяся в самые стены.

 За прилавком, в луче тусклого света от керосиновой лампы, склонился над ступкой Аристарх. Его длинные, костлявые пальцы с темными пятнами на коже методично растирали что-то в порошок. Он не поднял головы, лишь плечи его напряглись, а движения стали чуть более резкими. Он узнал эти шаги — твердые, мерные, несущие в себе тихую угрозу.

 Артур подошел к стойке, уперся руками в потертое дерево. Его пальцы в черных перчатках оставили четкие отпечатки на пыльной поверхности.

— Старик, — голос его прозвучал низко, без эмоций, но в нем слышалась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Мне нужно кое-что особенное.

 Аристарх медленно поднял голову. Его глаза, маленькие и пронзительные, будто буравчики, уставились на Артура. В них не было ни удивления, ни страха — лишь тяжелое, усталое понимание.

— Особенное? — переспросил он, и его голос скрипел, как ржавая дверь. — Для тебя, принц, все особенное. Опять кого-то травить собрался?

 Артур усмехнулся уголком губ, но глаза остались холодными.

— На этот раз — нет. Мне нужно что-то, что покрасит дым. Основательно. Не тухляк, который развеется от первого же порыва ветра. Раньше были хреновины по типу марганцовки, есть что-то подобное? — Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Мне нужно что-то... поядреней. Чтобы видели все. Чтобы запомнили.

 Красит дым, — пронеслось в голове старика. — Он хочет не просто сигнал. Он хочет знамя. Предупреждение, написанное на самом небе. Объявление войны. — Он медленно отложил пестик, его пальцы слегка дрожали.

— Дым... — протянул Аристарх, прищурившись. — Цветной дым... Это тебе не яд приготовить. Тут нужна точность. И компоненты редкие.

— Я знаю, что у тебя есть все необходимое, — парировал Артур, его взгляд стал тяжелым, давящим. — И я знаю, что ты не спросишь лишнего. Сколько?

 Старик покачал головой, и на его иссохшем лице мелькнула тень чего-то похожего на улыбку.

— Не в деньгах дело, мальчик. Хотя... ладно. Подожди тут.

 Он развернулся и скрылся в глубине закутка, затянутого грязноватой шторой. Послышался звук открываемой скрипучей дверцы, легкий звон стеклянных сосудов, шепот старика, бормочущего что-то себе под нос.

 Артур ждал, не двигаясь. Его взгляд скользнул по полкам, уставленным склянками с непонятными жидкостями всех цветов радуги, пучкам засушенных трав, странным инструментам, похожим на орудия пыток. Царство алхимика. Где тонкая грань между ядом и лекарством определяется лишь дозой и намерением. Как и все в этом проклятом мире.

 Через несколько минут Аристарх вернулся. В его жилистых пальцах был маленький, плотно завязанный холщовый мешочек. Он положил его на прилавок с глухим, весомым стуком.

— Вот, — просипел он. — Осторожнее с этим. Береги глаза и легкие. Не нюхай, не пробуй на язык. Грамм на ведро воды — хватит, чтобы туча на полчаса повисла. Цвет... — он сделал паузу, глядя прямо на Артура, — цвет будет чернильный. С кровяным подтоном. Как раз то, что тебе надо, я думаю.

 Кровяной подтон. Идеально. Артур взял мешочек. Он был тяжелее, чем выглядел. Смерть и театр. Всегда идут рука об руку в этом городе.

— Спасибо, Аристарх, — бросил он, поворачиваясь к выходу. Плащ развелся, на мгновение скрыв его от взгляда химика. — Это... именно то, что нужно.

— Артур! — окликнул его старик, когда тот уже взялся за ручку двери. Артур обернулся. Аристарх стоял неподвижно, его лицо было серьезным. — Ты знаешь, что начинается, да? После этого... обратного пути не будет.

 Артур задержал на нем взгляд. В его глазах вспыхнуло что-то темное и неумолимое.

— Обратный путь закрыли уже давно, старик. Еще до моего рождения. — Он вышел, и дверь захлопнулась за ним с окончательным, гулким стуком.

 Аристарх не двинулся с места. Он стоял, прислушиваясь к тишине, которая стала еще громче и тяжелее после ухода Артура.

 Похоже, начинается, — пронеслось у него в голове, и мысль эта была тяжелой и холодной, как свинец. — Не бунт. Не простая резня. Начинается нечто большее. Перелом. И он в самом его центре. Лорд Артур.

 Он медленно повернулся к своей ступке и с новой, лихорадочной силой принялся растирать что-то в пыль. Готовясь. Осталось только ждать. И наблюдать, как дым над городом окрасится в новый, яростный цвет.

* * *

 Сначала ничего. Лишь легкое, почти неразличимое шипение, будто из-под земли выползла ядовитая змея и затаилась перед броском. Потом — густой, удушливый, чернильно-багровый дром повалил из чаши, как из жерла пробудившегося вулкана. Он был неестественно густым, тяжелым, почти осязаемым, словно сама материя тьмы обрела форму и вес. Он не рассеивался, не подчинялся ветру, а клубился, полз по земле низкой, зловещей волной, как живая, разумная сущность, жаждущая поглотить все на своем пути. Он быстро накрывал площадь вокруг эшафота, превращая ее в подобие адского святилища, окутанного багровым саваном.

 Люди закашлялись, давясь едкой, металлической взвесью, впивающейся в легкие. Они замахали руками, но их движения были беспомощны и медлительны, словно они пытались отогнать кошмарный сон. Видимость упала до нуля, мир сузился до нескольких сантиметров застеленного багровой пеленой пространства. С эшафота донесся недоуменный, хриплый возглас палача, обрывающийся на полуслове, — и резко, окончательно оборвался.

 В наступившей внезапной, гробовой тишине, нарушаемой лишь подавленным, судорожным кашлем сотен глоток, прозвучал короткий, влажный, отвратительно знакомый звук. Звук плоти, принимающей стали. Что-то тяжелое и безжизненно-мягкое грохнулось о дерево платформы, отдалось глухим стуком по всему площади.

 Багровый дым, выполнив свою работу, медленно, нехотя начал рассеиваться, поднимаясь к небу единым, зловещим столбом — рукотворным предзнаменованием, знаком беды. И сквозь редеющую пелену на эшафоте проступила картина, от которой кровь стыла в жилах. Палач лежал ничком, его мощное тело обмякло и стало вдруг маленьким. Из виска, аккурат над скулой, торчала рукоять тонкого, изящного, почти ювелирного метательного ножа. Кровь, темная и густая, медленно, лениво растекалась по потертым доскам, почти сливаясь по цвету с уходящим дымом, впитываясь в древесину с тихим шипением.

 На площади на секунду воцарилась мертвая, давящая тишина, тяжелее любого гула. Люди смотрели на мертвого палача с пустыми, отрешенными лицами, на которых не было ни ужаса, ни даже удивления.

 Смерть. Очередная смерть. Ничего нового. Просто сегодня ее вкусил не тот, кто был назначен.

 Казнь сорвана. Странно. Необычно. Но не настолько, чтобы кричать, паниковать или звать на помощь. Они уже привыкли. К ежедневным смертям. К официальной жестокости. Даже к внезапным, публичным убийствам на их глазах они отнеслись с ледяным, оцепеневшим равнодушием обреченных.

 Артур, все еще стоя в тени переулка, не сводил глаз с эшафота. Его лицо было скрыто в глубокой тени, лишь подбородок и сжатые губы освещены отсветом происходящего. Он медленно, почти ритуально, с обдуманной театральностью, надел на лицо плотную тканевую маску, пропитанную травами, заглушающими запах крови и дыма. Его работа здесь была сделана. Сигнал подан. Остальное — дело других рук. Рук, которые он сам привел в движение.

 Стражники, опомнившись от шока, бросились к эшафоту, ломая формирование, расталкивая оцепеневшую толпу. Двое взбежали на помост, с силой перевернули тело палача, их лица исказились от увиденного. Другие, грубее, начали расталкивать толпу, пытаясь найти невидимого убийцу, но в гуще людей, в этой живой стене молчаливого потрясения, это было безнадежно.

— Уносить! Быстро, блядь! — прохрипел один из них, старший по званию, с перекошенным от бессильной злобы и животного страха лицом. — Прекратите это безобразие!

 Они подхватили тело под мышки, пытаясь стащить его с позорного места, вернуть хоть каплю контроля над ситуацией. Но было уже поздно.

 Из толпы, из самой гущи этого багрового марева, из-за спин онемевших зевак, вынырнули тени. Не призраки, а живые люди — худые, изможденные, с лицами, заостренными голодом и озлобленные до предела. Их глаза, полные давней, выстраданной ненависти, блестели в полумгле. В их руках, привычных к тяжелому труду, блеснуло заточенное до бритвенной остроты железо — кухонные ножи, обломки кос, заточенные напильники, самодельные заточки.

 Они молча, без единого боевого клича, без воплей ярости, словно ведомые одной невидимой, страшной волей, рванули к эшафоту. Несколько человек — проворных, молчаливых, как крысы, — взлетели по ступенькам, отталкиваясь от них носками стоптанных башмаков. Один — тот самый коренастый мужчина с обветренным лицом, что сомневался еще в баре, — двинулся вперед и беззвучно, одним точным, привычным движением, ткнул длинным, узким ножом в горло ближайшего стражника. Тот захрипел, захлебнувшись собственной кровью, глаза его округлились от непонимания. Другие тени накинулись на остальных стражников.

 Это не был бой. Это был молниеносный, яростный, хищный убой. Несколько коротких, безжалостно точных ударов — и вся охрана, еще секунду назад пытавшаяся навести порядок, лежала на окровавленных досках, перемешавшись с телом палача, которого они так и не успели унести.

 Толпа замерла, завороженная этой внезапной, беззвучной резней. Никто не кричал. Никто не бежал прочь. Они просто смотрели широко раскрытыми глазами, в которых на смену равнодушию медленно пробивалось нечто новое — изумление, ужас, а у некоторых — темный, запретный восторг.

 А на эшафоте уже суетились другие фигуры. Они подхватили под руки тех, кого должны были казнить, — плачущего, потерянного старика, оцепеневших, не верящих своему спасению мужчин, — и почти потащили, спустили их с окровавленного помоста, растворяясь в толпе, уводя за собой в спасительные лабиринты темных улиц.

* * *

 Артур стоял у грубо сколоченного стола в сыром подвале, его пальцы в черных кожаных перчатках с медленной, почти ласковой жестокостью разглаживали смятый, потрепанный лист бумаги. Бумага была дешевой, серой, но на ней красовалась внушительная казенная печать — орел с распростертыми крыльями, сжимающий в когтях меч и пучок колосьев. Символ власти, которую он возненавидел еще в колыбели. Убористый, бездушный шрифт выводил три роковых пункта: время; место; дата. Очередной показательный спектакль для запуганной толпы. Ничего нового. Лишь топливо для вечного, ненасытного огня страха, который его отец разжигал десятилетиями.

 Он не поднял головы, не оторвал взгляд от бумаги, когда тяжелая, подпорченная сыростью дверь подвала с протяжным скрипом отворилась и впустила Серафима. Воздух в комнате сдвинулся, принеся с собой знакомый букет — запах дешевого табака, впитавшегося в одежду, влажной шерсти плаща и слабый, но устойчивый аромат перебродившего пива, что всегда витал вокруг бармена.

— Смотри, — голос Артура прозвучал низко, без эмоций, будто он комментировал погоду за окном. Он не стал передавать листок, лишь ткнул обтянутым кожей пальцем в злосчастные строки. — Очередной акт великого цирка моего отца. Спектакль для толпы, жаждущей хлеба и зрелищ. И очередная порция свежего мяса для ворон.

 Серафим молча подошел, его тяжелые сапоги глухо стучали по каменному полу. Он наклонился, вглядываясь в бумагу. Его лицо, испещренное морщинами и усталостью, оставалось невозмутимым маскарадом, но в глубине запавших глаз мелькнула быстрая, как вспышка, тень — не страха, а глубочайшей, копившейся годами усталости.

 Опять. Снова. Бесконечная, беспощадная мясорубка. Конвейер смерти.

— Нужно проверить твою армию в деле, — продолжил Артур, наконец отрывая взгляд от бумаги и поднимая его на Серафима. В его глазах, холодных и ясных, горел тот самый расчетливый, безжалостный огонь, перед которым Серафим чувствовал себя голым и беззащитным. — Сегодняшнее представление должно закончиться иначе. Не так, как они планируют. Пора заявить о себе. Громко. Четко. Чтобы каждый в этом городе услышал и понял.

 Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной, но в каждой мышце чувствовалась готовность к прыжку.

— Палач должен умереть. Прямо на эшафоте. На глазах у всей их богом забытой империи. Охрана — тоже. Вся, до последнего человека. Казнь должна быть не просто сорвана. Она должна быть превращена в наш триумф. Приговоренные должны быть освобождены. Публично.

 Серафим замер, переваривая слова. Его мозг, привыкший к размеренному, предсказуемому ритму бара, к ссорам пьяниц и подсчету выручки, лихорадочно просчитывал возможности, риски, последствия. Он видел залитую кровью площадь, кричащую толпу, свист клинков.

— Как? — единственное слово сорвалось с его пересохших губ, хриплое и обреченное. — Артур, там будет усиленный наряд. Двойной, а то и тройной. Они не идиоты. Они будут настороже после... после всего, что происходит. После Бачевского, после этих слухов...

 Артур усмехнулся, коротко и беззвучно. В этой улыбке не было ни тепла, ни юмора, лишь ледяное удовлетворение хищника, видящего страх в глазах жертвы.

— Они ждут скрытых ударов, яда, тайных заговоров, — произнес он мягко. — Они не ждут открытого вызова. Для начала Кира из толпы кинет нож. Прямо в голову палачу. Точный бросок. В висок. — Он сказал это так же просто и буднично, как если бы диктовал рецепт коктейля. — А потом твои люди... твоя «армия»... поднимется на эшафот и прикончит всю охрану. Быстро. Молча. Жестоко. Наглядно. Чтобы даже самый тупой обыватель понял — старые правила больше не работают.

 Он встал, его тень накрыла Серафима, заставив того непроизвольно отступить на шаг. Артур подошел вплотную. Его взгляд стал тяжелым, гипнотизирующим, впиваясь в бармена, словно сверля ему мозги.

— Я подам знак. Ты его увидишь. И они увидят. — Он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание. — Вы не ошибетесь. Потому что другого шанса у нас не будет. Или они увидят наш знак сегодня и запомнят его навсегда, или завтра на рассвете мы все будем висеть на тех же веревках, что и эти несчастные. Твой бар станет очередным притоном для новых стражников, а твои «крысы» разбегутся, как тараканы от света.

 Серафим смотрел на него, и в его глазах боролись страх — животный, первобытный страх смерти, сомнение — в себе, в этих обезумевших от голода людях, и та самая темная, клокочущая решимость, которую Артур методично взращивал в нем все эти недели. Он видел перед собой не избалованного принца, не юношу, мстящего за мать. Он видел полководца, готового без тени сомнения бросить свои войска в самое пекло, на верную смерть. И этими войсками, этим пушечным мясом, был он сам и те, кого он успел собрать.

— Иди, — повторил Артур, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Собери своих крыс. Объясни им, что завтракать они будут либо победителями, славой и лишним куском хлеба, либо не будут завтракать вообще. Никогда.

 Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Его внимание снова было приковано к тому злополучному листку, как будто он мог вычитать в нем что-то еще, какую-то тайную подсказку.

 Серафим постоял еще мгновение, затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В подвале снова остался лишь Артур, давящая тишина и запах грядущей крови.

* * *

 Багровый дым окончательно рассеялся, уступив место привычному серому, низкому небу Лимбо, будто и не было ничего, кроме очередного пасмурного дня. На окровавленных, липких досках эшафота, среди растерзанных тел стражников в сияющих на мгновение назад касках, стояла одна-единственная фигура. Он был в поношенной, грязной одежде, лицо скрыто грубой холщовой маской, проступающей потом и дыханием. В руке он сжимал самодельный нож с обломанной рукоятью, по лезвию которого стекала алая струйка. Его грудь тяжело вздымалась, плечи ходили ходуном — смесь адреналина, ярости и дикого, первобытного ужаса от содеянного.

 Он сделал шаг вперед, к самому краю помоста, наступив в лужу крови, и вознес над головой окровавленную руку. Его тень, длинная и уродливая, легла на замершую толпу.

— Люди! — его голос сорвался на визгливый, надтреснутый крик, едва ли не плач. — Сограждане! Вы видите?! Вы видите, что мы сделали сегодня?!

 Он взмахнул ножом, указывая на груду мертвых тел у своих ног.

— Мы не боимся их больше! Слышите?! Их короны — из дерьма и страха! Их сила — в нашем молчании!

 Он задыхался, слова рвались наружу рваными, неуклюжими кусками.

— Мы... мы совершаем революцию! — выкрикнул он это слово, и оно прозвучало чуждо и неестественно в устах простого парня из трущоб. — Не ради славы! Не ради власти! Ради вас! Ради ваших детей!

 Он обвел взглядом замершие, бледные лица внизу, пытаясь встретиться с кем-то взглядом, найти отклик.

— Мы видим, как вам плохо! Как вас душат, забирая последнюю краюху! Как ваши дети дохнут с голоду, пока они жрут с серебра и запивают вином, которого мы сроду не видели! Как вас бьют, унижают, заставляют ползать за малейшую провинность! Довольно!

 Его голос сорвался в хриплый шепот, полный слез и ярости.

— Хватит лизать сапоги тем, кто считает вас скотом! Мы — не скот! Мы — люди! Из плоти и крови! И мы заберем обратно то, что у нас украли! Нашу жизнь! Наше достоинство! Наше право дышать полной грудью!

 Он выкрикивал эти слова, вкладывая в них всю боль голодного детства, всю унизительную память о побоях стражников, всю горечь беспросветности. Он говорил о свободе, о справедливости, о том, что цепи можно разорвать.

 И когда его голос окончательно оборвался, перейдя в беззвучный, судорожный вздох, а рука с ножом беспомощно опустилась, на площади воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Было слышно, как где-то далеко каркает ворона.

 Люди стояли и смотрели. Сотни пар глаз — пустых, испуганных, непонимающих. Они видели кровь. Видели смерть. Слышали громкие слова. Но между этим зрелищем и их реальностью — ежедневной борьбой за выживание, страхом перед завтрашним днем — лежала пропасть. «Революция»? Это что-то из старых книг, которые жгут на площадях. «Свобода»? Это когда не бьют палкой по спине за опоздание на работу. Они не понимали этого пыла. Они боялись его. Боялись, что за этот всплеск ярости придется платить им. Завтра. Послезавтра. Всегда.

 И через несколько минут, без единого слова, без возгласа, без камня, брошенного в сторону дворца, толпа начала медленно, молча расходиться. Люди поворачивались спиной к эшафоту и к одинокой фигуре на нем, спеша уйти подальше, спрятаться в своих конурах, переждать непонятную, а потому вдвойне страшную бурю. Они уносили с собой не искру надежды, а тяжелый, свинцовый страх. Не воодушевление, а смутное, давящее предчувствие еще больших бед и кар.

 На опустевшей площади, под равнодушным серым небом, остался лишь окровавленный эшафот с телами, да одинокий парень в маске, бессмысленно сжимающий в руке остывающее железо. Его пламенная, искренняя речь утонула в болоте всеобщего страха и апатии. Первая искра, брошенная Артуром, попала не в порох, а в сырые, прогнившие насквозь бревна, и тихо, с шипением, погасла.

 Артур, все еще невидимый в своей тени, развернулся и пошел прочь. Его шаги были абсолютно бесшумны по грязному камню. Он не оглядывался. Он знал, что видел лишь первую, робкую искру, высеченную его рукой. Но костер под названием «месть» уже разожгли. Оставалось лишь ждать, когда голодное пламя жадной стаей охватит весь этот прогнивший город.

* * *

 Ночь над Лимбо была не просто темной, а слепой, поглощающей, словно гигантская черная дыра проглотила луну и звезды. Воздух на плоской, мощной крыше особняка Элиашей был холодным и разреженным, пахло дымом далеких, тлеющих пожаров, влажным камнем и ледяной, ничем не сдерживаемой свободой, что обжигала легкие. Артур стоял у самого края, у грубого каменного парапета, скрестив руки на груди. Его темный плащ трепетал на пронизывающем ветру, как крыло ночной птицы. Он был недвижим, статуей вмурованной в самую высокую точку своего мира, смотрящей на море темных, неровных крыш, на редкие, усталые огоньки фонарей, на черный, давящий силуэт Ратуши, упирающийся в брюхо низкого неба. Город внизу затих, затаился, притворяясь спящим, но Артур-то знал — он бодрствует, и в нем зреет гнойник.

 Позади него, из люка, ведущего с нижнего этажа, послышался тихий, осторожный шорох — не скрип половицы, а мягкое шарканье босых ног по холодному, шершавому камню. Шажки были мелкими, робкими, абсолютно узнаваемыми. Артур не обернулся, лишь уголок его рта дрогнул в почти невидимой улыбке.

— Почему ты тут? — тонкий, безэмоциональный, детский голосок прозвучал совсем рядом, нарушая ночную тишину.

 Артур медленно, будто против воли, повернул голову. Даниэль стоял в своей белоснежной пижаме, слишком чистой и яркой для этого грязного мира, казавшейся сияющим, заблудившимся призраком в ночи. Его темные волосы были растрепаны сном, а большие, широко распахнутые глаза смотрели на брата не со страхом, а с тихим, привычным, глубоким недоумением.

— Помнишь, — голос Артура прозвучал непривычно мягко, задумчиво, он снова отвел взгляд на город, — мы тут с тобой... давным-давно... прятались ото всех? От вечно хнычущих гувернанток, от скучных уроков латыни... от него. Забирались сюда, как мыши на склад, и сидели тут до рассвета, смотрели на огни внизу, рассказывали друг другу самые нелепые глупости. Я — что видел в книгах, ты — что придумывал. — Он замолчал, дав тишине снова сгуститься вокруг них. Потом вздохнул, и его голос снова стал твердым, отточенным, как клинок. — Вот. Решил вспомнить. Прежде чем все окончательно изменится.

 Он обернулся к брату, и его лицо было серьезным.

— В городе восстание, Даниэль. Не просто бунт, не драка пьяниц. Люди... они больше не могут молчать. Они пойдут против отца. — Он произнес это слово с ледяным, беспощадным презрением, будто сплевывая яд. — Слишком большие налоги. Везде голод, грязь, смерть в сточных канавах. Люди не выживают. И они начинают понимать, что лучше погибнуть быстро — от меча стражника, в бою, — чем медленно и мучительно умирать, убиваемым собственным голодом, собственной нищетой, его равнодушием, а еще из-за надвигающейся чумы.

 Даниэль молча слушал, его лицо, освещенное отсветом далекого пожара, оставалось спокойным, почти отрешенным, но тонкие пальцы нервно теребили шелковистый край пижамы. Он сделал маленький, неуверенный шаг вперед, к самому краю парапета, и заглянул вниз, в темную, зияющую бездну улиц.

— Мне страшно, Артур, — произнес он просто, без дрожи в голосе, без слез. Просто констатируя факт, как если бы сказал «часы тикают» или «вода мокрая».

 Артур на мгновение закрыл глаза, сжимая веки, словно пытаясь загнать обратно какую-то внезапную, непозволительную слабость. Потом тяжело, в перчатке, положил руку на хрупкое плечо брата. Его прикосновение было одновременно и тяжелым, и, странным образом, оберегающим.

— Все хорошо, Даниэль, — сказал он, и в его обычно металлическом голосе прозвучала несвойственная ему успокаивающая, почти отеческая нота. — Все всегда получают по заслугам за ужасные поступки. Это... незыблемый закон вселенной. Ты же помнишь свои сказки? Те, что мама когда-то читала? Зло всегда бывает наказано. Всегда. — Он сделал паузу, глядя куда-то далеко-далеко, за линию горизонта, которого не было видно. — И я смогу защитить. Весь этот народ. И тебя. Я обещаю.

 Даниэль медленно поднял на него свой ясный, чистый, пустой взгляд. Он посмотрел на брата — на его суровое, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на сжатые губы. Потом снова уставился вдаль, на спящий, но бурлящий под тонкой коркой спокойствия город.

— Я тебе всегда доверял, Даниэль, — тихо, почти шепотом, продолжил Артур, его пальцы слегка сжали худое, костлявое плечо брата. — Мы с тобой... мы всегда друг друга не подводили. Так ведь? Никогда.

 Даниэль медленно, почти машинально, кивнул, не отводя взгляда от тусклых огней, будто ища в них ответа на вопросы, которые не мог задать.

 Прошло еще несколько минут молчания, наполненного лишь свистом ветра и далекими, невнятными ночными звуками. Ветер стал холоднее, злее, забираясь под одежду.

— Иди ложись спать, — мягко, но с железной, не терпящей возражений настойчивостью произнес Артур, убирая руку. — Тебе нельзя мерзнуть. Ты же знаешь, ты потом болеешь.

 Даниэль послушно кивнул, развернулся и побрел обратно к люку, своему убежищу, своей норке. Его босые ноги бесшумно скользили по холодному камню.

 Артур смотрел ему вслед, не двигаясь, пока тот не скрылся в черном квадрате отверстия. И когда люк с тихим, но окончательным щелчком захлопнулся, он снова остался один на один с ночным городом и своей тяжкой ношей. Его лицо, освещенное теперь лишь отсветами далекого пламени, стало каменным, замкнутым и абсолютно безжалостным.

— Все, что я делаю... — прошептал он в ночную тишину, и слова его были тут же подхвачены и унесены ветром. — Все это... ради вас. — Он горько, беззвучно усмехнулся, и усмешка эта была полна сарказма и презрения — к самому себе, к этой внезапной, непозволительной сентиментальной слабости. — Глупость. Ради кого-то что-то делать. Совершеннейшая глупость.

 Он развернулся к городу, снова скрестил руки на груди, вобрав в себя холод и тьму. Его взгляд, устремленный в будущее, стал холодным, ясным и бескомпромиссно решительным.

 Надеяться нужно только на себя. Доверять — только себе. Все остальное — слабость. А слабость в этом мире ведет прямиком на эшафот. Или того хуже.

* * *

 Воздух в подвальной мастерской был густым, спертым, словно его не меняли веками. Он был насыщен запахами — едкой пылью остывшего металла, горьковатым маслом для шлифовки, въевшимся в дерево верстака, и резкой, химической горечью, исходившей от бесчисленных склянок и пузырьков, выстроившихся на полках, как солдаты на параде. В центре этого царства тихой ярости, под неровным, мигающим светом керосиновой лампы, Артур склонился над верстаком. В его руках, облаченных в потертые черные перчатки, был длинный, узкий клинок — не кинжал, а нечто более изящное, похожее на стилет. Медленные, идеально выверенные движения точильного камня по стали рождали шипящий, скрежещущий звук, монотонный и гипнотизирующий. Он заполнял собой все пространство, вытесняя саму мысль о тишине. Мелкие, злые искры высекались из-под камня и гасли в воздухе, словно крошечные, несостоявшиеся звезды.

 Внезапно этот ритмичный гул был нарушен. Дверь, старая и покосившаяся, с протяжным, жалобным скрипом отворилась. В проеме, залитый светом из коридора, возникла массивная, знакомая фигура Серафима. Он стоял, слегка запыхавшись, его широкие плечи поднимались и опускались, а лицо, обычно невозмутимое, было напряженным и серьезным. От него пахло ночным холодом, влажной шерстью плаща и легким запахом перегара.

— Нашли, — выдохнул он, обрывая монотонный скрежет. Его голос, хриплый и низкий, прозвучал неожиданно громко в этой давящей тишине. — Новака. Черти его подземные, но вычислили. Вытащили, откуда он там прятался.

 Он сделал шаг внутрь, сбрасывая с плеч мокрый, темный плащ. Его взгляд, привыкший к полутьме бара, мгновенно выхватил из мрака фигуру Артура, его сосредоточенную спину, мерные, почти механические движения рук. Скрежет стал чуть тише, но не прекратился. Артур не оборачивался.

— Он засел в старом архиве, что в подвалах за Ратушей, — продолжил Серафим, приближаясь к верстаку. — Думает, что под грудой пыльных бумаг и законов его не найдут. Крыса. Охраны немного, но ребята говорят, подступы контролируют. Без шума не подобраться.

 Он замолчал, ожидая реакции, одобрения, хоть какого-то знака. Но ее не последовало. Лишь неумолимое, шипящее движение камня по стали. Серафим нахмурился, его пальцы нервно постучали по деревянной столешнице.

— Артур, ты меня слышишь? Мы нашли банкира. Того, кто держит все золотые ниточки Амадея. Можно действовать. Можно брать его.

 И тут его взгляд зацепился не просто за процесс, а за саму суть происходящего. В движениях Артура не было спешки, не было практической необходимости. Была ритуальная, холодная, выверенная ярость. Он точил клинок не для предстоящего дела, а для чего-то гораздо более глубокого и личного.

 Артур замедлил движения, заставив камень замолчать на последнем, протяжном шипении. Он медленно, словно против воли, обернулся. Его лицо в желтоватом свете лампы было спокойной, непроницаемой маской, но глаза... глаза горели тем самым ледяным, бездонным огнем, от которого у Серафима по спине пробежал холодок.

— Спасибо, — произнес Артур тихо, и его голос был ровным, абсолютно лишенным всякого удивления или волнения.

 Он аккуратно положил точильный камень и отполированный до зеркального блеска клинок на верстак и плавным, почти небрежным жестом указал рукой на небольшой предмет, стоявший чуть в стороне. Маленькая стеклянная баночка из темного, почти черного стекла, плотно закрытая восковой крышкой. К ее узкому горлышку была привязана аккуратная, пожелтевшая от времени бумажная бирка. На ней, выведенным четким, почти готическим почерком, были написаны две латинские буквы: C/A.

 Серафим наклонился ближе, щурясь, стараясь разглядеть в тусклом свете. — Что это? Новый яд? Для Новака? Чтобы тихо и быстро?

— Нет, — губы Артура тронула короткая, безрадостная усмешка. Он взял баночку в руки, повертел ее, и густая, темная, почти черная жидкость внутри медленно, лениво перетекала со стенки на стенку, оставляя маслянистые следы. — Это ландыш и аконит. Convallária majális и Acónítum napellus, если быть точным до скуки. Точнее, их концентрированная, выдержанная смесь. Настойка. — Он посмотрел на Серафима, и в его взгляде читалась не просто жестокость, а нечто более сложное, почти интеллектуальное удовольствие. — Крайне... убедительный аргумент в любой дискуссии. Небольшое, но веское напоминание о прошлом.

 Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Несколько капель — всего лишь несколько — на язык или в питье... и сердце останавливается так быстро, что человек даже не успевает понять, что с ним происходит. Сначала — внезапная слабость. Потом — резкая боль здесь, — он ткнул пальцем в свою грудь, — и тишина. Выглядит как естественная смерть.

 Он поставил баночку на место с тихим, но зловещим стуком стекла о дерево.

— Ландыш... такой нежный, безобидный на вид, пахнет весной. Аконит... его еще монахи в средние века «волчьим корнем» звали, «матерью-королевой ядов». Убийственная комбинация. Красивая. Изящная, не правда ли? — Его голос звучал почти завороженно.

* * *

Несколько лет назад

 Гостиная особняка Элиашей тонула в полумраке. Шторы были полузадернуты, пропуская лишь косые, пыльные лучи света, в которых танцевали мириады пылинок. Воздух был неподвижен и пах старой древесиной, воском и чем-то сладковатым — может, завядшими цветами, а может, памятью о былых приемах.

 Артур замер на пороге, его бесшумные шаги прервались. Взгляд, холодный и острый, как тот самый клинок с верстака, мгновенно выхватил из полутьмы фигуру брата. Ярослав, сгорбившись, возился у массивного дубового буфета, его плечи были напряжены, а движения — лихорадочно-неуклюжими. В его руке, сжимающей с глупой серьезностью, был небольшой флакон из темного, почти черного стекла. Бирка «Ландыша настойка» болталась на тонкой бечевке, как маятник судьбы.

— Ярослав, — голос Артура прозвучал негромко, но с той стальной нотой, что заставляла замирать даже самых строптивых стражников. Звук заставил брата вздрогнуть, и флакон чуть не выскользнул из его потных пальцев. — Положи это. Немедленно. Ты не знаешь, что это.

 Ярослав медленно обернулся. На его пухлом, обычно самодовольном лице читалась досада, смешанная с детским, капризным упрямством.

— А что такое-то? — он нарочито громко, с вызовом потряс флаконом, и густая жидкость внутри булькнула, издав глухой, зловещий звук. — Нашел на полке. За бутылкой отца спрятано было. Пахнет... интересно. Сладко и горько сразу.

— Это не для тебя, — Артур сделал плавный, бесшумный шаг вперед, сокращая дистанцию. Каждый его мускул был под контролем, но в позе читалась готовность к мгновенному броску. — Это успокоительное. Для мамы. Очень сильное, специальное. Отдай. Сейчас же.

 Ярослав фыркнул, его глаза блеснули озорным, глупым огоньком брата, который знает, что дразнит опасного зверя.

— Успокоительное? — он с преувеличенной бравадой, с силой выдернул пробку, и резкий, сладковато-горький, химический запах ударил в нос. — Сильное? А я тоже хочу успокоиться! Я тоже хочу быть спокойным, как мама! — Он с размаху выплеснул все содержимое флакона в стоявший на столе пустой хрустальный стакан. Темная, маслянистая жидкость наполнила его почти до половины, медленно оседая на дне. — Хочу быть красивым и нюхать цветы, а не вечно орать и ругаться, как отец!

 Он принюхался к исходящему от стакана аромату, и его лицо сразу же скривилось от резкости и горечи. Он закашлялся, отшатнувшись, чуть не опрокинув стакан.

— Фу! Гадость какая! На керосин похоже! Почему это нельзя-то? — он вытер слезящиеся глаза тыльной стороной ладони, смотря на Артура с надутым видом обиженного ребенка.

 Артур смотрел на него, и на его лице не было ни страха, ни злости. Лишь холодная, почти научная констатация факта и глубокая, неизбывная усталость.

— У тебя, Ярослав, — произнес он тихо, но так четко, что каждое слово падало, как камень в колодец, — с самого детства сердце. Оно бьется чаще, чем должно. Быстрее, чем у всех нас. Помнишь, как тебе запрещали бегать с нами? Как гувернеры ловили тебя и заставляли сидеть с книжкой? Как придворный лекарь говорил, что тебе нужен покой, а не скачки и дурацкие игры? — Он сделал паузу, глядя брату прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь толщу его глупости. — Если ты примешь это, даже один глоток... твое сердце не выдержит такой нагрузки. Оно просто... остановится. Навсегда. Понимаешь?

 Ярослав замер. Его надутое, капризное выражение медленно сползло с лица, сменившись сначала растерянностью, а затем — легким, чистым, детским страхом. Он непроизвольно приложил ладонь к груди, словно пытаясь нащупать тот самый учащенный, неровный стук, о котором говорил брат. Он вздохнул — глубоко, по-театральному печально, и его плечи обвисли.

— А... — он бросил взгляд на стакан с темной, мутной жидкостью, потом на непроницаемое лицо Артура. — Ну ладно. Не буду. — Он развернулся и, не оглядываясь, побрел к двери, походкой внезапно уставшего, старого человека, оставив стакан с ядом стоять на столе, как немой укор и напоминание о его собственной хрупкости.

 Артур подождал, пока шаги брата не затихли в глубине коридора. Затем он медленно подошел к столу. Взял хрустальный стакан. Он недолго смотрел на свое искаженное, темное отражение в маслянистой поверхности яда. Потом вышел через французские окна в сад, за дом, и не колеблясь выплеснул содержимое под корни старого, высохшего дуба, в черную, ненавидящую все живое землю Лимбо. Капли, темные, как кровь, впитывались в почву, не оставляя следа.

 Его взгляд упал на небольшую, ухоженную матерью когда-то клумбу у самого ограждения. Среди сочной, темной зелени алели розы, но его внимание привлекли маленькие, скромные, поникшие белые колокольчики, прятавшиеся в тени. Ландыши. Он наклонился и аккуратно, не срывая, а срезая тонким, острым ножом, который всегда был при нем, собрал несколько белых, душистых цветков, бережно положив их на ладонь.

— Ландыш, — прошептал он, поднося один из цветков к лицу и вдыхая его обманчиво нежный, сладкий аромат. — Такой красивый. И такой коварный. Мама любит их...

 Он обошел весь дом, заглядывая в каждый темный, сырой уголок сада, пока не нашел то, что искал. В тени высокой каменной стены, у самого фундамента, где вечно стояла сырость, росли другие цветы — высокие, гордые, с мощными, ребристыми стеблями и соцветиями насыщенного, синевато-фиолетового, почти зловещего оттенка. Аконит. Волчий корень. Борец. Он и их аккуратно срезал своим острым ножом, добавив в свою маленькую, смертоносную коллекцию.

 С этим скромным, но страшным букетом он спустился обратно в подвал, в свою секретную подземную лабораторию. Положил цветы на чистый, но исчерченный ножами и кислотами деревянный стол. Медленно, тщательно, с привычной аккуратностью надел длинные, плотные перчатки из толстой кожи, которые доходили ему почти до локтей. Затем взял тяжелый, массивный пестик из мрамора и начал методично, без всякой жалости, кромсать, давить, растирать нежные лепестки и сочные стебли. Хруст зелени, сочный, влажный звук выделяющегося сока и тихое шипение наполняли звенящую тишину подвала. Он работал молча, со сосредоточенным, отрешенным видом алхимика или священника, совершающего таинство.

 Спустя десять минут от нежных цветов осталась лишь однородная, зеленая, сочащаяся ядовитым нектаром каша. Артур взял небольшой, идеально чистый стеклянный бутылек с притертой стеклянной же пробкой. Ловким, точным движением руки перенес в него полученную токсичную массу. Затем залил все доверху чистейшим, почти без запаха медицинским спиртом из большой стеклянной склянки с тщательно притертой крышкой. Плотно, до характерного щелчка, закрыл пробкой. Взял небольшой клочок плотного, пожелтевшего от времени пергамента, обмакнул тонкое перо в черные, густые чернила и вывел на нем те самые две роковые латинские буквы: C/A. Аккуратно, с почти болезненной тщательностью, приклеил бирку к горлышку бутылька тонкой, прочной бечевкой, завязав ее тугим, надежным узлом.

 Он взял готовый продукт в руки. Бутылек был прохладным и удивительно тяжелым для своих размеров. Темная, мутная жидкость внутри медленно переливалась, и в ней, как призраки, плавали обрывки белых и синих лепестков, кусочки стеблей. Он специально, с легкой усмешкой, несколько раз взболтнул его, наблюдая, как ядовитый коктейль кружится внутри, создавая причудливые, гипнотические узоры.

* * *

Настоящее

 Артур повертел бутылек в руках, его пальцы скользили по прохладному стеклу, ощущая смертельную тяжесть внутри.

— Это был первый, — произнес он задумчиво, не глядя на Серафима, словно разговаривая сам с собой. — Первый яд, который я сделал. Не из книг, не по рецепту химика. Свой. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — И, как видишь, он до сих пор со мной. Не пригодился еще... ну, так вышло.

 Он поставил бутылек на стол с тихим, но весомым стуком.

— Цветы, кстати, больше не росли с тех пор на том месте, — добавил он со странной, отстраненной улыбкой. — Ни ландыши, ни аконит. Земля, видимо, запомнила урок. Выгорело все подчистую. Как после пожара.

 Серафим, стоявший в дверях, хрипло рассмеялся. Звук был коротким, безрадостным.

— Ну, значит, твое варево и правда знатное. Земля-матушка — та еще пробатор. Если ей не понравилось — значит, дело верное.

 Артур кивнул, его взгляд на мгновение стал устремленным в какое-то внутреннее воспоминание. Потом он резко встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, и повернулся к Серафиму. Все его существо вновь стало собранным, острым, как тот самый клинок на верстаке.

— Ладно, хватит ностальгировать по ядовитым сорнякам, — его голос снова зазвучал властно и четко. — Где там наш дорогой банкир? Новак. Точное место.

— В старом архиве, за Ратушей, — немедленно отозвался Серафим. — Как я и говорил. Сидит, как крыса в норе, позади стеллажей с бумажной трухой. Охрана — двое у входа, еще один, возможно, внутри.

— Прекрасно, — губы Артура тронула холодная улыбка. — Все, что вам нужно — сделать так, чтобы ему там стало... некомфортно. Невыносимо душно. Выкурите его на улицу. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул знакомый Серафиму хищный блеск. — Но аккуратно. Без лишнего шума. Пусть он сам выбежит в объятия своих страхов. Прямо на улицы. В свет божий. Кстати… Этот клинок. Он твой.

* * *

 Улицы Лимбо были пустынны и молчаливы, будто вымерли. Воздух, обычно наполненный гулом голосов, скрипом повозок и запахами нищеты, теперь был густым, спертым и пропитался новой, отвратительной нотой — сладковато-гнилостным, тошнотворным запахом разложения. Артур шел, не ускоряя шага, его лицо под капюшоном было непроницаемой каменной маской, но каждый мускул был напряжен. Он свернул в узкий переулок и замер.

 Гора трупов. Их сбросили сюда, как мусор, в глубокую промоину между двумя домами. Тела уже начали разлагаться, расползаться, сливаясь в одно большое, жуткое пятно. Над ними копошились, пировали тучи жирных, наглых крыс. Они сновали повсюду, их серые спины лоснились, а красные глазки-бусинки блестели в полумраке. Они пищали, дрались за лакомые куски, не обращая на него, живого, никакого внимания.

 Вот она, новая нормальность, — промелькнуло у него в голове с ледяным, безразличным презрением. — Скоро не останется никого, чтобы просто хоронить мертвых. Им придется сжигать или просто смириться с этим адом.

 Он покачал головой, резко развернулся и вышел на Центральную площадь. И тут же увидел его. Выкурили все-таки.

 На импровизированной трибуне, сколоченной из грубых ящиков, под присмотром десятка напряженных, бледных стражников, стоял он. Мартин Новак. Он был не просто толстым. Он был чудовищно, нечеловечески огромен. Его тело представляло собой громадную, шарообразную тушу, едва обтянутую дорогим, но давно уже лопнувшим по швам бархатным камзолом. Лицо заплыло жиром, маленькие глазки едва виднелись в щелочках, но они метались по немногочисленной, испуганной толпе с лихорадочной, испуганной энергией. Он что-то кричал, размахивая короткими, пухлыми, как сардельки, руками, и его хриплый, задыхающийся, пропитый голос эхом разносился по пустой площади:

— ...восстание невозможно! Глупости! Бред воспаленного воображения! — он сделал глоток из массивного хрустального бокала, и его рука дрожала. — Его величество император скоро наведет порядок! Налоги — это ваше благо! Ваша защита! Это плата за стабильность! Скоро все наладится! Верьте мне! Верьте своему правительству!

 Рядом с ним на маленьком столике стояли полупустые бутылки дорогого, темного вина и остатки какой-то невероятно жирной, холодной закуски. Он постоянно делал глоток, заедая куском мяса, и жир стекал по его двойному подбородку на и без того заляпанный бархат.

 Артур, не меняя выражения лица, стоял в тени арки. Его пальцы нащупали в складках плаща небольшую бумажную шашку, пропитанную особым составом. Чиркнул спичкой о камень. Пламя жадно лизнуло фитиль. Он бросил ее не в толпу, а чуть в сторону, так, чтобы густой, чернильно-багровый дым потянулся прямиком к трибуне, как палец обвинения.

 Повалил тот самый, знакомый, удушливый дым.

 Новак замолк на полуслове, его жирное, потное лицо исказилось первобытным, животным ужасом. Он затрясся, как холодец, указав трясущимся, пухлым пальцем на ползущую к нему ядовитую пелену.

— Дым! — его голос сорвался на визгливый, панический, почти женский крик. — Они! Они пришли! Защитите! Ко мне! Все ко мне!

 Но было уже поздно. Из толпы, из-за спин перепуганных обывателей, как и в прошлый раз, вынырнули тени. Молчаливые, быстрые, смертоносные. С короткими, заточенными ножами. Стражников, ошеломленных дымом и паникой своего начальника, перерезали за несколько секунд, почти беззвучно. Их тела в сияющих кирасах грузно рухнули на камни, звеня металлом.

 Артур, не спеша, словно прогуливаясь, надел простую черную маску, скрывающую нижнюю часть лица. Он поднялся по шатким ступенькам трибуны, его шаги были мерными, тяжелыми, гулко отдаваясь по дереву. Подошел к Новаку, который отшатнулся и с глухим стоном плюхнулся в свое кресло, отчаянно, астматически хватая ртом воздух. От него пахло потом, страхом, дорогим вином и несвежим мясом.

 Артур смотрел на него сверху вниз. На эту свинью, трясущуюся от страха. На этот жалкий кусок мяса, обряженный в бархат и золото.

— Пожалуйста... — захрипел Новак, и слезы, жирные и мутные, побежали по его щекам, смешиваясь с потом и салом. — Не надо... Деньги? У меня есть деньги! Сундуки! Все отдам! Все! Только отпусти!

 Артур молчал. Его молчание было страшнее любых слов.

— Я... я хочу умереть аристократично, — вдруг выдавил Новак, и в его заплывших глазах вспыхнула последняя, жалкая искра чего-то, что когда-то могло бы быть похоже на достоинство. — Достойно. Не как скот. Не здесь, на этой площади. С дорогой выпивкой... и вкусной едой. Как подобает... человеку моего положения.

 Уголок губ Артура под маской дрогнул в холодной, беззвучной усмешке.

— Правильное мышление — залог успеха, — произнес он тихо, и его голос, приглушенный тканью, прозвучал как скрежет железа по камню. — Но не в этот раз.

 Он быстрым, точным, почти невидимым движением выхватил из-за пояса не длинный клинок, а небольшой, тонкий, острый как бритва нож. И прежде чем Новак успел понять что-либо, отшатнуться или закричать, Артур провел лезвием по его щеке. Быстро, глубоко, с ужасающей хирургической точностью. На жирной, обвисшей коже проступила алая кровь, а затем проявилась ровная, четкая, идеально выведенная буква «М».

 Новак дико, нечеловечески закричал — не столько от боли, сколько от ужаса, от окончательного понимания, чей это почерк. Он рухнул с кресла на грязные, залитые вином доски трибуны, хватающийся за окровавленную щеку, его тело билось в истерике.

 Артур не стал медлить. Он отбросил маленький нож — его работа была сделана. Он выхватил свой длинный, тяжелый боевой клинок. Взмахнулся — и со всей силы, с холодной, сконцентрированной яростью, обрушил его на короткую, толстую, обремененную жиром шею банкира.

 Лезвие с противным, влажным хрустом разрезало плоть, мышцы, но застряло глубоко, со звонким стуком ударив о позвонок. Артур, с усилием, с напрягшимися мышцами плеч, с противным, чавкающим звуком вытащил клинок. И тут же, мощным алым фонтаном, хлестнула кровь, заливая трибуну, его сапоги, дорогой бархат убитого, смешиваясь с вином и остатками еды.

 Артур развернулся и побежал. Не побежал — растворился. Он метнулся в ближайший темный проход, взлетел по дрожащей, ржавой пожарной лестнице на крышу ближайшего здания с легкостью и силой дикой кошки. Его сердце колотилось, но не от страха, а от адреналина, от холодного, удовлетворяющего гнева, от чувства свершившейся справедливости.

 И вот тогда, снизу, сквозь собственный шум в ушах, он услышал это. Сначала один голос, робкий и неуверенный. Потом другой, громче. Потом десятки, сливающиеся в единый, мощный гул. Крики, полные не ужаса, а ликования, дикой радости, мести и внезапно родившейся надежды.

— Манипулятор! Это Манипулятор!
— Он здесь! Манипулятор против власти!
— Долой тирана! Да здравствует Манипулятор! Смерть предателям!

 Артур стоял на самом краю крыши, его темный, стройный силуэт вырисовывался на фоне багрового от дыма и заката неба. Он смотрел вниз на бушующую, обезумевшую от своего внезапного мужества толпу, и в его глазах не было триумфа, не было радости. Лишь ледяное, безразличное удовлетворение от хорошо выполненной, грязной работы. Кровь высокопоставленной жертвы пролилась. Имя было дано, и его подхватили. Теперь оставалось лишь ждать, когда пожар, который он так старательно разжигал, охватит весь этот прогнивший город до самого основания.