Манипулятор

 «Человек — единственное животное, которое краснеет или при определенных обстоятельствах должно краснеть.» — Марк Твен

 «Бачевский мертв. Я убил его. Не Манипулятор. Я. В его собственном кабинете, в его позолоченной клетке, пахнущей дорогим табаком и страхом.

 Это был не акт мести. Это была... санитарная обработка. Он был жирным, трусливым и алчным паразитом, присосавшимся к трупу империи. Он болтал о налогах и продовольственных пайках, сидя в своем кресле, обитом кожей, которую он, несомненно, содрал с чьей-то спины. Его смерть была проста, быстра и практична. Клинок в горло — эффективно, без лишнего шума.

 Но главное не это. Главное — то, что я нашел у него. Карта. Не та жалкая схема, что висит в Ратуше, а нечто настоящее. Карта мира.

 Оказывается, Лимбо — не центр вселенной. Мы не последние выжившие, не избранные, не светоч во тьме. Мы — лишь Первый Сектор. Один из пяти.»

* * *

 Спустя неделю особняк Элиашей погрузился в странную, зыбкую тишину, похожую на затишье после бури, которое вот-вот сменится новым ураганом. Воздух в спальне Артура был густым и спертым, пахнет травами, воском и прелой тоской. Лишь потрескивание поленьев в камине да мерное, навязчивое тиканье напольных часов нарушали гнетущее молчание, отмеряя секунды его выздоровления.

 Артур лежал в своей массивной кровати, утопая в грубых шерстяных одеялах, которые, казалось, не согревали, а лишь давили своей тяжестью. Он был бледен, как полотно на его мольберте, а под глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал все эти дни, а вновь и вновь бродил по тем самым костяным полям, чувствуя под ногами предательский хруст. В руках он сжимал тяжелую фарфоровую кружку с дымящимся чаем — не любимый бурбон, а какой-то горький, вяжущий травяной отвар, который заставил пить его Серафим. «Для очищения крови», — бубнил тот, и Артур покорно пил, хотя пар обжигал губы, а вкус напоминал пепел. Но он почти не чувствовал боли — лишь всепроникающую пустоту, леденящую душу и тело.

 Дверь скрипнула, нарушив тягостное спокойствие. В проеме, окутанная полумраком коридора, возникла Кира. Она стояла, не решаясь войти полностью, ее фигура в простом темном платье казалась хрупкой и потерянной.
— Как самочувствие? — ее голос прозвучал тише обычного, без привычной колючей брони, почти робко.

 Артур медленно, будто через силу, перевел на нее взгляд. Глаза его были по-прежнему пустыми, бездонными, но в них уже не читалось шока — лишь глубокая, всепоглощающая усталость, просевшая в самые кости.
— Жить буду, — прохрипел он, и голос его скрипел, как ржавая дверь в заброшенном склепе.

 Жить. Какое ироничное слово теперь.

 Кира молча кивнула, сделав неуверенный шаг в комнату. Она переминалась с ноги на ногу, ее пальцы нервно теребили край платья.
— Серафим... — начала она, запинаясь. — Серафим собирает людей. В его баре. Они... они готовы. Готовы восстать. Говорят, хватит.

 В голове Артура, словно сквозь густой, наркотический туман, пронеслись два слова. Восстание. Революция. Он мысленно повертел их, как отполированные камни, ощущая их вес и смысл.

 Восстание — это когда рабы в ярости бьются о стены своей клетки, пока не истекут кровью. Революция... Революция сметает сам зоопарк, до основания, вместе с клетками, смотрителями и зрителями. Какое из этих слов подходит для тех, кто будет сражаться на костях своих предков?
— Доверять им можно? — голос его все еще был хриплым, но в нем появилась знакомая металлическая нотка, слабый отзвук былой твердости.

— Они ненавидят императора. До зубного скрежета. Голодные, злые, обозленные до предела. Готовы склонить головы перед тем, кто даст им шанс снести все это к чертям. — Кира пожала плечами, ее взгляд ускользнул в сторону. — Перед тобой. Они видят в тебе... избавителя. Палача.

 Склонить головы. Новый король на старом костяном троне. Великолепная шутка.

 Артур отпил глоток чая, сморщился от едкой горечи, разъедающей язык.
— Массовка готова. Но для спектакля нужен главный злодей. И его приспешники. — Он поставил кружку на прикроватный столик с глухим, окончательным стуком. — Для начала нужно найти Мартина Новака. Его финансы — последняя жила императора. Без него у Амадея не останется ни копейки. Ни одной верной шпаги, которую можно купить. Нужно выкорчевать поддержку под самым корнем. Оставить его в полной изоляции.

 Кира кивнула, ее глаза загорелись знакомым холодным огнем — огнем конкретной, осязаемой цели. В ее позе появилась уверенность.
— Я найду его. Он не уйдет.

 В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и в щели просунулась светлая голова Даниэля. Он вошел на цыпочках, его большой, кристально чистый, но пустой взгляд уставился на Артура.
— Братец, как ты? — спросил он своим тонким, безэмоциональным голоском, который всегда резал слух своей прямой, детской простотой.

 Артур посмотрел на него, и на мгновение что-то дрогнуло в его ледяном, непробиваемом взгляде.

 Он ходит по тем же улицам. Играет на той же земле. Дышит этим воздухом.
— Все нормально, — сказал Артур, и его голос неожиданно смягчился, стал почти отеческим. — Скоро все изменится. Ты заживешь куда лучше, чем сейчас. Обещаю.

 Даниэль улыбнулся — короткой, чистой, ничего не знающей улыбкой, — развернулся и так же бесшумно выскользнул из комнаты, оставив за собой легкий запах воска и чистого белья.

 Артур перевел взгляд обратно на Киру. Его лицо снова стало серьезным, закрытым.
— И ты тоже. Заживешь куда лучше, чем сейчас, сестра. Будешь свободной. Настоящей.

 Кира замерла. Она смотрела на него, и в ее глазах читалось растущее непонимание, смешанное с тревогой.
— А ты? — тихо, почти шепотом, спросила она. — Сам не хочешь будто жить? Выглядишь так, словно готовишься к отходу в мир иной, а не к войне. Как будто... составляешь завещание.

 Артур хрипло хмыкнул, и звук этот был похож на предсмертный хрип, сорвавшийся с пересохших губ.
— Я уже давно не стремлюсь к жизни как к цели. Если рядом смерть, то я не против на нее посмотреть. Изучить ее. Понять. Хотя, — он усмехнулся, и в усмешке этой была бездна горькой иронии, — я даже посмотрю на нее первее, чем она на меня. В упор.

 Кира смотрела на него с нарастающей тревогой, ее собственные шрамы, скрытые под рукавами, будто жгли ее и так белоснежную и чувствительную кожу. В ее взгляде была неподдельная боль — не за себя, а за него.
— Ты не хочешь жить? — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Совсем?

 Артур глубоко вздохнул, откинувшись на подушки, уставившись в потолок, словно в его трещинах и пятнах были написаны все ответы на главные вопросы мироздания.
— Если переводить на человеческий, то да. Для меня нет никаких иных интересных моментов, кроме нынешней ситуации. Я видел... фундамент этого мира, Кира. — Он закрыл глаза, словно перед ним вновь встала та кошмарная картина. — После этого не хочется строить на нем новые стены, украшать их фресками и вешать на них свои портреты. Но я уверен, что вы будете жить счастливо, когда все это закончится. Я готов умереть за это. Без сожалений. Но пусть вы будете жить. По-настоящему.

 В его словах не было пафоса, героики или позы. Лишь холодная, исчерпывающая, выстраданная правда. Она висела в воздухе между ними, тяжелая, неоспоримая и пугающая.

 Кира открыла рот, чтобы что-то сказать, возразить, найти хоть какую-то нить надежды, но в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. В комнату, впуская с собой порыв холодного, влажного воздуха, вошел Серафим. От него пахло дождем, влажной шерстью плаща и свежими, резкими новостями. Его лицо было напряженным, собранным.

— Есть новости по Новаку, — бросил он коротко, снимая с плеч мокрый, темный плащ и развешивая его у камина.

 Артур мгновенно преобразился. С него как будто слетела вся апатия, вся расслабленность, вся усталость. Он вскочил на ноги, одним движением сбросив одеяло, забыв про слабость и болезнь. Глаза его загорелись прежним острым, хищным, до боли знакомым блеском.
— Где он? — выдохнул он, и в его позе читалась готовность ринуться в бой немедленно.

 Серафим поднял руку, успокаивающе, как опытный дрессировщик дикого зверя.
— Не торопись. Не спугнем дичь. Его точное местоположение мне неизвестно. Пока что. — Он многозначительно посмотрел на Артура, и в его взгляде читалась тень уважения к скрытности противника. — Известно только, что он здесь. В нашем городе. Залег на дно. Прячется, как старая, трусливая крыса в самой грязной канализационной трубе.

 Артур замер, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто уже ощущая вес оружия.

 Да я и так это знал, бля…
— Информатор? Кто? — выдохнул он, мысленно перебирая всех возможных предателей в ближайшем окружении Новака, всех, кого можно купить, запугать или сломать.

 Серафим усмехнулся, коротко и беззвучно, уголки его глаз собрались в лучики морщин.
— Гражданские. Простые люди. Ткачи, мусорщики, торговцы с окраин. Те самые, которые уже давно точат ножи на императора. Они шепчутся по углам. Видели его людей, узнали штандарты, запомнили лица. Слухи ползут, быстрее любой официальной почты. Как тараканы по стенам после наступления темноты. Он здесь. — Серафим выдержал паузу, давая словам достичь цели. — И мы его выкурим. Оттуда, где бы он ни засел.

* * *

 Тронный зал дворца Амадея был пустым и холодным, как склеп. Высокие арочные своды терялись в полумраке, а единственный источник света — чадящие факелы в железных обручах — отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, словно призраки прежних правителей не могли найти покой. Сам Амадей восседал на своем массивном дубовом троне, покрытом темной, почти черной резьбой. Он не сидел — он возлежал, откинувшись на спинку, его пальцы с длинными, бледными ногтями лениво барабанили по золоченому подлокотнику. Его взгляд был устремлен в пустоту, но не рассеян — он был сосредоточен на каких-то внутренних, мрачных расчетах.

 Рядом, подобострастно согнувшись в почтительном полупоклоне, стоял Ярослав. Он ловил каждое движение отца, каждую перемену в его настроении, всем своим видом напоминая тренированного пса, ждущего команды или брошенного куска.

 Тишину, давившую на уши, внезапно разорвал грохот распахнувшихся тяжелых дубовых дверей. В зал, громко и неуклюже стуча сапогами по отполированным до зеркального блеска каменным плитам, вбежал стражник. Его лицо было землистым, униформа мятая, а дыхание — сбитым и хриплым. Он поскользнулся на идеально гладком паркете, едва удержав равновесие, и рухнул на одно колено перед троном, склонив голову.

— Ваше величество! Простите за вторжение! — выпалил он, запыхавшись и отчаянно пытаясь отдать честь дрожащей рукой. — Экстренные новости!

 Амадей медленно, будто через силу, перевел на него свой тяжелый, всевидящий взгляд. В его глазах читалась не тревога, а легкое раздражение, как у человека, которого отвлекли от важного размышления.
— Что стряслось? — его голос прозвучал низко и глухо, эхом раскатившись под сводами зала и затихнув в темных углах. — Говори. И постарайся не развести тут ненужную драму.

— Виктор Бачевский... мэр Зиты... — стражник сглотнул комок в горле, его глаза бегали по сторонам, не в силах встретиться со взглядом императора. — Мертв. Убит. Найден в своем доме.

 Ярослав вздрогнул, выпрямился. Его глаза расширились от изумления и неподдельного страха. Амадей же лишь едва заметно приподнял бровь, его пальцы замерли на подлокотнике.

— И? — протянул он, явно давая понять, что смерть очередного мэра — не повод для паники.

— Его... его убил Манипулятор, ваше величество! — стражник выдохнул, произнеся это имя с суеверным ужасом.

 Тело Ярослава напряглось. Он посмотрел на отца, ожидая его реакции.

— Доказательства? — голос Амадея оставался ледяным и спокойным.

— Рядом с трупом... — стражник сделал драматическую паузу, опустив голос до шепота, — на стене была отметка. Выведена... выведена, кажется, его же кровью. Буква «М». Большая и четкая.

 В гнетущей тишине зала прозвучал низкий, раскатистый, неестественный смех. Амадей откинул голову и засмеялся — невесело, безрадостно, но с неподдельным, почти животным удовольствием. Звук был похож на скрежет камней.
— Видишь, Ярослав? — обратился он к сыну, все еще давясь смехом. — Наши добрые подданные начали убивать наших с тобой союзников. Наших верных... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала ядовитая, циничная насмешка, — друзей. Скоро, глядишь, и до нас доберутся.

 Ярослав, все еще находясь под впечатлением от новости, нахмурился. В его голове бушевала буря.
— Но ведь его убил Манипулятор, отец! — воскликнул он. — Значит, его кто-то заказал! Кто-то, у кого есть доступ к Правилам! Кто-то из своих? Из приближенных? Может, кто-то из мэров таким образом хочет устранить конкурента?

 Амадей медленно покачал головой, и на его тонких, бледных губах играла снисходительная, полная превосходства улыбка.
— Никакого Манипулятора нет, глупец, — произнес он мягко, как будто объясняя что-то ребенку.

 Ярослав замер, будто его окатили ледяной водой. Он смотрел на отца, не веря своим ушам.
— Как... нет? — прошептал он. — Но Правила... Метка... Его все знают! Его боятся! Его имя шепотом передают в тавернах, им пугают непослушных детей!

— Правила Манипулятора — это сказка, — холодно, отчеканивая каждое слово, произнес Амадей. — Сказка, которую я частично сочинил в один скучный вечер. И я же написал в ней, что он оставляет эту дурацкую метку. Для красоты. Для создания мифа. Для того, чтобы у страха были глаза и узнаваемый почерк. — Он насмешливо скосил глаза на сына, наслаждаясь его потрясением. — Настоящий убийца, настоящий профессионал, каким был мой наемник, выполнявший такие поручения, не оставляет следов. Он растворяется в тенях, как дым. Метки, театральные жесты — это для толпы. Для таких, как ты. Чтобы вы верили в монстра под кроватью. У него всего четыре правила. И то последнее какое-то дерьмовое. Пятое правило — мое.

 Ярослав отшатнулся, будто от удара. Шок на его лице медленно сменялся жгучим, почти детским восхищением, смешанным с завистью. Он смотрел на отца не как на правителя, а как на злого, всемогущего демона, который одним росчерком пера создает и рушит реальности, играя людьми, как пешками.
— Ты... ты придумал правило? — прошептал он, и в его голосе звучал почти религиозный трепет.

— Это было необходимо, — Амадей пожал плечами, как будто речь шла о самой незначительной из его многочисленных афер. — Это был удобный инструмент. Страх, не имеющий конкретного лица, куда эффективнее простого убийцы. Но теперь, — его улыбка исчезла, сменившись задумчивой, колючей гримасой, — похоже, появился подражатель. Глупец, который решил поиграть в легенду. Примерить маску. — Он замолчал, в его глазах мелькали быстрые, как молнии, мысли. — Вот только зачем ему убивать мэра? Какую именно цель он преследует? Устранить Бачевского? Или... бросить вызов мне, подделав почерк моего же монстра? Моего королевского убийцы.

 Ярослав беспомощно покачал головой и пожал плечами. Заговоры, интриги и многослойные обманы всегда были вне сферы его ограниченного понимания. Он видел мир прямо: враг — друг, удар — ответ.

 Амадей злобно, тихо рассмеялся, и в его смехе слышался скрежет камня по камню, сухой и беспощадный.
— Да и хрен с ним, с Бачевским. Один хер он мне не сдался. Жирный, алчный трус. Как, впрочем, и все остальные мэры. От них одни проблемы, нытье и бесконечные просьбы о деньгах. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой, надоевшей мухи. — Теперь хоть одной проблема меньше. Спасибо нашему... таинственному подражателю. Интересно, кто он этот умник?

 Он снова откинулся на трон, его взгляд снова стал отсутствовать, устремленным в невидимую точку где-то вдали, но теперь в нем читалось не скука, а холодное, острое, расчетливое любопытство старого хищника, учуявшего в своем лесу нового, незнакомого зверя, осмелившегося оставить след на его территории. Игра внезапно стала сложнее. А значит — интереснее.

* * *

 Бар «У Серафима» был не просто полон. Он был набит битком, как бочка с дешевой селедкой. Воздух, обычно пропитанный запахом перегара и влажного дерева, сегодня был густым и тяжелым от запаха немытых тел, пота, сдержанного страха и злой, копившейся годами надежды. Люди стояли плечом к плечу, спина к спине — худые, изможденные тенями в глубоко провалившихся глазницах, с руками, искривленными непосильным трудом, в рваной, пропотевшей одежде. Они не шумели. Гул их голосов был низким, похожим на отдаленный гром перед бурей. Это были не бунтари, не пламенные революционеры. Это были загнанные в угол звери, готовые в отчаянии рвать тех, кто их загнал.

 Серафим, опираясь о стойку, смотрел на это море изможденных лиц. В его мозолистой руке был зажат потрепанный, засаленный листок — список.

 Всего тысяча человек, — промелькнуло у него в голове с горькой, железной усмешкой. — Тысяча отощавших, злых призраков против всей императорской гвардии, против машин подавления, против самого Амадея. Капля в море. Но и одна капля яда, попав в нужное место, может убить гиганта.

 Кира, прислонившись спиной к массивной дубовой двери, с глухим, окончательным стуком задвинула тяжелый железный засов. Звук прокатился по бару, как похоронный колокол. Все разговоры разом смолкли. Сотни глаз, полных тревоги, надежды и недоверия, устремились на Серафима.

 Он откашлялся, прочищая горло, и его хриплый, пропитанный годами алкоголя и пыли голос, разорвал тишину.
— Итак, — начал он, откладывая список с таким видом, будто это была бухгалтерская книга. — Наша революция... она состоится. Это не вопрос. Но не сегодня. Не сейчас. Сперва нужно выбить почву из-под ног у императора. Оставить его без поддержки. Без денег. Без тех крыс, что держат его прогнивший трон.

 Он обвел взглядом собравшихся, встречая настороженные, испытующие взгляды. Он видел в них страх. Им нужна была не правда, им нужна была уверенность.
— Ищите человека по имени Мартин Новак. Банкир. Мэр. Правая рука Амадея. Один из его золотых мешков. Узнайте, где он прячется, как трус. И сообщите мне. Только мне. — Серафим сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Сами не трогайте. Не лезьте под руку. Это не ваша задача. Понятно?

 В толпе зашептались. Слова были неясными, но тон — гулким, полным сомнения. И вдруг один голос, резкий и вызывающий, как удар кнута, перекрыл гул:
— То есть какой-то таинственный «кто-то» уже убивает всех мэров, а мы этого человека даже в лицо не знаем? — Это был коренастый мужчина с лицом, обветренным всеми ветрами Лимбо, его кулаки были сжаты в бессильной ярости. — Да мы даже не знаем, что другие города, черт возьми, существуют! Может, ты лжешь нам, бармен? Может, ты просто хочешь собрать всех бунтарей в одну кучу, а потом сдать нас всех императорской страже? Получить свои сребреники и пат на новую бочку вина?

 Шепот в толпе превратился в громкий, тревожный ропот. Искра недоверия вспыхнула и поползла по людям, угрожая превратиться в пожар. Серафим ощутил холодок у основания черепа. Он открыл рот, чтобы найти нужные слова, чтобы усмирить этот нарастающий вал, но...

— Не «кто-то»! — раздался злобный, режущий, как битое стекло, голос из самого темного угла за стойкой. — А я!

 Все замерли. Из-за бочек с самогоном, из глубокой тени, поднялась высокая, худая фигура. Артур. Он встал во весь рост, его лицо, бледное и осунувшееся после болезни, сейчас искажала нечеловеческая, холодная ярость. Он отшвырнул пустую кружку из-под бурбона, та с оглушительным грохотом покатилась по полу, заставляя ближайших людей вздрогнуть.

 Прости, Серафим. Заплачу.

 На него уставились сотни пар глаз — изумленных, испуганных, неверующих. Он был призраком, мифом, внезапно воплотившимся в плоть.
— Меня зовут Артур Элиаш, — его голос гремел без всякого усилия, заполняя собой каждую щель в баре, вдалбливаясь в сознание. — Сын Амадея Элиаша — вашего императора. Вашего тюремщика. Вашего палача. Тирана, который морит вас голодом и заставляет лизать сапоги его стражникам!

 В баре повисла гробовая, абсолютная тишина. Было слышно, как трещат поленья в камине и как кто-то сглатывает ком в горле.
— Я — тот, кто стоит за всем этим! — продолжал Артур, его слова падали, как удары кувалды, дробящие камень. — Я — главный зачинщик этой революции! И я убираю все возможные препятствия на нашем с вами пути к свободе! Да, это я убил Томаса Дадлеза! Это я прикончил Виктора Бачевского! И это именно я заставил Луизу Равскую задохнуться под десятками мужчин! Ради вас! Ради того, чтобы вы, наконец, смогли вздохнуть полной грудью! Чтобы ваши дети не дохли с голоду в этих вонючих, крысиных норах, которые вы называете домами!

 Он прошелся взглядом по ошеломленной толпе, и в его глазах горел огонь фанатичной, безграничной уверенности, смешанной с презрением.
— И да, это я отдаю вам всем приказы! А Серафим — мой голос, моя правая рука, когда меня нет! Он делает то, что я говорю!

 Он сделал резкий шаг вперед, и люди невольно отпрянули, расступаясь перед ним, как перед разъяренным хищником.
— А теперь слушайте сюда, и запомните раз и навсегда! — его голос сорвался на низкий, опасный шепот, от которого кровь стыла в жилах. — Найдите Мартина Новака! Найдите и скажите мне, где он! Не вам, ублюдки, его судить! Не вам решать, когда ему умирать! Ваша жалкая задача — найти его! А дальше... — он усмехнулся, и в этой усмешке было нечто леденящее душу, нечеловеческое, — я со всем разберусь. Лично. Я сделаю это так, что об этом будут шептаться в каждом углу этого города еще сто лет.

 Он обвел толпу взглядом, впиваясь в каждого, словно сверля им мозги.
— Теперь вы поняли?! — это прозвучало не как вопрос, а как ультиматум. Как приговор, не терпящий обжалования.

 В баре несколько секунд царила абсолютная, давящая тишина. Люди переваривали услышанное. Сын императора. Убийца мэров. Их призрачный лидер. Это было чудовищно, невероятно, опасно до сумасшествия. Но в его словах, в его голосе, в его безумной, гипнотической ярости была та самая сила, та самая абсолютная уверенность, которых им так не хватало. Он не просил — он требовал. Он не вел — он владел.

 И первый человек — тот самый, что задавал вопрос, — медленно, почти машинально, кивнул, его сжатые кулаки разжались. Потом другой. И еще один. И вот уже вся толпа, еще минуту назад готовая растерзать Серафима, стояла в молчаливом, потрясенном, почти религиозном согласии. Они нашли не просто зачинщика. Они нашли своего принца тьмы, своего мессию-разрушителя, который вел их против короля-отца. И они были готовы идти за ним в самый ад.

* * *

 Кабинет Амадея в ипсилонском дворце был меньше, чем в Лимбо, но оттого казался еще более душным и насыщенным параноидальной энергией. Воздух был густым, пропитанным запахом старого пергамента, дорогого воска и чего-то лекарственного, сладковатого — запахом страха и угасания. Амадей стоял у карты Первого Сектора, приколоченной к стене, но его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя, в лабиринты собственных подозрений.

 Он медленно повернулся. Его движения были резкими, порывистыми, будто внутри него лопались невидимые нити, удерживающие его в равновесии. Взгляд, лихорадочный и остекленевший, упал на одного из стражников, замерших у дверей. Этот был не из ипсилонских — его форма, хоть и потрепанная, была знакомого, лимбийского покроя. Чужая овца в новом стаде.

— Ты, — голос Амадея прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Он сделал несколько шагов к стражнику, его тень накрыла молодого человека. — Откуда ты? Из Лимбо?

 Стражник, стараясь не выказывать страха, кивнул, уставившись в пряжку на поясе императора.
— Так точно, ваше величество. Переведен сюда две недели назад.

— Хм, — Амадей издал короткий, недовольный звук. Он кружил вокруг стражника, как ястреб вокруг добычи. — Знаешь улицы? Переулки? Там сейчас... неспокойно. Я это чувствую. Как шепот за спиной.

 Он резко остановился прямо перед ним, так близко, что стражник почувствовал на своем лице его прерывистое, горячее дыхание, пахнущее крепким чаем и чем-то горьким.
— Мне нужны глаза там. Не официальные донесения. Они врут. Все врут. — Его пальцы вцепились в рукав стражника, судорожно сжав ткань. — Ты должен съездить в Лимбо.

 Стражник замер, пытаясь осознать приказ. Поехать назад? Сейчас? Одному?
— Ваше величество? Но... протокол... мои обязанности здесь...

— К черту протокол! — голос Амадея сорвался на визгливую нотку, и он тут же взял себя в руки, но его глаза горели нездоровым блеском. — Ты поедешь. Тихо. Без лишнего шума. Побудь там. Послушай, о чем говорят в тавернах. На рынках. Посмотри, не стало ли больше императорских штандартов на стенах... или, наоборот, меньше. — Он притянул стражника еще ближе, его шепот стал ядовитым, шипящим. — Мне нужна правда. Чистая, неразбавленная правда. Понял? Не то, что хотят, чтобы я услышал.

 Стражник, бледный, с каплями пота на висках, мог только кивнуть. Мысли путались. Это была честь? Проверка? Ловушка?

 Амадей отступил на шаг, его взгляд вдруг стал пустым и отрешенным, будто он уже забыл о существовании этого человека.
— Иди, — бросил он, махнув рукой в сторону двери, уже поворачиваясь к своей карте. — И чтобы никто не знал. Никто. Иначе... — Он не закончил фразу, но ее окончание повисло в воздухе, тяжелое и невысказанное.

 Стражник, неловко козырнув, почти побежал к выходу, его сапоги гулко отдавались в пустом коридоре. Амадей же остался стоять у карты, водя пальцем по контуру Лимбо, бормоча что-то себе под нос о предателях, тенях и том, что стены имеют уши даже за сотни километров. Он послал человека в ад, даже не запомнив его имени. Просто еще один винтик в машине его паранойи.

* * *

 Тишина в баре после слов Артура была оглушительной. Она длилась несколько секунд — напряженных, густых, как смола. Люди переваривали услышанное. Сын императора. Убийца. Их лидер. Безумие смешивалось с облегчением: наконец-то появился тот, кто не боится, кто действует, кто взял на себя страшную ответственность.

 И тогда из глубин толпы, с самого заднего ряда, где теснились самые отчаянные и озлобленные, донесся первый крик. Он был хриплым, прорывающимся сквозь сдавленные эмоции:
— Да здравствует... Сэр Артур!

 Эхо этого крика замерло под низкими потолками. Но ненадолго. Его подхватил другой голос, громче, увереннее:
— Да здравствует Лорд Артур!

 И вот уже десятки, сотни глоток выкрикивали это имя, сплетаясь в единый, оглушительный рев. Кулаки вздымались вверх, сбивая пыль с балок.
— ЛОРД АРТУР ЭЛИАШ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛОРД АРТУР!

 Это уже был не просто ропот одобрения. Это было клятвоприношение. Ритуал признания. Они не просто соглашались с ним — они обожествляли его. Они давали ему титул, которого у него не было, наделяя его властью, которая рождалась не из указов, а из их собственной ярости и отчаяния.

 Лорд Артур Элиаш… А мне нравится.

 Артур стоял неподвижно, в самом эпицентре этого людского шторма. Его лицо оставалось каменным, непроницаемым, но в глубине его холодных глаз вспыхнула и погасила себя крошечная искра — не тепла, а торжества.

 Вот так. Вот именно так. Они не просто слушают. Они кричат мое имя. Они отдают мне себя.

 Он медленно поднял руку. И постепенно, не сразу, крики стали стихать, превращаясь в сдержанный, полный ожидания гул. Все взгляды были прикованы к его поднятой руке.

— Вы знаете, что делать, — произнес он, и его голос, тихий после общего рева, прозвучал с металлической четкостью, врезаясь в сознание каждого. — Найдите Новака. И принесите его местонахождение мне. Теперь... идите.

 Это был не просьба. Это было приказание нового лорда. И толпа, еще минуту назад бушевавшая, послушно, почти благоговейно, начала расходиться, растворяясь в темных переулках Лимбо, унося с собой новое имя и новую клятву.

* * *

Несколько лет назад

 Библиотека особняка Элиашей погрузилась в привычную, гнетущую тишину. Воздух здесь был густым и спертым, пропитанным запахом старой пыли, дорогого воска и вечного холода, исходящего от каменных стен. Лишь потрескивание поленьев в огромном камине да мерное тиканье напольных часов, отсчитывающих секунды до неизвестного финала, нарушали безмолвие.

 За массивным дубовым столом, под светом единственной масляной лампы, отбрасывающей гигантские, пляшущие тени, сидели братья. Между ними лежала шахматная доска из темного, отполированного до зеркального блеска эбенового дерева. Фигуры — из слоновой кости и матового черного стекла — стояли в идеальном порядке, как солдаты перед решающей битвой.

 Артур откинулся в своем кресле, его поза была расслабленной, почти небрежной. Пальцы с длинными, тонкими фалангами были сложены домиком перед грудью. Его взгляд, холодный и отстраненный, скользил по доске, но, казалось, видел не ее, а какие-то далекие, недоступные другим горизонты.

 Ярослав сидел напротив, напряженный, как струна. Его плечи были подняты, пальцы сжимали и разжимались. Он всем своим видом напоминал хищника, готовящегося к прыжку, но в его глазах читалась не уверенность, а лихорадочное, нервическое ожидание.

 Партия началась с классических, учебных ходов. Но уже через несколько минут Артур нарушил привычный ритм. Его рука, медленная и точная, потянулась не к пешке и не к слону. Он передвинул коня. И затем — снова коня. И еще раз. Он методично, почти монотонно, гнал одну и ту же фигуру по доске, заставляя ее совершать немыслимые зигзаги, уводя в самую глубь вражеской территории.

 Ярослав следил за этим с нарастающим раздражением. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, выбивая суматошную дробь.
— Что ты делаешь? — наконец не выдержал он, и его голос, обычно густой и уверенный, сорвался на высокий, раздраженный фальцет. — Это же чистейший идиотизм! Если ты будешь ходить только одной фигурой, ты проиграешь! Ошибешься неминуемо! Ты же сам меня учил, что сила — в комбинации, в гармонии всех фигур! Ты что, совсем рехнулся?

 Артур не ответил. Не поднял на него глаз. Казалось, он не слышит его вовсе. Его взгляд был прикован к одинокому коню, затерявшемуся среди вражеских пешек. Но вдруг его стратегия резко переменилась. Словно сбросив маску, его рука резко рванулась к ферзю — самой мощной, самой грозной фигуре. Он начал водить им по доске с театральным, почти вызывающим размахом, подставляя под очевидные удары, жертвуя пешками, будто играя в поддавки.

 Ярослав замер, а затем его лицо озарилось торжествующим, злорадным пониманием. Он смахивает ладонью с доски мешающую пешку — жестоко, небрежно — и с силой, от которой древесина трещит, передвигает свою ладью.
— ШАХ! — объявляет он, и в его голосе — ликующий, немой крик победы. Он откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. — Вот видишь!? Я же предупреждал! Ты ослеп, думая только об одной фигуре! Ты совершил глупейшую, позорнейшую ошибку! Тебе конец!

 Уголок рта Артура дрогнул в едва заметной, холодной усмешке. Он все еще не смотрит на угрожающую ладью. Не смотрит на своего короля, прижатого к краю доски. Его взгляд, острый и ясный, прикован к тому самому, одинокому коню, затерянному, казалось бы, на периферии битвы. Его рука, медленная и невероятно точная, вновь тянется к нему.

— Твой ход, — нетерпеливо, с издевкой бросает Ярослав. — Спасай короля. Хотя уже поздно. Сдавайся. Признай свое поражение.

 Артур передвигает коня. Фигура совершает немыслимый, причудливый, абсолютно гениальный зигзаг, вставая на клетку, которую, казалось бы, никто не атаковал и не защищал. Звук кости о дерево звучит оглушительно громко в тишине библиотеки.

 Ярослав замирает с открытым ртом. Его торжествующая улыбка медленно сползает с лица, сменяясь гримасой полного, абсолютного непонимания. Его взгляд мечется по доске, выискивая подвох, обман, ошибку. И вдруг он видит. Видит, что его собственный король, еще секунду назад находившийся в полной, абсолютной безопасности, теперь под абсолютным, неотразимым, идеальным ударом. Конь Артура нанес мат. Тихий, изящный, смертельный.

 Проходит несколько секунд оглушительной тишины. Затем Ярослав срывается с места. Его стул с грохотом падает на пол.
— НЕ... НЕ ПО ПРАВИЛАМ! — вырывается у него хриплый, яростный, почти животный крик. Его лицо багровеет, жилы на шее набухают. — Так не ходят! Это... это нечестно! Это против всех правил! Ты сжульничал!

 Артур наконец поднимает на него взгляд. В его глазах — не торжество победителя, а холодная, безразличная, всевидящая насмешка.
— Верно, — произносит он тихо, и его голос режет тишину, как лезвие. — Не по правилам. Нужно было показать тебе. Что я изначально сделал мат. И изначально победил. — Он откидывается на спинку кресла, принимая позу философа, изрекающего истину. — А что, скажи мне, может быть лучше, чем обмануть человека, который слепо, рабски верит в правила? Правила созданы для того, чтобы их нарушали те, кто достаточно умен, чтобы увидеть путь вокруг них.

 Он делает паузу, давая каждому слову врезаться в сознание брата, как нож в плоть.
— Когда другой ходит одной фигурой и думает лишь о себе, задумайся, что, возможно, в его руках сила, которая больше твоей. Сила не в фигурах, Ярослав. Не в удаче. И уж точно не в тупости оппонента. — Он смотрит прямо на него, и в его взгляде — бездна превосходства. — Она — в разуме. И в его постоянном развитии. Я просто умнее тебя. Всегда был. И всегда буду. Ты играешь в шахматы. А я играю в тебя.

 Ярослав смотрит на него, и в его взгляде — чистая, немытая, бессильная ярость. Его пальцы сжимаются в белые от напряжения кулаки, ногти впиваются в ладони до крови. Он скалится, как загнанный в угол зверь, готовый в отчаянии рвать зубами.
— Уебище ты, Артур, — выдает он сквозь стиснутые зубы, и это звучит не как оскорбление, а как последнее, жалкое признание собственного поражения. Выдох бессильной ненависти.

 Артур в ответ начинает улыбаться — медленно, нехорошо, исподлобья. Это не добрая улыбка. Это оскал хищника, который не просто победил, а получил от процесса глубочайшее, садистское удовольствие.
— Начинаем следующую партию? — его голос звучит мягко, почти ласково, и от этого становится еще страшнее, еще невыносимее.

 Ярослав, не говоря ни слова, с глухим стуком поднимает стул, с силой, грозящей разломать доску, расставляет фигуры. Его руки заметно дрожат. Игра продолжается. Но это уже давно не просто шахматы. Это война на уничтожение. И Артур только что доказал, что правил в ней не существует. Есть только воля и интеллект. И он намерен добить противника полностью.

* * *

Настоящее

 Ветер на вершине выл, как потерянная душа, завывая в расщелинах и обдувая ледяным дыханием спину Артура. Он стоял, вглядываясь в серый, бесконечный пейзаж, усеянный костями, которые белели в предрассветном сумраке, словно кости гигантского скелета, давно истлевшего под тонким слоем земли. Воздух был густым и тяжелым, пах озоном, влажной глиной и чем-то сладковато-кислым — невыразимым, но знакомым до тошноты запахом тления, въевшимся в саму почву.

 Не самая высокая. Слепая. Здесь есть и повыше. И там, наверное, видны уже совсем другие черты.

 От этой мысли стало муторно и холодно в животе, холоднее, чем от ледяных шквалов, рвавших его промокший плащ. Весь мир, который он знал, оказался бутафорией, картонными декорациями, наспех возведенными на костях.

 Он спрыгнул с лошади, его сапоги с хлюпающим звуком утонули в рыхлой, холодной земле, пропитанной дождем и чем-то еще. Подошел к тому месту, где кости лежали особенно густо, сплетаясь в жуткий, немой узор, и взял лопату, притороченную к седлу. Движения его были не яростными, а методичными, почти ритуальными, будто он проводил археологические раскопки в собственном аду. Лезвие вгрызалось в грунт с мягким, влажным, чавкающим звуком, обнажая все новые и новые слои истории, которые кто-то так старательно пытался скрыть.

 Вскоре железо наткнулось на что-то более твердое, но не на камень. Звук был глухим, упругим. Артур наклонился, отбросил лопату в сторону и начал очищать землю руками, не чувствуя холода, не чувствуя острых камней, впивающихся в ладони. Из темноты, из густой, почти черной жижи показалось бледное, обезображенное лицо со впалыми глазницами. Потом второе. Третье. Он вытягивал их одного за другим — безмолвных, ужасных свидетелей.

 Откуда вы здесь? Кто вы такие? — пронеслось в его голове, но ответа не было.

 Ни на одном из них не было и клочка одежды. Кто-то их раздел догола, словно стерев последние следы личности, превратив в анонимный органический мусор. Или... или их свозили сюда уже такими, готовыми к утилизации, как отходы.

 Некоторые были в таком ужасном состоянии, что даже череп трудно было узнать. Один был раздроблен, словно его проломили молотом — зияла дыра, из которой торчали острые осколки кости. У другого — аккуратное, круглое пулевое отверстие во лбу, маленькое и почти идеальное. У третьего — несколько дыр, беспорядочно разбросанных по груди, словно в него стреляли раз за разом, уже по лежачему телу. Расстреляли. Как скот. На убой. Мысли были холодными и плоскими, как лезвие ножа.

 Артур вскочил на лошадь и пришпорил ее, поскакав к тому жалкому сетчатому забору, который должен был обозначать границу «их» мира. Он подскакал вплотную, вглядываясь вдаль, за преграду. Там расстилалось обычное поле, такое же серое и безжизненное, как и все вокруг, уходящее к таким же горам, но это были уже другие горы. Как будто они не усеяны костями.

 Почему? Почему люди так мечтают быть в закрытом пространстве, за забором, в клетке, а не быть свободными? Что за страх гонит их в эту каменную ловушку, заставляет цепляться за иллюзию безопасности, построенную на груде мертвецов?

 Слепая ярость, холодная и острая, подступила к горлу, сдавила виски. Он с силой, вложив в бросок всю накопившуюся ярость и отвращение, швырнул лопату в забор. Та с глухим, удовлетворяющим стуком пробила ржавую, хлипкую сетку — и застряла в ней, безвольно болтаясь, как насмешка над самой идеей защиты. Этот жалкий частокол не мог никого удержать. Он был символом. И символ этот был гнилым, трухлявым, как и все, на чем держалась их так называемая империя.

 Нет, я тебя здесь не оставлю. В лесу тебя выкину.

 Не оглядываясь, с чувством глубочайшего презрения, Артур развернул лошадь и поскакал обратно, в город, оставляя за спиной гору мертвецов и сломанный символ. Теперь каждый камень под копытами его коня казался ему надгробием, каждый дом — мавзолеем.

 Опять взятка. Опять побеспокоил стражу.

 Он свернул к городской библиотеке — некогда величественному зданию, оазису знаний в этом мире безумия, теперь больше похожему на разбомбленные руины. Массивные дубовые двери были выломаны с такой силой, что куски дерева торчали, как обломанные кости. Окна зияли пустыми, черными глазницами, из которых валил едкий, черный дым. Войдя внутрь, он увидел, что его худшие предположения оправдались.

 Здесь бушевал не спонтанный пожар, вызванный случайностью или молнией. Это было целенаправленное, методичное, тотальное уничтожение. Полы были усыпаны пеплом и обугленными обрывками страниц, которые хрустели под ногами, как осенние листья. От могучих дубовых полок остались лишь почерневшие, обгорелые ребра. Пахло гарью, расплавленным свинцом от типографских шрифтов и смертью — смертью знаний, памяти, мыслей.

 Цензура. Кто-то очень постарался. Выжечь все дотла. Оставить лишь удобные мифы.

 Тем не менее, горькая, кривая улыбка тронула его губы. Большинство самых ценных книг, те, что несли в себе семена правды, были сохранены. Им. Сперва матерью, прятавшей их за панелями в своей комнате, потом — им самим, переносившим их в потаенные тайники особняка. Никто в их семье, кроме него, не читал. Ярослав считал это занятием для слабаков и лузеров, отец — опасной крамолой, подрывающей устои. Лишь мать открыла ему этот мир. И этот мир, эти знания, спрятанные под половицами, стали его самым острым оружием.

 Он пробирался вглубь, через завалы обгоревшей мебели и осыпавшейся штукатурки, обходя тлеющие груды бумаги. И в самом сердце этого хаоса, в нише между двумя обвалившимися стеллажами, он увидел его.

 Человека. Он лежал на боку, прижимая к груди толстый, кожаный том, обхватив его так нежно, будто это было его дитя. Его одежда была изодрана и покрыта копотью, а на обложке книги, которую он так яростно обнимал, даже сквозь грязь и копоть можно было разглядеть вытисненный крест и слово: «Библия».

 Незнакомец кашлянул — глухо, раздирающе, с хриплым бульканьем в груди — и на его бледные, потрескавшиеся гузы брызнула алая, яркая, пугающе живая кровь.

 Артур, не колеблясь, достал из внутреннего кармана плаща плотную тканевую маску, пропитанную травами, и надел ее. Потом нашел в другом кармане относительно чистый, хоть и протертый до дыр, платок и, присев на корточки, приложил его ко рту умирающего.

 Тот заговорил, его голос был хриплым шепотом, полным невыразимого ужаса и покаяния, прорывающимся сквозь хрипы:
— Я... я согрешил. Велико мое падение. И меня скоро уже здесь не будет. Я отправлюсь... я отправлюсь в Ад. Туда, где горят такие, как я.

 Артур внимательно посмотрел на книгу, на ее старомодный, добротный переплет.
— Вы держите не ту «Библию», которую проповедует император, — тихо, но четко сказал он. — Та, что у него, в золотых окладах — подделка, переписанная под его безумие, оправдывающая любое его деяние. У вас... настоящая. Та, что была до войны. Та, в которой еще осталась хоть капля милосердия.

 Глаза умирающего расширились, в них вспыхнул слабый, удивленный огонек узнавания, пробивающийся сквозь пелену боли.
— Отец... — прошептал он, и в его голосе послышались слезы. — Мой отец был проповедником. Его убили... за клевету, сказали они. За то, что читал не из тех книг, что одобрены дворцом. — Он с силой, судорожно сжал том, его пальцы, покрытые ожогами и сажей, побелели в суставах. — Он успел отдать мне ее. Перед тем как они вломились... с факелами и...

— Как вы согрешили? — спросил Артур, его голос был ровным, без тени осуждения, лишь с холодным, клиническим любопытством.

— Убил, — последовал немедленный, исступленный, вырванный из самой глубины души ответ. — Убил человека. Стражника. Он... он приставал к моей дочери. Прямо на улице, у всех на виду... а все молчали. — Мужчина закрыл глаза, и по его грязным, исцарапанным щекам покатились слезы, смешиваясь с кровью и копотью. — Он это заслужил! Я не раскаиваюсь в этом! Но... но это грех. Величайший грех. Пролить кровь. Я обрек свою душу на вечные муки.

 Артур смотрел на него, и кусочки пазла с мерзким, железным щелчком складывались в душераздирающую картину. Кашель с кровью. Слабость. Лихорадочный блеск в глазах, который он видел и у других в последние дни.

 Чума. Она здесь. Она уже среди нас.

— Вы не виноваты ни в чем, — сказал Артур твердо, вкладывая в голос всю силу убеждения, на какую был способен. — Вы защищали свою семью. Есть грехи... есть поступки, которые можно и нужно совершать во благо. Ради других. Вас пропустят в Рай. Я уверен. Ваша дочь будет жить благодаря вам.

 Ложь далась ему легко, слишком легко. Она была нужна не ему, а этому бедняге, чтобы его последние мгновения не были наполнены ужасом перед вечным проклятием.

 Мужчина улыбнулся — слабой, детской, полной бесконечного облегчения улыбкой. Он закрыл глаза.
— Спасибо... — прошептал он, и его дыхание стало чуть ровнее. — Спасибо, сынок...

 Его тело содрогнулось в новом, страшном, хриплом приступе кашля, который, казалось, разорвет его изнутри. Кровь хлынула изо рта ручьем, заливая платок, его грудь, драгоценную книгу. Артур не отходил. Он сидел рядом на корточках, положив руку на его плечо, чувствуя, как бьется в лихорадке его истощенное тело, пока судорожные вздохи не стихли, не сменившись абсолютной, бездыханной, звенящей тишиной.

 Он просидел так еще несколько минут, глядя на пустые, уставшие глазницы смерти. Потом аккуратно, почти с нежностью, поднял окровавленную Библию, стер с обложки алые капли грубым платком и сунул ее за пояс, под плащ. Новое оружие. Новая, старая истина. И новая смерть, тихая и неотвратимая, уже поселившаяся в стенах этого проклятого города. Он вышел из библиотеки, и ему показалось, что от каждого угла, из-за каждой груды развалин на него смотрят пустые глазницы, и тихий шепот тысяч мертвых голосов доносится из-под земли, на которой он стоял.

* * *

 Серафим наблюдал, как последние из возбужденных, переполненных новой верой людей растворяются в темных переулках Лимбо. Тяжелая дубовая дверь бара с глухим стуком захлопнулась, отсекая внешний мир и оставляя внутри лишь густой, спертый воздух, пропахший потом, дешевым алкоголем и немой яростью.

 Он повернулся к Артуру. Тот все еще стоял на том же месте, словно вкопанный, его лицо было бледным и осунувшимся, но в глазах горел тот самый знакомый Серафиму ледяной огонь — смесь безумия, расчета и бездонной, всепоглощающей ненависти.

— Ну и нахуя ты это сделал? — хрипло спросил Серафим, с силой проводя рукой по лицу, смахивая невидимую пыль и усталость. — Объявить себя их лордом? Теперь они будут ждать от тебя чудес. Ждать, что ты лично поведешь их на штурм дворца с вилами и факелами. Ты думаешь, они будут тихо сидеть в своих норах и просто искать Новака? Они уже рвут поводья. Они почуяли кровь.

 Артур медленно перевел на него взгляд. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

— Именно этого я от них и жду. Им не нужен тактик или стратег. Им нужен символ. Знамя. Икона, в которую можно тыкать вилами и молиться одновременно. Лорд Артур. Звучит, да? — Он фыркнул, коротко и сухо. — Пусть рвут поводья. Пусть носятся по городу и ищут Новака, как стая голодных псов. Они поднимут такой шум, что трусливая крыса обязательно высунет нос из своей норы. А мы его прихлопнем.

— Они поднимут такой шум, что стража начнет их резать пачками! — парировал Серафим, его голос срывался на повышенные тона. Впервые за долгое время в нем прозвучала не просто усталость, а настоящая тревога. — Это же не солдаты, Артур! Это — мясо. Пушечное мясо. И они помрут первыми, даже не поняв, за что умирают!

— Все мы — мясо, Серафим, — голос Артура стал тише, но от этого лишь жестче. — Просто одни — свежее, другие — уже протухшее. Моя задача — направить это мясо в нужном направлении. Чтобы его гниение принесло хоть какую-то пользу. Они умрут на улицах? Возможно. Но их смерть станет отличным фоном для главного действия. Шумом, который заглушит мой шаг. — Он сделал паузу, его взгляд стал отстраненным, будто он уже видел эту кровавую картину. — А потом, когда все закончится, о них сложат песни. На костях героев удобнее строить новые мифы.

 Серафим молча смотрел на него, и в его груди похолодело. Он видел не юношу, мстящего за мать. Он видел архитектора апокалипсиса, холодного и безжалостного инженера человеческих душ, готового использовать всех и вся в качестве строительного материала для своей новой, ужасной реальности.

— Ты окончательно ебанулся, — тихо, беззлобно, констатировал он. — Ты играешь с огнем, которому нет имени.

— Огонь всегда безымянен, пока не спалит все дотла, — парировал Артур. — А потом ему придумывают красивое название и пишут о нем в учебниках истории. Я просто ускоряю процесс. — Он повернулся к выходу.

 Не дожидаясь ответа, он вышел из бара, растворившись в серой, предрассветной мгле Лимбо, оставив Серафима наедине с гулом пустого зала и тяжелым предчувствием неминуемой бойни.