Манипулятор

«Самый страшный враг, которого ты можешь встретить, всегда будешь ты сам.» — Фридрих Ницше

 «Новак мертв.

 Не просто убит. Уничтожен. Публично. Его кровь впиталась в щели деревянного настила на площади, смешалась с дешевым вином и объедками — идеальный финал для человека, который верил, что его положение защитит его от гнева тех, кого он презирал.

 Все прошло по плану. Дым, паника, меткий бросок ножа. Мои люди работали четко, как часы. Видел их глаза — не страх, а ярость. Ту самую, которую я в них вложил. Они набросились на стражу не как мятежники, а как мясники. Без кличей, без лишнего шума. Только хруст костей и хлюпающие звуки. Эффективно.

 Самое интересное началось после. Новак, эта жирная, дрожащая свинья, пытался купить свою жизнь. Предлагал деньги, сундуки, власть. А когда понял, что это не работает, завопил о „достойной смерти“. Хотел умереть аристократично, с бокалом вина. Смешно. Он так и не понял, что его „положение“ — это всего лишь миф, который все мы поддерживали. Я этот миф развеял. Одним движением клинка.

 Вывел на его щеке букву „М“. Манипулятор. Пусть запомнят. Пусть знают, чья это работа. Это не просто убийство. Это сообщение.

 А потом… потом был удар. Клинок застрял в жиру, пришлось приложить силу. Звук был противный, влажный. Крови было много. Неожиданно много. Она хлынула на меня, теплая и липкая. Я стоял там, на трибуне, весь в его крови, а толпа орала мое имя. „Манипулятор!“

 Они не благодарили. Они славили. Они увидели силу и потянулись к ней, как растения к свету. В их криках не было надежды. Была жажда крови. Та самая, что сидит в каждом из нас, глубоко под слоем цивилизации и страха.»

* * *

 Бар «У Серафима» гудел, как гигантский раненый зверь. Лампы, заправленные самодельным горючим, коптили черным дымом, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени, которые сливались в единое чудовище. Сегодня в этой вони витало нечто новое — электричество надежды, горьковатое, пьянящее и опасное.

 Люди, еще вчера сгорбленные под тяжестью собственной нищеты, теперь сидели с выпрямленными спинами. Их руки, привыкшие к бессилию, сжимали стаканы так, что костяшки белели. В глазах, обычно потухших и пустых, плескалась не просто радость, а жестокая, торжествующая ярость. Они видели кровь палача на эшафоте, слышали предсмертный хрип Новака. Они чувствовали, как трескается монолит власти, у которого они лизали сапоги всю свою жалкую жизнь. Они были пьяны не только от выпивки, которую Серафим выставлял задарма, но и от запаха крови и свободы.

 Артур стоял у стойки, опираясь на локоть, отгороженный от всеобщего безумия невидимой стеной холодного спокойствия. В его длинных пальцах, обтянутых черной кожей, был стакан с бурбоном — дорогим, выдержанным, припасенным для особых случаев. Он не пил, а лишь водил им по кругу, наблюдая, как золотистая жидкость оставляет жирные, медленные следы на потертом, липком от столетий грязи дереве. Он был центром этого стихийного бедствия, его неподвижным, всевидящим глазом. К нему тянулись взгляды — полные благодарности, обожания, почти религиозного трепета. Он был их мессией, явившимся не с миром, а с мечом.

 Смотрите на них. Всего несколько капель чужой крови, щепотка страха, брошенная в их собственные сердца, — и они уже готовы идти в огонь. Превратились в стаю голодных псов, которым показали мяса. Как легко ими управлять. Как жалко и… как невыразимо удобно.

 Он медленно поднял стакан. Движение было нерезким, почти ленивым, но его заметили. Гул стих почти мгновенно, сменившись напряженной, звенящей тишиной, которую нарушал лишь треск горящих в лампе фитилей. Все замерли, затаив дыхание, выжидающе. Десятки глаз уставились на него.

— Братья! Сестры! — голос Артура прозвучал негромко, но с той металлической властностью, что резала любой шум, достигая самого дальнего угла. Он не кричал. Он констатировал. — Теперь… у нас осталось не так много дел!

 Он обвел взглядом зал, встречаясь с десятками горящих глаз. Его взгляд скользнул по лицу коренастого кузнеца, который еще неделю назад плакал над телом забитой дочери, по лицу молодой женщины с пустыми глазами, продававшей себя за кусок хлеба, по лицу старика, просившего милостыню у стен Ратуши.

— Остался один человек. Один-единственный ублюдок, — он выдержал паузу, давая словам впитаться, — который десятилетия держал нас всех на короткой цепи, словно свору бродячих псов! Который травил нас, как крыс, и заставлял на коленях благодарить за каждую брошенную с его стола гнилую объедку! Который повесил мою мать в гостиной собственного дома! Который вышвырнул на улицу мою сестру, еще ребенком, лишь потому что она не годилась в наследницы его прогнившей империи!

 В толпе пронесся злой, одобрительный ропот. Имена отца и брата уже не были святотатством. Они были публичным приговором, который каждый здесь давно вынес про себя.

— Его время истекло! — Артур не повысил голос, но ударил кулаком по стойке. Удар был негромким, но таким твердым, что звякнули стаканы на полках за спиной Серафима. — И когда мы с ним разберемся… этот мир наконец-то станет нашим! Не ихним — прогнившим, лживым, пахнущим дорогими духами и трупным тленом! Нашим — честным, жестоким и пахнущим потом и кровью тех, кто его построил! Мы будем жить не так, как они нам позволяли, а так, как мы сами захотим! Мы будем пахать свою землю, строить свои дома из камня, который сами добыли, и рожать детей, которые не будут знать, что такое унизительный голод и животный страх перед стражником в блестящей каске!

 Его слова были не обещанием рая. Это была картина простого, желанного, сурового ада — ада, где они были хозяевами собственной судьбы, где боль и смерть были их личным выбором, а не милостью свыше. Это было то, что они могли понять. То, чего хотели на самом деле.

 Зал взорвался. Кто-то, молодой парень с перекошенным от ярости лицом, стрелял в закопченный потолок из самодельного пистолета. Двое пожилых мужчин, бывших солдат, обнимались и плакали, как дети. Женщина с искаженным лицом орала что-то нечленораздельное, выплескивая годами копившуюся боль. Артур стоял и смотрел на это варево из эмоций с холодным, почти клиническим интересом алхимика, наблюдающего за реакцией. Он поднял стакан, сделал вид, что отпивает большой глоток, и поставил его на стойку с тихим, но четким стуком. Его работа здесь была сделана.

 Он развернулся и пошел к выходу, не прощаясь, не оглядываясь, не кивая. Его темный плащ развевался, растворяясь в дверном проеме, как тень.

 За ним, оторвавшись от бочки с пивом, молча последовал Серафим. Он накинул на свои могучие плечи засаленный плащ и вышел в ночь, тяжело захлопнув за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, поставленная в конце кровавой главы. Гул празднования чужой, еще не свершившейся смерти остался за толстым деревом.

 Улица была пустынна и холодна. После духоты бара ночной воздух обжигал легкие ледяной, почти болезненной чистотой. Луна, худая и острая, как отточенное лезвие бритвы, висела в черном, беззвездном небе, отбрасывая длинные, уродливые тени от покосившихся домов. Где-то вдали слышался лай собак, но и он казался приглушенным, подавленным тяжестью ночи.

 Артур стоял, запрокинув голову, и смотрел на луну. Его лицо в лунном свете было бледным и вырезанным из мрамора — красивым, острым и абсолютно безжизненным.

 Серафим подошел, постоял молча, свертывая свою вонючую самокрутку из дешевого табака. Пламя спички на мгновение осветило его обветренное, усталое лицо. Он затянулся, и дым клубился в морозном воздухе, словно бесплотный призрак, не находящий себе места.

— Ну и представление, — хрипло проговорил он наконец, выдыхая струйку дыма. — Расписал им такую красоту, что аж прослезиться можно. Свобода, воля, свои дома рожать… Будто они после всего этого вообще что-то строить смогут.

 Артур не ответил, не шелохнулся.

— Ладно, с Новаком разобрались, — Серафим сделал еще одну затяжку. — С палачом — тоже. А что будет после? — Он повернулся к Артуру, его глаза сузились. — После того, как твой отец и Ярослав присоединятся к этому жирному ублюдку в аду? Кто встанет на трон? Ты?

 Артур медленно опустил голову, его взгляд скользнул по грязному, утоптанному снегу, по темным, слепым окнам, за которыми прятался страх и ожидание.

— Понятия не имею, — произнес он тихо, почти задумчиво. И в его голосе не было ни лукавства, ни скрытого умысла. Была простая, оглушающая своей откровенностью пустота. Как если бы он сказал, что не знает, что будет на ужин.

 Серафим фыркнул, с силой затушив окурок о обледеневший кирпич стены. Искры на мгновение осветили его презрительную гримасу.

— Великий план, блядь. Просто прекрасный. Весь город на уши поставил, кровь рекой полил, виселицы порубил, а дальше — «понятия не имею». Очень по-хозяйски. — Он шагнул ближе, и от него пахло перегаром и усталостью. — Может, зря все это? Может, легче было ничего не менять? Сидели бы тихо, в своем дерьме, да и ладно. Ты все делаешь для этого народа, говоришь. А сам не знаешь, что с ним делать, когда он станет свободным. Что ты им предложишь? Новые цепи? Только свои, вместо отцовских? Нового императора, только молодого и красивого?

 Вот он. Главный вопрос. Тот, на который у меня действительно нет ответа. Я видел цель — разрушить их мир, стереть с лица земли все, что построил отец. Я не строил свой. Я не знаю, как выглядит дом на пепелище. Я знаю только, как поджечь старый.

 Артур повернулся к Серафиму. Лунный свет упал на его лицо, и Серафим увидел в его глазах не ярость фанатика, не огонь революционера, а странную, ледяную, бездонную усталость. Усталость старого, умудренного опытом человека, который прошел через ад и не нашел в нем ничего, кроме холода.

— Если бы я ничего не сделал, — начал Артур, и его слова повисли в морозном воздухе, словно пар от дыхания, — они бы продолжали дохнуть как мухи. Жрать друг друга в темных переулках, чтобы выжить еще на один день. Рожать детей, обреченных на такую же жизнь, полную грязи, страха и безнадеги. Они бы сгнили заживо в этом дерьме, даже не попытавшись выбраться. Потому что им внушили, что это — норма. Что другого пути для них нет. Что они — рожденные ползать.

 Он сделал шаг к Серафиму, и его голос зазвучал жестче, в нем снова появилась та самая сталь, что резала уши.

— Они ничего не могли сделать сами! Потому что были разобщены, запуганы до потери воли и считали себя стадом, которому положено только блеять и покорно идти на бойню. Я не дал им мечты о светлом будущем. Я дал им врага. Я дал им разрешение ненавидеть. И я дал им знак, что за этой ненавистью стоит реальная сила. Моя сила.

 Он ткнул пальцем себе в грудь, и в этом жесте была не гордыня, а холодная констатация факта.

— И они пошли. Не потому, что я такой харизматичный лидер, вещающий с высокой трибуны. А потому, что им это было нужно. Нужно больше, чем хлеб, больше, чем крыша над головой. Им нужно было почувствовать, что они могут укусить руку, которая их бьет. Что они могут поднять голову. Даже если их за это убьют. Это лучше, чем медленно, тихо сдохнуть от голода и безнадеги. Свобода — это не про рай. Это про право умереть стоя.

 Он замолчал, перевел дух. Его собственное дыхание стало чуть слышным в ночной тишине, прерывистым.

— Они пошли за мной, потому что я сказал вслух то, что они боялись признаться сами себе. Что терпению пришел конец. А что будет дальше… — он снова посмотрел на луну, холодную и безразличную, — дальше будет то, что они сами выберут. Или то, что я буду вынужден им навязать, чтобы они снова не передрались друг с другом из-за последней корки хлеба, не превратили этот город в еще больший ад. Но это уже будут их проблемы. И мои. А не проблемы рабов, у которых нет даже права на свои собственные проблемы.

 Серафим молчал, вглядываясь в лицо Артура. Он искал в нем ложь, позу, хоть каплю сомнения или неуверенности. Но видел лишь страшную, обескураживающую ясность. Этот человек не обманывал. Он действительно не знал, что будет завтра. И его это, казалось, не особо волновало. Главное было — сжечь сегодняшний день дотла. А пепелище… пепелище уже было проблемой будущего.

— Ладно, — хрипло выдохнул Серафим, поворачиваясь к двери бара. Оттуда по-прежнему доносился приглушенный пьяный гул. — Иди к своим призракам, Артур. А я пойду прослежу, чтобы твоя веселая революция не сожрала сама себя раньше, чем доберется до стен дворца. Кто-то же должен наливать, пока вы там мир менять собираетесь.

 Он толкнул дверь и скрылся внутри, впустив на улицу короткую, шумную волну тепла, смеха и запаха перегара.

 Артур остался один. Он снова поднял лицо к луне, холодной и безразличной, как взгляд мертвеца.

 Он прав. У меня нет плана. Никакого. Только жажда разрушения. Но разве этого недостаточно? Чтобы очистить место для нового, нужно сначала до основания снести старую, прогнившую постройку. Выжечь ее каленым железом. А что строить на пепелище… это вопрос второстепенный. Главное — чтобы те, кто будет строить, больше не боялись поднять глаза на тех, кто приказывал. Чтобы они помнили вкус крови тиранов.

 Он медленно, почти неохотно, сунул руки в карманы плаща, почувствовав под пальцами знакомый холод металла пистолета и твердый прямоугольник записной книжки. Затем он зашагал прочь от бара, вглубь спящего, но уже обреченного города.

* * *

 Кабинет в новой резиденции Амадея напоминал не оплот власти, а дорогую, но неуютную клетку. Стены, обитые темным дубом, поглощали свет от массивной хрустальной люстры, оставляя углы тонуть в зыбкой мгле. Воздух был густым и спертым, несмотря на попытки перебить его дорогими благовониями — под ароматами сандала и пачули упрямо пробивался запах свежей штукатурки и сырого камня. Здесь все было новым, но дышало старым страхом.

 Амадей стоял у огромного, от пола до потолка, окна, вставленного в стену, еще пахнущую лаком. Его костлявые пальцы с белыми, холеными ногтями нервно барабанили по полированному подоконнику. Он смотрел не на аккуратный, вымеренный внутренний двор новой крепости, а куда-то вдаль, за высокие стены, туда, где в серой дымке должен был находиться Лимбо.

— Не могу больше сидеть в этой позолоченной конуре, — его голос прозвучал хрипло, лишенный прежней императорской мощи, в нем слышалось лишь сдавленное, ядовитое раздражение. — Я чувствую это кожей. Пока мы тут отсиживаемся, как мыши в сыре, в городе творится черт знает что. Город сходит с ума.

 Ярослав, развалившись в глубоком кожаном кресле у камина, лениво чистил ногти изящным, отточенным до бритвенной остроты кинжалом — тем самым, «императорским» подарком. Огонь играл на золотой насечке рукояти. Он выглядел спокойным, почти скучающим, будто речь шла о погоде.

— Новый дворец не по нраву, отец? — он протянул слова, насмешливо щурясь. — А мне нравится. Тише. И пахнет не трупами и перегаром, а деревом и воском. Цивилизация, знаешь ли.

— Заткни свою пасть! — Амадей резко обернулся от окна. Его лицо, осунувшееся и покрытое сетью новых морщин за последние недели, исказила гримаса беспомощного гнева. — Ты что, совсем мозги растерял в этом комфорте? Ты хоть понимаешь, что происходит? Новак убит! Публично! На главной площади! Его, как свинью на бойне, зарезали на глазах у всей этой черни! Все мэры мертвы!

 Ярослав медленно, с преувеличенной ленью, повернул голову к отцу. Он пожал плечами, и на его полных, чувственных губах играла легкая, презрительная улыбка.

— Мартин Новак всегда был слабым звеном. Жирный, трусливый, жадный мешок. Он думал, что его деньги и связи — это броня. Ошибся. Ничего удивительного. Естественный отбор.

— Дело не в Новаке, кретин! — Амадей с силой ударил кулаком по массивной дубовой столешнице, заставив вздрогнуть и попрыгивать разложенные на ней карты и документы. — Дело не в том, кого убили! Дело в том, КАК это сделано! Это не просто убийство! Это спектакль! Это прямой, наглый вызов мне! Моей власти! Кто-то там, в этой клоаке, разгуливает и методично режет моих союзников, присвоив себе громкое имя! Ложный Манипулятор! Самозванец, который играет в мои игры на моем поле!

 Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В запавших, лихорадочно блестящих глазах горел знакомый Ярославу огонек — коктейль из паранойи, ярости и животного страха.

 Ярослав наконец отложил кинжал на стол с тихим, звенящим стуком. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, и поднял на отца внимательный, изучающий взгляд. В его глазах мелькнуло нечто похожее на пробудившееся любопытство.

— Так в чем проблема, отец? — спросил он, нарочито медленно. — Ты же Император. Власть в твоих руках. Собери отряд верной гвардии, вломись в город, найди эту крысу и раздави. Как таракана. Зачем нам куда-то ехать? Здесь безопасно. Здесь комфортно.

 Амадей замер. Вся его суета разом улетучилась. Он выпрямился, и его фигура, казалось, снова обрела былое величие, но теперь оно было тяжелым, как надгробная плита. Он медленно, неотрывно глядя на сына, подошел к нему вплотную. Тень от его высокой, худой фигуры накрыла Ярослава, словно крыло хищной птицы.

— Поэтому мы и едем обратно, — прошипел Амадей, склонившись так, что его губы оказались в сантиметре от уха сына. Его голос стал тихим, но от этого еще более страшным, в нем звучала ледяная, неоспоримая уверенность. — Но убить его должен не я. Ты.

 Ярослав перестал ухмыляться. Он медленно, как бы нехотя, выпрямился в кресле, встречая тяжелый, гипнотизирующий взгляд отца. Его собственное лицо стало серьезным, почти бледным.

— Я? — это было не возражение, а скорее удивленное эхо, попытка осознать услышанное.

— Именно ты, — Амадей положил руку на плечо сына. Ладонь была холодной и влажной, несмотря на жару от камина. Его пальцы впились в бархат камзола Ярослава с почти болезненной силой. — Ты — наследник. Будущий император. Не по имени, а по праву крови и силы. Твоя мощь должна быть явлена народу не в указах, а в деле. Они должны своими глазами увидеть, что ты не прячешься за отцовской спиной в безопасной крепости. Что ты можешь собственной рукой, своим клинком покарать того, кто бросает вызов нашей семье, нашей династии.

 Он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание, как нож в плоть.

— Это твой шанс, Ярослав. Не просто унаследовать трон. Закрепить свое право. Не словом, а делом. Кровью. Кровью этого самозванца.

 Ярослав смотрел на отца, и в его глазах, обычно таких самодовольных, боролись страх, удивление и та самая, давно дремавшая в нем жажда — жажда настоящего признания, жажда доказать всем, и в первую очередь самому себе, что он не просто «сынок», а настоящая сила, с которой нужно считаться.

— Он… этот Манипулятор… он же не дурак, — пробормотал Ярослав, и его голос дрогнул. — Он убил Новака. И всю его охрану. Перерезал, как цыплят. Это не какой-то безобидный сумасшедший с ножиком. Еще и Бачевского в другом городе…

— Тем лучше! — губы Амадея растянулись в широкой, безрадостной улыбке, обнажив желтые зубы. В его глазах вспыхнул тот самый, фанатичный огонек. — Тем весомее будет твоя победа! Ты уничтожишь не просто бунтовщика. Ты уничтожишь символ. Миф. И на его кострах возведешь новый. Свой. Ты станешь символом порядка. Непобедимой силы. Той самой, что наводит ужас на всех, кто посмеет усомниться в нашей власти.

 Амадей отпустил его плечо, развернулся и снова подошел к окну, к своему наблюдению за призрачным городом. Его спина, прямая и напряженная, была обращена к сыну.

— Готовься. Мы выезжаем с рассветом. Возьмем не армию. Небольшой, но верный отряд. Самых жестоких. Проверенных. Тех, кто не задает вопросов, а только исполняет приказы.

 Ярослав сидел неподвижно, его пальцы сжали ручки кресла так, что кожа на костяках натянулась и побелела. В голове у него стучала одна-единственная, пьянящая и пугающая мысль: «Я… я убью его. Сам. На глазах у всех. Они увидят. Они запомнят». Страх, холодный и липкий, постепенно отступал, сменяясь новым, доселе незнакомым ощущением — предвкушением абсолютной власти, сладострастным ожиданием крови и славы.

— Хорошо, отец, — наконец произнес он, и его голос звучал чуть хриплее и тверже обычного. — Я сделаю это. Я убью этого Манипулятора.

 Амадей не обернулся, лишь слегка кивнул, глядя на темнеющее, свинцовое небо за окном.

* * *

 Всю ночь Артур не сомкнул глаз. Он не метался в постели — его бессонница была активной, целенаправленной. Он провел эти часы в лабиринте подземных туннелей, что извивались под городом, словно черви под разлагающимся трупом. Воздух там был спертым и ледяным, пах сырой землей, окисленным металлом и вековой плесенью, въевшейся в камень. Свет его фонаря выхватывал из мрака низкие своды, оплетенные корнями, и лужи стоячей воды, в которых что-то порой шевелилось. В одной из скрытых ниш, за грудой обломков, он оставил рюкзак — неприметный, серый, набитый консервами, оружием, бутылками с водой и самодельной аптечкой. Запасной выход. На всякий случай. Инстинкт выживания гнал его готовить убежище, когда надземный мир трещал по швам. Когда он наконец вернулся в особняк и рухнул на постель, сон был коротким и тревожным, словно забытье между ударами грома, наполненное обрывками кошмаров, где стены тоннеля смыкались, погребая его заживо.

 Его вырвали из этого забытья резкие, настойчивые толчки в плечо. Артур вздрогнул всем телом и резко открыл глаза. Яркий, беспощадный дневной свет, пробивавшийся сквозь пыльные, заляпанные мухами стекла, больно ударил по не привыкшим к нему зрачкам. Голова гудела, веки налились свинцом, но адреналин уже вытолкнул его из объятий сна. Над ним склонилось бледное, испуганное лицо Киры. Ее пальцы, сильные и цепкие, впивались в его мышцу сквозь тонкую ткань рубашки.

— Что? — его собственный голос прозвучал хрипло, разбито от недосыпа, словно скрип несмазанной двери.

— Даниэль, — выдохнула она, и в ее голосе слышалась паника, которую она тщетно пыталась подавить. — Пропал. Его нет в комнате. Я обыскала весь этаж.

 Артур вскочил с кровати с такой резкостью, что комната поплыла перед глазами. Он не стал тратить время на лишние вопросы, на попытки успокоить себя. Они вдвоем, как два призрака в полумраке коридоров, обыскали весь особняк — комнату Даниэля, пустую, неуютно чистую, с аккуратно заправленной кроватью и разобранным пазлом на столе; пыльную, пахнущую старыми книгами библиотеку; гостиные с зачехленной мебелью, где их шаги отдавались гулким эхом; даже подвал, от которого Артура тошнило, но где они тщательно проверили каждую клетку, каждый темный угол. Ничего. Только пыль, тишина и давящее ощущение пустоты.

— Он никогда не выходил один, — скрипя зубами, проговорил Артур, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Никогда. Даже во двор — только с кем-то из прислуги. Последний раз он гулял по городу… с матерью. И то… это было в другую жизнь.

 Мысль об отце, о тех «прогулках», которые он мог устраивать с Даниэлем наедине, заставила кровь похолодеть в жилах. Что он мог говорить ему? Чему учить? Он всегда видел в нем пустое место. Но пустое место можно заполнить. Ядом. Они молча, понимающе переглянулись и почти бегом рванули в бар к Серафиму.

 Бар «У Серафима» в этот утренний час был пуст и неприветлив. Серафим, могучий и угрюмый, спиной к ним мыл стаканы мутной тряпкой. Запах вчерашнего перегара и прокисшего пива витал в воздухе. Увидев их бледные, встревоженные лица, он сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Его собственное лицо стало каменным.

— Даниэль пропал, — выпалила Кира, опередив Артура, ее слова прозвучали как приговор.

 Артур, вместо ответа, медленно обвел взглядом зал — закопченные стены, липкие столы, пустые стулья. И на его изможденном, осунувшемся лице появилась странная, почти безумная улыбка, не сулящая ничего хорошего.

— Вы когда-нибудь видели настоящие фокусы? — спросил он тихо, загадочно, его голос прозвучал неестественно спокойно на фоне всеобщей тревоги.

 Кира и Серафим переглянулись. В их глазах читалось одно и то же недоумение, граничащее с раздражением: «Он совсем съехал с катушек. Сейчас не время для игр».

— Сейчас, — Артур развернулся и быстрыми, уверенными шагами направился к узкой, темной лестнице, ведущей на второй этаж, в жилые помещения Серафима.

— Эй, погоди! — крикнула ему вслед Кира. — У тебя что, Даниэль на втором этаже припрятан? В шкафу?

— Очень в этом сомневаюсь, — пробурчал Серафим, швыряя тряпку в таз с грязной водой. — Там только мой старый хлам да пауки.

 Прошла минута напряженного молчания, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Затем сверху, со стороны улицы, донесся глухой, влажный удар, словно мешок с картошкой упал на грязные камни мостовой. Почти сразу же дверь в бар распахнулась, и на пороге снова стоял Артур. Он был бледен, но доволен собой, отряхивая пыль и уличную грязь с рукавов своего темного плаща.

— Ты на кой хер прыгнул из окна, придурок? — повысил голос Серафим, его широкое лицо исказилось от гнева и непонимания. — Сломать себе шею охота?

 Артур ничего не ответил, лишь улыбнулся той же странной, отрешенной улыбкой, вышел на улицу и через секунду с усилием втащил в бар бесформенную, одетую во все черное массу. Это был человек, без сознания, его лицо скрывал капюшон, а из-под него сочилась тонкая струйка крови.

— Ну, — Серафим мрачно оглядел тело. — Хоть не Даниэль. Маленькая радость, но все же.

— Он следовал за нами с Кирой давненько, — Артур захлопнул дверь и с грохотом задвинул тяжелый железный засов. — Я еще вчера заметил. Решил сегодня проверить, не стоит ли он где-то поблизости, пока мы тут совещаемся. А он, глупец, оказался прямо под окном, в соседнем переулке. Не очень-то осторожен для шпиона.

 Они вдвоем с Серафимом кое-как приволокли бесчувственное тело и усадили его на стул, привязав руками и ногами к спинке веревкой, которую Серафим достал из-под стойки. Человек в черном безвольно обвис. Капюшон съехал, открывая незнакомое, обезображенное свежим багровым рубцом лицо.

— Может, он уже умер? — спросила Кира, с холодным, хищным интересом разглядывая добычу. Ее пальцы непроизвольно потянулись к скрытому в складках одежды лезвию.

— Не должен, — равнодушно ответил Артур, наклоняясь и проверяя пульс на шее пленника. — Ударил его о стену не настолько сильно. Максимум — сотрясение и трещина в черепе. Будет болеть голова, когда очнется.

 Когда незнакомец наконец застонал и пришел в себя, его лицо сначала побелело от боли, а затем покраснело от осознания унижения и безысходности. Он попытался дернуться, но веревки держали крепко. Артур взял первую попавшуюся бутылку с барной стойки — что-то крепкое, мутное, без этикетки — сунул горсть монет Серафиму в качестве «компенсации» и легонько, почти нежно, стукнул горлышком по уже поврежденному виску пленника. Тот охнул, и его взгляд, мутный от боли, наконец сфокусировался на Артуре. В глазах мелькнуло осознание полного провала.

 Артур налил в грязный стакан добрую порцию мутной жидкости и поднес к губам капитана. Тот не сопротивлялся, пил покорно, с каким-то отрешенным видом, лишь слегка морщась от крепости и отвратительного вкуса.

— Ну и кто ты такой? — спросил Артур, присаживаясь на соседний стул прямо перед пленником. — И не вздумай врать. У меня сегодня нет настроения для игр.

 В ответ — упрямое молчание. Человек опустил взгляд, изучая щели в полу. Артур вздохнул, налил еще и снова, уже более жестко, влил выпивку в него. Пленник подавился, закашлялся, но снова выпил, не издав ни звука протеста.

— Я спросил, кто ты такой? — голос Артура стал тише, но в нем зазвучала стальная опасность, от которой по спине пробежали мурашки.

 Молчание. Тогда Артур медленно, с преувеличенной театральностью, достал из-за пояса свой нож — не длинный кинжал, а короткий, с широким лезвием, похожий на тот, что используют для свежевания туш. Он положил его на стол перед пленником так, чтобы тот видел каждую зазубрину на лезвии, каждый след засохшей крови.

— Стой! — хрипло, сдавленно выдохнул человек, его глаза расширились от животного страха. — Хорошо! Говорю!

— Наконец-то ожил. Ну? — Артур не убирал ножа.

— Я… я капитан городской стражи. Меня… меня приставили к вам. Для защиты. И… для слежки.

 Артур перевел взгляд на Киру, и в его глазах вспыхнуло ледяное, безрадостное веселье. Он фыркнул.

— Защиты? — переспросил он с притворным удивлением. — От кого это? От самого себя? Ну что ж, в таком случае, если ты следить должен был так усердно, то, где мой брат? Где Даниэль? Ты же, наверное, видел, как его похищали? Или хотя бы куда он ушел?

— Не знаю, — капитан опустил голову, его плечи сгорбились. — Клянусь вам, не знаю. Я следил за вами. Только за вами.

— Кто поставил тебя на этот увлекательный пост? — продолжал допрос Артур, его пальцы барабанили по рукоятке ножа.

— Отец. Ваш отец, Его Величество Император. Личный приказ.

 Артур громко, неестественно рассмеялся — коротким, сухим, безрадостным смехом, который отдавался эхом в пустом баре. Затем он неожиданно для всех встал, подошел к пленнику и ловко развязал веревки. Капитан смотрел на него с немым недоумением, потирая онемевшие запястья.

— Что ж, — сказал Артур, отступая на шаг и указывая на дверь. — Служба службой, но, похоже, тебе самому сейчас нужна защита. Выходи. И передай отцу, что его забота тронула меня до глубины души.

 Он открыл дверь. Капитан, пошатываясь, как пьяный, выбрался на улицу и почти бегом, не оглядываясь, пулей исчез в ближайшем переулке.

 Кира, у которой в руке уже был зажат маленький, знакомый Артуру флакончик с «Покорностью», смотрела на него с нескрываемым недоумением и досадой.

— Почему? — выдохнула она. — Почему ты его отпустил? Он все видел! Он знает про бар, про нас! Он теперь побежит прямиком к отцу!

— Если его ко мне приставили, и я его убью, то это будет выглядеть крайне подозрительно, не находишь? — Артур пожал плечами, его лицо было спокойным. — Пропал капитан, посланный присматривать за неуравновешенным принцем. Слишком уж явная улика. Убить хотелось, черт возьми, как хотелось. Но нельзя. Не сейчас.

 Они вышли из бара, оставив Серафима размышлять над внезапно опустевшим помещением и парой монет в кармане. Улица встретила их шумом и вонью. Артур повел Киру по узким, грязным улочкам, подальше от центра, в самые бедные, неблагополучные районы Лимбо. Он показывал ей город — не парадный фасад с Ратушей и бутафорскими витринами, а его гнилое, воспаленное нутро. Он рассказывал историю, но это была не история о подвигах императоров, а хроника голода, страха и медленного, мучительного умирания целых кварталов. Он говорил о налогах, о произволе стражи, о том, как люди теряли последнее за долги и шли на дно.

 К ним из-за угла, из кучи мусора, метнулась исхудавшая, почти прозрачная женщина с лихорадочным блеском в запавших глазах. Она бесцеремонно рванулась к Артуру, целясь длинными, грязными пальцами в маленькую сумку, болтавшуюся у него на поясе. Артур, не задумываясь, без тени эмоций на лице, с размаху ударил ее ребром ладони по боковой части шеи. Удар был точным, жестким. Женщина издала короткий, хриплый звук и беззвучно сложилась, как тряпичная кукла, упав в лужу с нечистотами. Они прошли мимо, не замедляя шага, не оглядываясь.

— Этот район, — равнодушно пояснил Артур, словно просто комментировал погоду, — самый неблагополучный. Здесь не просят — здесь берут. Каждый пытается выжить, но честный труд платят копейками, которых едва хватает на хлеб. Чтобы выбраться отсюда, им пришлось бы работать как волы и при этом голодать. Никто на такое не способен. Проще воровать. Или медленно умирать. Или и то, и другое сразу.

 Он остановился на краю небольшой, грязной площади, где толпились оборванные дети и старики с пустыми глазами. И посмотрел на Киру, в его взгляде читалась не жалость, а холодное, аналитическое любопытство.

— А ты… — начал он, подбирая слова. — Как ты выживала все эти годы? Без нас? Без этой… семьи?

 Кира отвела взгляд. Ее лицо, обычно такое жесткое, непроницаемое, на мгновение стало уязвимым, на нем проступили старые шрамы — не на коже, а на душе. Она смотрела на грязные камни под ногами, словно ища в них ответ.

— Детдом, — выдохнула она наконец, и это слово прозвучало как плевок. — Потом… улицы. Воровство. Что еще оставалось? — Она замолчала, но Артур почувствовал, как за этой лаконичностью скрывается бездна боли и унижений, гораздо более страшная, чем любая подробная исповедь.

* * *

 Еще в баре, пока Кира и Серафим возились с бесчувственным телом стражника, Артур, действуя на отточенном до автоматизма инстинкте, провел быстрый, но тщательный обыск. Его пальцы, легкие и точные, скользнули по грубому плащу, прощупали швы, нашли потайной карман. Внутри лежал сложенный в несколько раз лист плотной, желтоватой бумаги. Он сунул конверт себе за пояс, не глядя, словно это была всего лишь очередная грязная банкнота.

 Позже, в относительной тишине заброшенного склада, куда они зашли перевести дух, он достал его. Конверт был без марки, без печати, но на нем угловатым, казенным почерком было выведено одно-единственное слово: «ВАЖНО». Письмо уже было вскрыто. Взгляд скользнул по первым строчкам, и что-то холодное и тяжелое сжалось у него в груди. В тексте упоминалось имя Даниэля. Он не стал читать дальше.

 Не сейчас. Не здесь. Не в этом дерьме.

 Скомкав письмо в кулаке, он сунул его в самую глубь кармана, отодвинув эту новую занозу на потом.

 Поиски, длившиеся весь остаток дня, оказались тщетными. Они исходили вдоль и поперек все известные им закоулки, опрашивали оборванных информаторов, заглядывали в вонючие подвалы — все напрасно. Даниэль исчез бесследно, словно его поглотила сырая земля Лимбо. С наступлением вечера, усталые, пропахшие потом и чужими страхами, они вернулись к особняку. Воздух стал ледяным, небо налилось густой, черной тушью, без единой звезды. Лишь редкие, коптящие фонари бросали на мостовую жалкие островки света, в которых копошились ночные тени.

 На пороге дома, освещенный полосой теплого света из приоткрытой двери, их ждал Серафим. Его массивная, чуть сутулая фигура казалась особенно монументальной и надежной в наступающих сумерках.

— Ну что? — хрипло спросил он, и по его умному, усталому лицу было ясно, что он уже прочел ответ в их опустошенных глазах.

— Ничего, — коротко, без эмоций бросил Артур, протискиваясь мимо него в прихожую. Его голос был плоским и пустым, как взгляд мертвеца. — Как сквозь землю провалился.

 Он не стал подниматься в свои покои, не потянулся к бутылке. Вместо этого, сбросив плащ на пол, он молча, как сомнамбула, спустился в подвал. Воздух здесь был его воздухом — пахло пылью веков, холодным камнем, едкими химикатами и скипидаром. Он чиркнул спичкой, зажег масляную лампу. Дрожащий, оранжевый свет выхватил из мрака главную стену. Его стену. Его галерею безумия.

 На каждом портрете, кроме двух, теперь красовались жирные, яростные, алые кресты, выведенные углем или, в некоторых случаях, чем-то более темным, похожим на запекшуюся кровь. Бачевский, Новак, Дадлез, Равская… Все они были перечеркнуты, вычеркнуты из книги живых. Нетронутыми, чистыми, смотрящими на него с немым вызовом, оставались лишь два портрета в самом верху пирамиды — надменное, исступленное лицо Амадея и самодовольная, глупая физиономия Ярослава.

 Тяжелые, мерные шаги позади заставили его обернуться. В проеме, залитый светом сзади, стоял Серафим, загораживая собой весь выход.

— Ну и кто из этой парочки опаснее, по-твоему? — спросил бармен, кивая тяжелым подбородком в сторону портретов. — Безумный старик или самодовольный щенок?

 Артур долго, не мигая, смотрел на лица отца и брата. Его собственное лицо было непроницаемой каменной маской, но в глубине глаз клубилась буря.

— Не знаю, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость. — С нашими друзьями они не сравнятся.

 Серафим хмыкнул, коротко и сухо, как выстрел.

— Ты себя принижаешь, Артур. Всегда принижаешь. Они не сравнятся не с нашими друзьями, а с тобой. Одним твоим холодным расчетом ты стоишь десятка таких, как они.

 Артур медленно перевел взгляд на Серафима. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не гордыня, а холодное, безрадостное, почти болезненное понимание собственной силы.

— Я знаю, — тихо, почти шепотом сказал он. — Просто решил не говорить об этом вслух. Пусть мой ум и мое мышление останутся на некоторое время в тени. Для них это будет… неожиданным сюрпризом.

 Серафим покачал своей большой, лохматой головой, и на его грубом, испещренном морщинами лице появилась редкая, почти отеческая улыбка.

— Чертов интриган. Что бы мы без тебя делали, а?

— Жили бы в дерьме, — безразлично, констатируя факт, ответил Артур. Он сделал паузу и добавил, глядя куда-то мимо Серафима, в темноту подвала: — А если бы я умер? Грустили бы? Хотя бы немного?

 Из глубокой тени в углу, от стеллажа со склянками, отделилась третья фигура. Кира. Она стояла, прислонившись к косяку, ее руки были скрещены на груди. Сколько она там слушала — было неизвестно.

— Еще как, — сказала она просто, без пафоса. И в этих двух словах, в прекрасном голоске, звучала целая вселенная невысказанной преданности, боли и чего-то большего, что витало между ними невысказанным.

 Втроем они стояли и смотрели на два последних портрета. Ламповый свет отбрасывал их гигантские, уродливо пляшущие тени на сырые стены, делая эту сцену похожей на ритуал трех жрецов перед алтарем ненависти.

— Немного осталось, — заявил Артур, и в его голосе не было ни торжества, ни предвкушения. Лишь усталая, тяжелая констатация неизбежного. — Совсем немного.

 Спустя некоторое время Кира молча, как тень, развернулась и вышла, ее шаги бесшумно растворились на лестнице. В подвале снова остались двое. Воздух сгустился, наполнившись невысказанными мыслями. Артур не отводил взгляда от портрета отца, от этих безумных, всевидящих глаз.

— Серафим, — тихо, нарушая гнетущую тишину, произнес он. — Ответь честно. Без лести. Если… если я умру. Что тогда? Ты станешь правителем? Занял бы этот проклятый трон?

 Серафим вздрогнул, словно его ошпарили кипятком. Он откашлялся, потянулся к карману за несуществующей сигаретой, нервно потер переносицу.

— Что за дурацкие вопросы, Артур? Ты не умрешь. Не сегодня. Не завтра.

— Это не ответ, — мягко, но настойчиво парировал Артур. Он повернулся, чтобы смотреть на Серафима прямо. — Представь. Я исчез. Трон пустует. Город в панике, в огне. А ты — один из немногих, кто знает, как все устроено изнутри. Кто держал в руках все ниточки заговора. Ты примешь корону? Нацепишь на себя эти цепи?

 Серафим тяжело вздохнул, его могучая грудь поднялась и опустилась. Он посмотрел на Артура, и в его глазах не было ни лести, ни страха. Лишь тяжелая, усталая, беспощадная правда.

— Нет, — выдохнул он с какой-то обреченной искренностью. — К черту этот трон. К черту эту корону. Я бармен, Артур. Я умею наливать выпивку, выслушивать чужие проблемы и иногда — резать глотки тем, кто этого заслужил. А править? Вешать на себя эти золотые цепи, принимать парады, подписывать указы? Нет уж. Я бы… — он замолчал, подбирая слова. — Я бы нашел кого-нибудь другого. Может, ту же Киру. Она сильная. А сам бы… сам бы вернулся к своей барной стойке. К нормальной, простой жизни. Если она, конечно, еще возможна.

 Артур слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. На нем не было ни разочарования, ни удивления.

— Нормальной жизни, — повторил он задумчиво, растягивая слова. — Интересное понятие. Я уже и не помню, что это такое.

— А ты? — внезапно, с неожиданной резкостью спросил Серафим, поворачивая вопрос вспять. Его взгляд стал пристальным. — Если бы пришлось… если бы все сложилось, и тебе пришлось бы править… стал бы ты другим? Или остался бы тем же Артуром, только с короной на голове?

 Артур уставился на горящий фитиль лампы. Пламя плясало в стекле, отражалось в его зрачках, как два крошечных, неугасимых адских огонька.

— Я бы сжег этот трон дотла, — произнес он наконец, и в его низком, ровном голосе не было ни капли сомнения или пафоса. — Расплавил бы корону в печи и вылил из нее пули. А на пепле… может, построил бы нечто новое. Или просто ушел бы, оставив пепел развеиваться на ветру. Но цепляться за власть ради самой власти, ради этого золоченого дерьма… Нет. Это удел моего отца. Не мой. Никогда.

* * *

 Резкий, едкий запах гари ворвался в ноздри, заставив Артура вздрогнуть и сесть на кровати. Это был не сон — инстинкт. Пахло не просто дымом — пахло горящим деревом, тлением дорогих ковров и чем-то химическим, сладковатым и ядовитым. Пахло нападением.

 Он сорвался с кровати, не включая света, движимый слепой, животной тревогой. Первой мыслью была Кира. Он рванул в ее комнату, распахнул дверь — она спала, свернувшись калачиком. Он тряхнул ее за плечо.

— Вставай! Дом горит!

 Ее глаза открылись мгновенно, в них не было сна, лишь мгновенная готовность. Он не стал ждать, выбежал в коридор и врезался в дверь комнаты Серафима. Тот храпел, разметавшись на своей походной кровати.

— Серафим! — Артур тряхнул его с силой. — Подъем!

 Тот взбунтовался, заворчал.

— Что случилось? Пожар в твоей голове, что ли?

— Мой сон стал явью, — выдохнул Артур, его лицо в полумраке было бледным и острым. — Дом горит! По-настоящему!

 Они выскочили в коридор. Кира уже стояла там, на лестнице, прижимая к груди какую-то потрепанную плюшевую игрушку — единственное, что она успела схватить. Ее глаза были огромными от страха.

 Втроем они, пригнувшись, побежали вниз, к черному ходу. Воздух на лестнице становился гуще, дым уже стелился по потолку. Выскочили во внутренний дворик, вдохнули ледяной ночной воздух, пахнущий не опасностью, а свободой. Медленно, крадучись, пробрались вдоль стены к главному входу, к площади перед домом.

 И тут Артур замер. Сон. Тот самый, кошмарный сон. Он вглядывался в предрассветную мглу, выискивая фигуры. Отец. Ярослав. Тело Даниэля. Но площадь была пуста. Никого. Только их особняк пылал на фоне черного неба, как гигантский погребальный костер.

— Никого нет, — прошептал он, и в голосе его прозвучало не облегчение, а недоумение. — Не так, как тогда…

 Он обернулся, чтобы сказать своим спутникам, что нужно бежать, пока не поздно. И увидел их.

 Серафим и Кира лежали на пожухлой траве, в двадцати шагах от него. Они обнимались, но не в порыве страсти, а как раненые, ищущие последнего утешения. По их лицам струилась темная, почти черная в этом свете кровь. Их глаза были закрыты.

— Блядство… — вырвалось у Артура, коротко и безнадежно.

 Позади него, из клубов дыма, выплыла знакомая фигура.

— Согласен, Артур, — раздался голос Ярослава. — Полнейшее блядство.

 Артур проснулся. По-настоящему. Резко, с коротким всхлипом, вырвавшимся из самой груди. Он лежал в своей постели. В комнате пахло пылью, старым деревом и бурбоном. Никакой гари. Тишину нарушало лишь его собственное прерывистое дыхание.

— Ебучие сны, — прошептал он хрипло, проводя рукой по лицу, смахивая несуществующий пот.

 Рядом, в кресле у его кровати, сидела Ева. Она всегда была рядом. Всегда. С самого детства. Просто другие ее не замечали. Не видели, как она ходит за ним по пятам, как ее тень сливается с его тенью. Ее темные волосы были распущены, светлые глаза в полумраке казались огромными.

— Да, — тихо сказала она. — Не очень приятный сон.

 Артур повернул голову на подушке, глядя на нее без удивления. Он всегда знал, что она здесь. Он всегда ее видел.

— Ты всегда видишь мои сны, — заявил он, не спрашивая. — И видишь моими глазами. Так ведь?

 Ева молча кивнула. На ее губах играла легкая, печальная улыбка. Она подошла ближе. Протянула руку, погладила Артура по голове и поцеловала в лоб.

— Иногда твои глаза видят слишком много. Даже во сне, — прошептала она.