Манипулятор

«Богатство породило больше алчных людей, чем алчность — богатых.» — Томас Фуллер

 Артур замер в тени развалившегося сарая через дорогу от поместья Виктора Бачевского. Воздух в Зите был другим — не тошнотворно-сладким, как в трущобах Лимбо, а плотным и едким, пропитанным дымом кузниц, угольной пылью и запахом промозглой бедности, которую не могли скрыть даже самые высокие заборы. Он изучал эту крепость алчности несколько дней, и каждый раз его охватывало одно и то же чувство — глубочайшего, физиологического отвращения.

 Дом Бачевского был не просто самым крупным в городе. Он был чудовищным памятником чьему-то уродливому тщеславию. Его строили не для красоты или защиты, а чтобы тыкать им в лицо всему городу, как криком: «Смотрите, сколько у меня есть, а у вас — нет!». Грубый, приземистый, он сбился из темного, отполированного дождями камня, но достраивался наспех, неряшливо. Новые крылья прилеплены к старым, будто паразиты, окна были разной формы и размера, а высоченные трубы на покатой крыше напоминали скрюченные пальцы жадной руки, вцепившейся в небо. От одной из них, самой широкой, валил густой, жирный дым — хозяин грелся у камина, сжигая дров на целый квартал.

 Артур обошел владение по периметру, его взгляд скользил по ограде — высокому, утыканному острыми пиками частоколу из почерневшего дерева и железа. Строили его пьяные подрядчики, торопившиеся отдать объект и сбежать. И в одном месте, на заднем дворе, где забор упирался в старую кладовую, работа была сделана особенно халтурно. Камень фундамента просел, верхний ряд кованых шипов раскрошился от ржавчины, оставив опасный, но проходимый промежуток.

 Мысленный расчет. Разбег. Траектория. Он отступил на несколько шагов вглубь переулка, набрал скорость и мощно оттолкнулся от скользкой земли. Плащ взметнулся за спиной, как крыло испуганной птицы. Он перелетел через забор, но на спуске зацепился полуоторванным краем плаща за один из уцелевших шипов. Раздался резкий, унизительный звук рвущейся ткани. Артур кувыркнулся в приземлении, ударился коленом о промерзшую землю и откатился в густую тень, забившуюся между стеной кладовой и забором. Боль пронзила ногу острой иглой. Он стиснул зубы, подавив ругательство. Не время. Не место.

 Через главный вход? Самоубийство. Там стояли не стражники, а откормленные, злые бульдоги в дорогой, но неудобной униформе. Они бы не просто обыскали его — они бы разделали под орех, заглянули в каждую складку кожи, на всякий случай выбив зубы. Нет. Его сила была не в грубой силе, а в наглости и знании слабостей системы.

 Он отряхнул с колена комья грязи, расправил плечи. Его план был прост до идиотизма. Идиотизм часто срабатывал лучше хитроумных схем. Он не стал красться, не попытался использовать известные ему слепые зоны караулов или тайный ход для прислуги, о котором узнал от одного из пьяных бывших слуг. Он просто вышел из тени и направился к парадному входу твердым, уверенным шагом хозяина, возвращающегося домой.

 У подъезда, под козырьком, украшенным безвкусной резьбой, стояла дорогая карета — черная, лакированная, с гербом Бачевского на дверце (скрещенные молот и мешок с золотом, конечно же). Пара сытых, ленивых кобыл мирно жевала овес из торб. Все здесь кричало о деньгах, которые не смогли купить ни вкуса, ни настоящей власти, лишь ее жалкую пародию.

 Стражник у дверей — здоровенный детина с лицом, на котором читалось лишь скучное ожидание конца смены, — перегородил ему путь древком алебарды.

— Стой! — его голос был глухим и не ожидающим возражений. — Место закрыто. Проваливай.

 Артур остановился, не отступая ни на шаг. Его взгляд был пустым и холодным, как сталь.

— К Виктору Бачевскому, — произнес он ровно, без вызова и подобострастия. — Срочное донесение от императора Амадея Элиаша. Лично в руки.

 Стражник усмехнулся, оскалив желтые, кривые зубы.
— Слышал я эти сказки. Иди отсюда, пока цел. Его высокородие никого не принимает. Особенно ночных гостей.

 Артур не стал спорить. Он медленно, не делая резких движений, достал из внутреннего кармана плаща сложенный вчетверо лист плотной бумаги. На нем красовалась грубая, но убедительная подделка императорской печати — работа, на которую ушло полчаса и кусочек сургуча. Он не протянул письмо, а с легким пренебрежением вложил его в огрубевшую, потную ладонь стражника.

— Передай. И скажи, что речь идет о его жизни и кошельке. Император не любит, когда его заставляют ждать. Особенно когда речь идет о долгах.

 Он вставил эту фразу специально — как крючок. Слово «долги» было тем триггером, который должен был сработать на любом уровне этой пирамиды из страха и жадности.

 В глазах стражника мелькнула искра не то страха, не то любопытства. Он повертел конверт в руках, ощущая его вес, потом нерешительно кивнул.
— Жди здесь. Не двигаться с места.

 Он скрылся за тяжелой дубовой дверью, обитой железными полосами. Артур остался ждать, слившись со стеной. Он не считал секунды — он прислушивался к ритму дома. Где-то в глубине здания хлопнула дверь, донесся приглушенный окрик. Прошло минут десять — ровно столько, чтобы стражник доложил, получить нагоняй за беспокойство и все же передать письмо.

 Наконец дверь снова отворилась. На пороге стоял сам Виктор Бачевский. Он был бледен, его пухлое, обычно самодовольное лицо обвисло, как тесто. На нем был дорогой, но мятый шелковый халат, наскоро наброшенный на ночную сорочку. От него пахло вином, потом и страхом — густым, животным, безошибочным.

— Входи, наемник, — бросил он хрипло, голос срывался на писклявый. Он не смотрел на Артура, его глаза бегали по темному двору, выискивая несуществующие угрозы. — Быстро.

 Я настолько похож на наемника?

 Артур переступил порог. Внутри пахло еще сильнее — воском, старыми деньгами, жареным мясом и пылью. Бачевский, не оборачиваясь, повел его по холодным, роскошным коридорам. Стены были увешаны дорогими, но ужасающе безвкусными картинами: тучные купцы на фоне груд золота, аллегорические изображения Богатства в виде упитанной женщины, осыпающей себя монетами. Все кричало о деньгах, которые не смогли купить ни культуры, ни спокойствия.

 Они прошли в кабинет. Комната была огромной, но удушающе тесной из-за нагромождения дорогих вещей: громоздкие дубовые шкафы, забитые кипами бумаг, тяжелые портьеры из бархата, на столе — серебряный поднос с остатками ужина и несколько пустых бутылок дорогого вина. Бачевский тяжело рухнул в свое кресло за массивным столом, словно кость с него сползла. Он не предложил Артуру сесть.

— Видишь это все? — начал он, его заплывшие глазки с лихорадочным блеском обводили комнату. — Все это... мое. Каждый камень, каждое полено в камине. Я поднялся с самого низа. С грязи! Сам! Без чьей-либо помощи. — Он ударил себя в грудь жирным кулаком, смахнул со лба выступивший пот. — Когда все вокруг дохли с голоду и продавали детей за мешок гнилой картошки, я уже вел дела! Сколотил состояние на поставках. Уголь, железо, зерно... Все, что нужно было им, чтобы выжить еще на день. Я был нужен. Я был необходим. Деньги... — он понизил голос до драматического шепота, — это единственная настоящая сила в этом дерьмовом мире, мальчик. Единственная! Не титулы, не происхождение. Вот это! — Он схватил со стола горсть золотых монет из стоявшей там же шкатулки и с силой швырнул их на пол. Звон был оглушительным в тишине кабинета. — Я богаче, чем ты можешь представить. Богаче, чем любой бог из их пыльных книжек. Возможно, — он гордо втянул воздух, его грудь колесом выпятилась, — даже богаче самого императора.

 Артур стоял напротив, молча оценивая его. Этот человек был насквозь пропитан страхом. Его пальцы нервно барабанили по столу, нога подрагивала под столом. Он был натянут, как струна, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Он купил себе всю эту роскошь, но не смог купить себе покой.

 И тогда Бачевский начал. Его голос стал тише, но в нем зазвучала странная, металлическая нотка — смесь страха, обиды и внезапной, отчаянной решимости.
— Прочитав твое письмо... я понял. Понял, наконец-то. — Он посмотрел прямо на Артура, и в его взгляде читалась пугающая ясность. — Я не могу доверять ему. Императору. Он и так с меня требует. Постоянно! Моих денег. Моих, честно заработанных, пролитых потом и кровью! — Он внезапно вскочил и с силой ударил кулаком по столу. Задрожали бутылки, зазвенели стекла. — Я никому ничего не должен! Слышишь? Ни-ко-му! Все должны только мне! Весь этот город, каждая его вошь, должны мне! — Он тяжело дышал, его лицо побагровело. — Если он хочет меня убить... — Бачевский выдохнул, и в его глазах вспыхнул тот самый дикий, смешанный со страхом вызов, — то пусть пытается. У него не получится. Я не какой-то там Дадлез, которого можно задушить в собственном халате. И не истеричка Луиза. Я не жирное чмо в виде Новака. Я подготовился. У меня есть люди. Свои люди. И они знают, что делать, если со мной что-то случится. Императору мало не покажется.

 Артур смотрел на него, на этого напуганного, жадного, загнанного в угол толстяка, который вдруг решил поиграть в храбреца. Он был всего лишь очередной пешкой на доске. Очень, очень богатой и очень, очень глупой пешкой. И Артур точно знал, что следующие несколько часов станут для Виктора Бачевского последними.

* * *

 Тишину в подвале нового дворца нарушал только тяжелый, влажный звук ударов и сдавленные, клокочущие всхлипы. Воздух был густым, спертым, пах медью, потом и страхом.

 Ярослав стоял над ней, весь взмокший, его рука сжимала рукоять залитого кровью ножа. Женщина, еще минуту назад умолявшая о пощаде, теперь лежала у его ног, беззвучно дергаясь в предсмертных судорогах. Он не смотрел на ее лицо. Смотрел на узор трещин на каменном полу, по которым растекалась алая лужа.

 Он сделал это. Просто так. Потому что отец приказал. Потому что она посмотрела на него не так. Потому что мог.

 Из темного угла, где стоял Амадей, наблюдая за всем с холодным, оценивающим взглядом, раздался медленный, мерный хлопок в ладоши. Не одобрительный. Констатирующий.

— Неуклюже, — голос Амадея прозвучал ледяной стружкой, разрезая тяжелую тишину. — Грязно. Слишком много эмоций. Ты возился с ней, будто хотел что-то доказать. Себе или ей?

 Ярослав поднял на отца взгляд. В его глазах плескалась странная смесь — отвращение к себе, пьянящая легкость вседозволенности и щемящая пустота.

— Я выполнил приказ, — глухо произнес он, отводя глаза.

— Приказ — убить, — поправил Амадей, делая шаг вперед. Его тень накрыла Ярослава. — Не мучить. Не играть в милосердие. Убивать нужно быстро. Эффективно. Без этого... — он мотнул рукой в сторону искаженного ужасом лица мертвой женщины, — сочувствия.

— Я не сочувствую, — тут же, почти выкрикнул Ярослав, и в его голосе прозвучала неподдельная обида. Сочувствовать — значило быть слабым. А он не слабый. Он наследник.

 Амадей замер, его пронзительный, безумный взгляд впился в сына, будто пытаясь прочитать каждую мысль за его лбом.

— Нет? — в этом одном слове прозвучала тонкая, ядовитая насмешка. — А по-моему, еще как. Ты смотришь на них и видишь людей. А должен видеть мясо. Расходный материал. — Он сделал еще шаг, сократив дистанцию до минимума. — Докажи, что я ошибаюсь.

 Ярослав замер. В голове у него пронеслись обрывки мыслей, воспоминаний. Он вспомнил того гонца. Того, что принес весть о смерти Равской и Дадлеза. Он вспомнил, как отец, не моргнув глазом, поднял кувалду и...

 Мысли спутались. Обида, злоба, желание доказать, жажда одобрения — все смешалось в один клубок. Его взгляд упал на ближайшего охранника, того самого, что привел женщину. Молодой парень, с бледным, напряженным лицом. Он стоял по стойке смирно, уставившись в пустоту, стараясь не видеть, не слышать, не существовать.

 Без предупреждения, без крика, без лишних движений Ярослав развернулся на каблуках. Рука с окровавленным ножом описала короткую, резкую дугу.

 Удар был точен и молниеносен. Острое лезвие вошло в висок охранника с глухим, хрустящим звуком, точно в тыкву. Тот даже не успел понять, что произошло. Его глаза на миг округлились от чистого, немого удивления, потом стекленеют. Тело обмякло и рухнуло на пол рядом с телом женщины, беззвучно и окончательно.

 Ярослав выдернул нож. Кровь хлынула тонкой струйкой. Он не смотрел на тело. Он смотрел на отца. Его грудь тяжело вздымалась, но в глазах не было ни сомнения, ни сожаления. Лишь ледяная, пустая ярость и жажда одобрения.

 Амадей смотрел на него несколько секунд. Ничто не дрогнуло на его лице. Затем уголки его губ поползли вверх, складываясь в медленную, широкую, почти отеческую улыбку. В его глазах вспыхнуло то самое, редкое чувство — чистое, неподдельное удовлетворение.

— Браво, Ярослав, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала почти нежность. — Наконец-то ты начал понимать. По-настоящему понимать.

 Он повернулся и пошел к выходу, его шаги гулко отдавались в подвале. На пороге он обернулся.

— Убери это, — кивнул он в сторону двух тел. — Сам. Чтобы никто не видел. Уборка — часть процесса.

 Дверь захлопнулась, оставив Ярослава наедине с плодами его прозрения. Он стоял, глядя на кровь на своих руках, слушая, как капли падают на камень. И впервые за долгое время внутри него было тихо. Не было ни вопросов, ни сомнений. Была только тяжелая, железная пустота. И тихое эхо отцовского «браво».

* * *

 Тишина в особняке Элиашей в те дни, когда Артура не было, была особого свойства. Это не была мирная, умиротворенная тишина заброшенного места. Она была густой, напряженной, словно затаившей дыхание. Воздух, обычно наполненный энергией его ярости или холодной концентрации, теперь застыл, тяжелый и неподвижный, пахнущий пылью на забытых полках, воском давно потухших свечей и легким, едва уловимым запахом тления — запахом старой, никому не нужной памяти.

 Серафим, оставшийся за главного в этом импровизированном лагере выживших, пытался занять себя делом. Он методично, с каменным лицом, протирал пыль с массивных дубовых полок в главном холле. Пыли было много. Она клубилась под тряпкой мягкими, серыми облачками, оседая на его грубых пальцах и на манжетах слишком тесного для него, но единственного чистого камзола. Он водил тряпкой по резным завиткам дерева, по стопкам пожелтевших книг с позолотой на корешках, по безделушкам — свидетельствам чужой, давно умершей жизни. В этой монотонной работе был свой, почти медитативный покой. Пока он тер и чистил, ему не нужно было думать о взрывах, о ядах, о том, что Артур сейчас где-то там, в логове врага, один, и что любая ошибка станет последней.

 Его поглощенность была так глубока, что он почти не расслышал сначала тихий скрип двери на втором этаже. Потом — едва уловимые шаги. Лишь когда они спустились по лестнице, он обернулся, застигнутый врасплох, и замер, завороженный.

 Из ванной комнаты вышла Кира. И в этот миг она была совершенно иной, не той дикой, озлобленной тенью с окровавленным клинком, что металась по крышам Лимбо. Ее белые волосы альбиноса были распущены и влажными, тяжелыми прядями падали на плечи, прилипая к шее и высоким скулам, оттеняя неестественную, фарфоровую бледность ее кожи. От нее пахло чистотой — не натянутой, показной, а той, что смывает с себя не только грязь улиц, но и слой защитной брони. Пахло дорогим, забытым мылом с нотками лаванды и чего-то терпкого, горьковатого — полыни, может быть. Видимо, она отыскала старые запасы Лилит, припрятанные в глубине шкафов.

 На ней был простой, темный, почти монашеский халат, слишком большой для ее хрупкой, худощавой фигуры. Широкие рукава скрывали руки, но не могли скрыть резких линий ключиц, выпирающих под тонкой кожей, или хрупкости плеч, казавшихся такими же ломкими, как старые фарфоровые куклы. Она шла, не видя его, погруженная в свои мысли, взгляд ее красноватых глаз был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя. В этом образе не было ни капли соблазна или кокетства — лишь усталая, почти детская уязвимость и странная, отрешенная грация.

 Серафим не смог отвести взгляд. Он, видевший в своей жизни всякое, привыкший к грязи, крови и цинизму, замер, пораженный этим внезапным проявлением чего-то чистого и беззащитного. Он видел, как единственная капля воды скатилась с ее виска, проделала медленный путь по щеке и исчезла в складках темной ткани у шеи. Видел тонкий, белый шрам на ее предплечье — старый, аккуратный, словно от скальпеля. Видел глубокую усталость в каждом ее движении, тяжесть в опущенных плечах. В этот миг она не была оружием Артура или порождением улиц. Она была просто молодой девушкой, несущей на себе неподъемный груз чужой жестокости.

 И в этот самый миг она остановилась и повернула голову. Ее красноватые глаза, обычно суженные до щелочек от постоянной настороженности и боли от дневного света, теперь были широко раскрыты и казались огромными на ее бледном лице. Они поймали его на месте преступления — на том, что он, затаив дыхание, наблюдал за ней.

 Серафим почувствовал, как по его щекам и шее разливается густая, горячая волна стыда. Он резко, почти грубо отвернулся, уткнувшись в полку, делая вид, что с невероятным, почти фанатичным усердием изучает сложный узор на деревянной панели. Его пальцы сжали тряпку так, что кости побелели.

— Прости, — пробормотал он, и его голос, привыкший к грубым шуткам и командному тону, прозвучал хрипло, неестественно громко и глупо в давящей тишине зала. — Я не... я не хотел. Это случайность.

 Он ожидал всего чего угодно — холодного презрения, колкой насмешки, ледяного молчания. Но вместо этого услышал легкие, почти бесшумные шаги. Она подошла ближе. Он чувствовал ее присутствие за спиной, ощущал легкое движение воздуха и тот чистый, травяной запах. Он не решался обернуться, чувствуя себя последним подглядывающим дураком.

— На самом деле, я не против, — тихо сказала Кира. Ее голос был спокоен, ровен, без привычной колючей брони и вызова. В нем звучала простая констатация факта. — Если на меня смотрит кто-то... не чужой. Не тот, кто хочет причинить боль.

 Серафим заставил себя повернуть голову. Она стояла прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, изучая его раскрасневшееся, смущенное лицо с легким, едва уловимым любопытством, словно рассматривала редкое насекомое. В ее взгляде не было ни гнева, ни страха.

— Не боишься? — вырвалось у него, и он тут же внутренне сгреб себя за эти слова.

 Придурок. Конечно, она не боится. Она зарезала сотни людей.

 Кира чуть скосила глаза, и уголки ее бескровных губ дрогнули в самом подобии улыбки — слабой, уставшей, но настоящей.
— Если ты лучший друг моего брата, то я тебе доверяю. Странно, да? — она чуть пожала плечом. — Но я чувствую... что-то. Знаю, что он тебе доверяет. Значит, и я могу. И не боюсь.

 Серафим смущенно ухмыльнулся, потупив взгляд, с облегчением наблюдая, как неловкость между ними тает, смениваясь странным, молчаливым пониманием. Он кивнул на беспорядок вокруг — на груды книг, на сдвинутую мебель, на слои пыли.

— Ладно... Тогда, может, поможешь все это разобрать? — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Артур, ясно, не большой любитель уборки. Здесь, похоже, не прибирались со времен... ну, с тех самых пор.

 Кира кивнула, и они принялись за работу, словно договорились об этом заранее. Серафим, кряхтя, двигал тяжелые стулья и столы, освобождая доступ к закуткам и углам, где пыль лежала нетронутым войлоком. Кира, подобрав полы халата, вытирала освобожденные поверхности своей тряпкой, ее движения были точными и экономичными. Тишина была уже не давящей, а комфортной, наполненной простым, почти мирным звуком их труда.

 Именно в такой момент в дверях появился Даниэль. Он стоял, бесшумный, как призрак, в своих всегда чистых, но странно сидящих на нем одеждах, и смотрел на них своими большими, бездонными глазами, в которых не читалось ни удивления, ни одобрения, ни неодобрения. Просто констатация факта: они здесь.

— Где Артур? — спросил он своим тонким, безэмоциональным голоском, который всегда резал слух своей прямой, детской простотой.

 Серафим и Кира переглянулись. Взгляд их встретился, и в нем промелькнуло одно и то же понимание — этому мальчику нельзя говорить правду. Не потому, что он предаст, а потому, что его мир был хрупок и строился на простых, незыблемых правилах. Сложности могли его сломать.

— Он сейчас занимается важными делами, — осторожно, подбирая слова, ответил Серафим, откладывая тряпку. — Очень важными. Будет отсутствовать несколько дней.

 Даниэль молча кивнул, его мозг обрабатывал информацию с почти механической четкостью. Никаких последующих вопросов. Никакого «каких дел?» или «почему?». Просто: «Артур. Дела. Отсутствует». Он развернулся и так же бесшумно удалился вглубь дома, вероятно, чтобы продолжить свой бесконечный, тихий дозор или собирать свой пазл.

 Работа продолжилась. Теперь, перебирая старые книги, безделушки, какие-то женские украшения, вероятно, принадлежавшие Лилит, они начали говорить. Сначала об Артуре — его странностях, его вспышках ярости, его непоколебимой, почти безумной решимости.

— Знаешь, я всегда мечтала о старшем брате или сестре, — вдруг призналась Кира, сдувая пыль с потрепанного тома стихов какого-то забытого автора. — В детдоме... это было странно. Все дрались за еду, за место, а я смотрела на луну и представляла, что где-то у меня есть семья. Кровная. Что есть кто-то, кто будет защищать меня просто потому, что я его сестра. — Она горько усмехнулась. — Оказывается, он был. Все это время был. Мне его просто... стерли. Вырезали из памяти, как ножом. Сделали пустое место.

 Они вместе посмеялись над чудовищным абсурдом и ужасом этой ситуации — горьким, коротким, почти истерическим смехом, в котором было больше боли, чем веселья.

— А у тебя есть братья, сестры? — спросила она, откладывая книгу.

— Нет, — Серафим покачал головой, перекладывая стопку пожелтевших счетов и писем. — Я один. Как перст. Мать умерла, когда я был мелким. Отец... — он замолчал на мгновение. — Отец был барменом. Таким же, как я. Только он был... добрее. Менее циничным. Не знаю, хорошо это или плохо.

— А как вы с Артуром познакомились? — любопытство в ее голосе было искренним, детским. Ей действительно было интересно, она хотела сложить кусочки пазла под названием «брат».

 Серафим на мгновение задумался, погрузившись в воспоминания. На его обычно угрюмом и усталом лице появилось что-то вроде теплоты, далекой и немного грустной.

— Лет десять назад, — начал он, глядя куда-то поверх головы Киры, в прошлое. — Зимой. Он пришел к моему отцу в бар. «Устричная раковина», назывался. Дрянное такое заведение было. Он ввалился туда, как ураган. Похоже, убегал от своих охранников. Такой тощий, длинный пацан, весь напружиненный, как струна. Глаза горят, а во взгляде — сразу и вызов, и какая-то дикая тоска. Уперся взглядом в отца, который как раз полировал стаканы, и выдает своим громким, командным голосом: «Говорят, ты лучший бармен в этом дерьмовом городе. Я — принц Артур Элиаш. Удиви меня». — Серафим усмехнулся, качая головой. — Отец мой, царство ему небесное, был мужик с характером. Не стал пресмыкаться, не стал лебезить. Просто посмотрел на него, вздохнул, налил ему свой собственный, самый лучший бурбон — тот, что из-под полы для особых гостей — и накидал в стакан льда со словами: «На, удивляйся». У Артура тогда аж подбородок отвис. Выпил залпом, скривился, потом хмыкнул и сказал: «Неплохо. Еще». С тех пор это его любимый напиток.

 Он помолчал, смахивая невидимую пылинку с рукава.
— Мы с ним тогда и познакомились. Я как раз отцу помогал, посуду мыл. Он начал приходить часто. Каждый раз в одно и то же время. И всегда платил. И за себя, и за меня. Говорил: «Ты мой информатор, я тебя содержу. Считай это авансом». Добрый был человек, хоть и скрывал это под тоннами дерьма, сарказма и гнева.

 Лицо Серафима помрачнело, тень легла на его глаза.
— А через семь лет... моего отца убили. За неуплату налогов. Не то чтобы он не платил — просто не успел. Пришли стражники, выволокли его из-за стойки на улицу и... — он резко махнул рукой, не в силах выговорить жестокие подробности. — Потом пришли за мной. Уже веревку на шею накидывали, тащили к позорному столбу прямо в баре, как вдруг... появился Артур. Словно из-под земли вырос. Весь в черном, лицо как маска, а глаза... глаза просто горели холодным огнем. Он сделал вид, что хочет заплатить за меня. Выложил им полный кошель золота — целое состояние. А когда те, алчные ублюдки, нагнулись его собирать, роняя монеты... он их прирезал. Одного за другим. Быстро, тихо, без лишнего шума, без всякого пафоса. Просто... очистил территорию. — Серафим сделал паузу, глотнув воздух, словно ему не хватало кислорода. — Потом повернулся ко мне, весь в чужой крови, сам не дыша, и говорит: «Ну что, бля, забирай свои деньги. И давай быстрее убирать этот пиздец, пока вся улица не сбежалась». Мы тогда всю ночь оттирали пол от крови и... и всего остального... вместе. Молча.

 Кира слушала, не дыша, вцепившись пальцами в складки своего халата. Ее лицо было серьезным, бледным.
— Но почему... — она сглотнула комок в горле, — почему он не спас твоего отца? Почему не пришел раньше?

— Он приходил в бар в одно и то же время, — объяснил Серафим, и его голос стал совсем тихим. — Как часы. А отца убили до этого. Он пришел как раз тогда, когда оставался только я. Если бы опоздал на пять минут... меня бы уже не было. Некому было бы рассказывать эту историю. Так что должок у меня за ним... большой. Очень.

 Кира вдруг рассмеялась. Коротко, звонко, неожиданно. И это был настолько чистый, искренний, лишенный всякой желчи звук, что Серафим вздрогнул и посмотрел на нее с настоящим изумлением. Он никогда не слышал, чтобы она смеялась. Потом его взгляд упал на ее лицо, и он заметил, что края ее глаз блестят от слез, а на веках легло небольшое, но явное покраснение. Она смеялась и плакала одновременно, и в этом был какой-то сокрушительный, пронзительный надрыв.

— Не стоит... не стоит плакать из-за нас, — пробормотал он, снова чувствуя прилив неловкости и желание все исправить. — Мы оба... мы сами выбрали свою дорогу. Он — чтобы жечь все дотла и искать истину. Я — чтобы идти за ним. В этом нет ничего героического.

 Кира посмотрела на него, прямо, открыто, смахнула предательскую слезу тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след.
— Вы вроде... хорошие друзья, — сказала она просто, и в этих немногих словах было больше тепла, принятия и понимания, чем в любых длинных, пафосных речах.

 Серафим молча кивнул, не в силах найти слов. И они снова погрузились в работу, но теперь тишина между ними была наполнена не неловкостью, а новым, тихим союзничеством. Они были двумя островами в бушующем океане безумия, которые нашли друг друга. Ненадолго. Но этого было достаточно.

* * *

 Мгновение тянулось, как смола. Два взгляда, скрестившиеся в густом, пропитанном страхом и деньгами воздухе кабинета. Бачевский смотрел на Артура, а Артур смотрел на Бачевского. И в этом молчаливом поединке не было равенства. Взгляд мэра был мокрым, маслянистым, полным отчаянной надежды и животного, не скрываемого страха. Он видел в этом холодном, как скала, пришельце не просто наемника — он видел соломинку, последний шанс, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в пучине безумия, что надвигалась на него из дворца Элиашей.

 Он уже почти сломлен. Осталось лишь немного надавить. И он сам ляжет на плаху, умоляя прикоснуться к топору.

— Мне нужен соратник, — голос Бачевского сорвался на хриплый шепот. Он облизал запекшиеся губы, его взгляд метался по комнате, выискивая несуществующих шпионов в тенях за дорогими портьерами. — Не наемник. Не слуга. Партнер. Я хочу, чтобы им стал ты, парень. В тебе... в тебе есть сталь. Ты похож на искусного мечника, который рубит головы с одного удара, а не на того мясника, что работает в моей бойне. Мне нужен человек, который не боится. Ты. Ты идеально подходишь.

 Его жирные, унизанные перстнями пальцы нервно забарабанили по полированной столешнице, выбивая немудреную, суетливую дробь. Каждый удар отдавался в тишине комнаты, как далекий похоронный звон.

— Будешь рядом. Все время. Моя тень и мой меч. Мы вместе разберемся с этим... — он сглотнул комок страха, его кадык затрясся, — с этим семейством сумасшедших. Выкурим их из их каменного гнезда. А потом... потом убьем их. Всех. Чтобы даже память не осталась.

 Артур не шелохнулся. Лишь приподнял бровь с идеально отрепетированным, ледяным недоумением. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь тем, как на лбу у Бачевского проступают капли поста.

— Убить? — его голос прозвучал мягко, почти сладко, и от этой слащавости на языке тут же выступила горькая медная терпкость. — Зачем убивать? Есть же законы, договоренности, наконец. Императорский суд. Интриги. Можно ослабить, подсидеть, выжить... Убийство — это так... окончательно. Грязно.

— Иначе они убьют меня первыми! — Бачевский вдруг взревел, срываясь на визгливый, истеричный фальцет. Он вскочил, опрокинув тяжелое кресло. Его щеки, обвисшие и дряблые, затряслись, как студень. — Ты ничего не понимаешь! Ты не видел его глаз! Он сумасшедший! Бешеный пес! Он сожрет всех, кто посмеет быть выше него! Богаче него! Умнее него! Он сожрет меня! — Он тяжело дышал, упираясь руками в стол, его шелковый халат распахнулся, обнажив потное, волосатое брюхо. — Я буду тебе платить. Горы золота. Все, что захочешь. Ты же хочешь денег? Все хотят денег! Ты — его информатор. И только ты можешь мне помочь.

 Как ты смеешь обращаться ко мне за помощью? У тебя, блядь, уже не осталось ничего? У тебя тонны бабла. Но ты почему-то обращаешься к первому встречному. Ты слаб. Конечно. Ты просто боишься. Боишься до дрожи в коленках, до холодного пота на спине. Твое богатство — это просто жир на туше, которую уже принесли к алтарю. Идеально.

 Артур посмотрел на него несколько секунд, будто взвешивая, прикидывая шансы, оценивая риски. Его лицо было каменной маской, за которой бушевал холодный, безжалостный триумф. Потом он медленно, с театральной нерешительностью, кивнул. Черты его лица заострились, стали жесткими, деловыми.

— Хорошо, — произнес он ровно, без эмоций. — Я согласен. Работать на вас. Охранять. Консультировать. — Он сделал небольшую, рассчитанную паузу, давая каждому слову упасть, как камню в болото. — Убивать.

 Казалось, воздух вырвался из Бачевского одним сплошным стоном облегчения. Его лицо, еще секунду назад искаженное гримасой ужаса, расплылось в улыбке — жалкой, подобострастной, полной глубой, детской веры в спасителя. Он судорожно хлопнул ладонью по столу, зазвенели стеклянные безделушки.

— Отлично! Значит, решено! Тогда первое задание... — он понизил голос до конспиративного шепота, его глаза заблестели. — Нужно написать Манипулятору. Сегодня же. Пусть уберет Амадея. Немедленно. Чтобы к утру от него мокрого места не осталось!

 Артур покачал головой, скептически скривив губы. В его взгляде читалась снисходительная жалость к наивному плану.

— Манипулятор не убьет императора, — отрезал он, рубя воздух ладонью. — Он на него работает. Он — его орудие. Его правая рука, которая держит бритву. Он может убивать кого угодно — ваших конкурентов, неверных жен, назойливых кредиторов — но не своего хозяина. Это... противоречит его внутренней логике. Его кредо.

 Бачевский замер. Его взгляд стал пустым, уставшим, будто он только что совершил долгий и тяжелый путь. Он что-то вспоминал, лихорадочно роясь в потайных уголках своей памяти, забитой цифрами прибылей и убытков. Потом его глаза округлились, в них мелькнуло озарение.

— Точно... Черт возьми, совсем из головы вылетело... Правила. — Он суетливо, с пыхтением, открыл верхний ящик стола, порылся в груде пергаментов и счетов и вытащил оттуда пожелтевший, помятый на сгибах листок, испещренный кривым, неровным почерком. Бросил его на стол перед Артуром, как драгоценность. — Читай. Вот они. Все его правила.

 Артур медленно, с напускным безразличием, скользнул взглядом по тексту. Он знал эти правила наизусть. Он знал каждую запятую, каждую кляксу. Он знал, что четвертое правило — про метку у тела — чей-то поздний, идиотский аппендикс, которого не было в оригинале. Но он сделал вид, что читает впервые, его лицо оставалось непроницаемым.

 «Правило первое: чтобы сделать заказ, сделайте кровавую метку ладонью на листе бумаги и напишите имя, фамилию человека с местом, где его можно найти.
 Правило второе: если такого человека не существует, то Манипулятор больше не будет принимать ваши заказы.
 Правило третье: приносите лист с заказом на место, где вы увидели данные правила, строго в восемь часов вечера.
 Правило четвертое: Манипулятор обязательно оставляет свою метку рядом с телом.
 Правило пятое: Манипулятор не делает все за бесплатно, он обязательно придет за вами.»

 Бачевский фыркнул, тыча толстым, дрожащим пальцем в последний пункт. Его смех прозвучал резко и неуверенно, пытаясь заглушить собственный страх.

— Последнее — бред. Полная чушь, чтобы пугать суеверных дураков. Ни за кем он еще не приходил в Лимбо. Все эти годы... Сколько уже лет он работает? Ни разу. Ни одной души. Просто страшилка для слабаков. Я не слабак.

 Виктор. Виктор... Как же ты слеп и глуп. Как же ты глубоко заблуждаешься. Он не приходит, потому что еще не расплатился последний заказчик. Потому что счет еще не закрыт. Но его очередь, твоя очередь, уже приближается. Он придет не за деньгами. Он придет за долгом.

 Артур молча, с видом глубочайшего презрения к этой бумажке, отодвинул листок, будто он был испачкан не чернилами, а чем-то куда более отвратительным.

— Не сработает, — заключил он тоном, не терпящим возражений. — Амадей под защитой этих самых правил. Он — их источник, их хозяин. Это все равно что пытаться задушить тень. Ищем другой способ.

 Бачевский смотрел на него с обожанием и страхом, как на оракула, сошедшего с пьедестала, чтобы предречь ему спасение. В его глазах читалась полная, безоговорочная капитуляция разума перед тем, кто казался сильнее, умнее, кто предлагал хоть какую-то уверенность.

— Да. Да, конечно. Другой способ. Ты прав. Всегда прав, — он тяжело, с одышкой, откинулся в кресле. Его взгляд стал послушным, почти собачьим. — С чего начнем? Приказывай.

 С того, что ты уже мертвец. Просто еще не лег. С того, что я проведу тебя по этому дому, по всем твоим темным углам и потайным ходам, и ты сам, добровольно, покажешь мне, где твои слабые места. Где спрятаны твои богатства. Где ты будешь умирать. И последнее, что ты увидишь, будет не лицо Манипулятора в маске, а мое. Это я приду за тобой.

— Начнем с обхода ваших владений, — ровно, без единой нотки личного интереса, сказал Артур. — Мне нужно знать каждую щель, каждый потайной ход. Каждую слабую точку. Чтобы защитить вас. Чтобы никто не мог подкрасться к вам незамеченным.

 Он улыбнулся. Холодно, уверенно, без единого намека на теплоту. Это была улыбка хищника, который уже вцепился в горло жертве.

 Бачевский кивал, его подбородок трясся в такт согласию, глаза блестели от слепой веры.
— Да. Да, конечно. Сейчас же. Немедленно. Пойдемте. Я все покажу. Все!

 И он, запыхавшийся, сияющий внезапно обретенной надеждой, поволок своего спасителя, своего палача, своего личного демона — показывать ему сокровенные тайны своего обреченного дома.