Манипулятор

«В действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению.» — Никколо Макиавелли

 Артур вошел в кабинет, захлопнув за собой дверь. Воздух стоял спертый, пахло старой бумагой, пылью и подвальной сыростью. Он щелкнул выключателем — гальваническая лампа мигнула раз-другой, прежде чем загореться тусклым желтым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены.

 Он подошел к массивному дубовому столу, провел ладонью по столешнице, смахивая невидимые соринки. Из верхнего ящика он достал толстую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете. Дневник. Вес ее был привычным и отвратительным.

 Чернильница, перо. Он обмакнул перо, давая черной, густой жидкости пропитать перо. Затем развернул тетрадь на свежей странице. Его собственный почерк, идеально копирующий отцовский — размашистый, с сильным нажимом, с характерными закорючками — лег на бумагу.

 «Сегодняшний вечер ознаменовался окончательным падением того, что когда-то можно было с натяжкой назвать элитой нашего Сектора. Равская, одержимая своими больными фантазиями и жаждой унижения тех, кто слабее, устроила в своем особняке похабный маскарад. Собрала самых ублюдочных и развращенных представителей так называемого «высшего общества», дабы те в грязи и пороке искали ее нижнее белье, как свиньи ищут трюфели.

 Ее наглость и порочность достигли такого уровня, что она посчитала возможным публично предложить себя в качестве приза. Подобное поведение не только оскорбительно, но и крайне опасно для репутации всей имперской администрации. Она превратила свою должность в посмешище, а свой дом — в публичный дом, куда стекаются все отбросы Лимбо.

 Подобная нечисть не имеет права занимать сколь-либо значимый пост. Ее разврат стал той гнилью, что разъедает устои изнутри. Я был вынужден принять меры. Не из личной мести, но ради очищения системы от подобной скверны.

 Во время ее же оргии, в ее же будуаре, ей был преподнесен урок. Урок абсолютной, беспощадной гигиены. Она добровольно, в припадке исступленного восторга, приняла внутрь вещество, которое навсегда избавит ее от пороков и унижений. Ее смерть будет выглядеть как несчастный случай. Ее легкие наполнятся жидкостью, и она захлебнется собственным телом, осознавая все, но будучи не в силах даже вскрикнуть.

 Это не убийство. Это санация. Утилизация биологического мусора, угрожающего стерильности имперского порядка. Никаких сожалений. Только удовлетворение от выполненного долга.»

 Артур откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. Перечитал написанное. В каждой строчке сквозило его напыщенное самодовольство и абсолютная уверенность в своем праве вершить суд.

 Он аккуратно промокнул чернила, дал им высохнуть, и закрыл тетрадь. Еще одна страница в истории лжи и насилия. Но теперь эта ложь работала на него.

* * *

 Серафим молча протянул ему запотевший стакан. Артур отмахнулся — сегодня даже запах бурбона вызывал тошноту. В голове молотком стучала одна и та же мысль: Зита. Неприступная крепость, куда сбежал трусливый Бачевский.

— Не пролезть, — Артур провел рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — Ворота — закрыты, два дюжих стража с мечами, которые смотрят на всех, как на говно. Патрули на стенах. Этот ублюдок Бачевский заперся там, как крыса в норке, и боится собственной тени.

 Серафим, не отрываясь, продолжал полировать тот же бокал. Казалось, он вот-вот сотрет с него стекло.

— Караваны, — прохрипел он наконец, поставив бокал с тихим стуком.

 Артур медленно поднял на него взгляд. — Что?

— Караваны, — повторил Серафим, облокачиваясь на стойку. Его лицо, испещренное морщинами и шрамами, оказалось в сантиметре от Артура. От него пахло перегаром, потом и какой-то вечной, непробиваемой усталостью. — Каждый день туда-сюда таскаются. Возят еду, тряпье, инструменты. Вино, — он мотнул головой в сторону полок за собой. — Особенно вино. Этот толстый ублюдец Бачевский его обожает. Сладкое, дешевое пойло, которое здесь делают из гнилых ягод и сахарной свеклы. Закупает бочками. Для своих пирушек, пока тут город горит.

 Артур смотрел на него, еще не понимая, но уже чувствуя, как в сознании щелкает тупой, тяжелый механизм, словно поворачивается ключ в скрипучем замке.

— И что? — спросил он, и его голос стал тише, опаснее.

— А то, что возчики — не стража, — Серафим усмехнулся, обнажив желтые, неровные зубы. — Им лишь бы пропуск получить, товар сдать и смотаться обратно, пока их не ограбили. Обыскивают их, конечно. Смотрят бумаги, тычут копьями в тюки. Но... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, как гурман смакует первый глоток вина, — не каждую бочку наизнанку выворачивают. Не каждую доску в телеге отдирают. Особенно если возчик свой, знакомый. Или если он сунет стражнику на выпивку. Или если бочка будет... — он снова сделал паузу, в его глазах мелькнул холодный, циничный огонек, — уже вскрыта для проверки. Или пахнет так, что лезть внутрь желания нет.

 Он посмотрел на Артура с тем самым взглядом — усталым, потухшим, но до безобразия проницательным. Взглядом человека, который знает все грязные тропки, все дыры в заборе и все слабости тех, кто эти заборы охраняет.

— Ты предлагаешь мне... — Артур медленно начал, мысленно примеряя на себя эту унизительную, гротескную роль. Роль груза. Роли мяса, которое везут на убой.

— Я предлагаю тебе залезть в пустую бочку из-под этого дешевого пойла, — перебил его Серафим, его голос стал жестким, безжалостным. — Дождаться, пока тебя заколотят, погрузят на телегу и поволокут, как бревно. Перетерпеть тряску, которая кости переломает. Вонь, которая мозги выест. Жару и тесноту. Лежать смирно, не дышать, когда будут обыскивать. И надеяться, — он с силой ткнул пальцем в стойку, — что у стража на воротах голова болит с похмелья. Что ему лень. Что он поверит возчику на слово. Или что ему просто похуй. Русская рулетка. Но другого пути для тебя нет. Ни крыш люков, ни старых тоннелей. Только это. Унижение и адская удача.

 Артур замер. Мысль была отвратительной. Унизительной до глубины души. Добровольно заточить себя в деревянный гроб, впитавший в себя перегар дешевого вина и чужой пот. Полностью положиться на волю случая, на жадность и лень каких-то подонков. Превратиться из охотника в вещь. В контрабанду.

 Он представил это во всех деталях. Давящую тесноту, когда колени упираются в подбородок. Липкую, сладковатую вонь, от которой першит в горле. Абсолютную, слепящую темноту. Грохот колес по булыжникам, отдающийся в каждом позвонке. И самый страшный момент — стук по бочке сверху, голоса снаружи, скрежет открываемой крышки и луч света, который может стать последним, что он увидит.

 Серафим молча наблюдал за ним, за его напряженным лицом, за сжатыми кулаками. Он видел, как внутри Артура бушует буря из гордости, ярости и холодного, безжалостного расчета.

 Наконец Артур выдохнул. Длинный, медленный выдох, с которым, казалось, уходило последнее притворство, последние остатки агрессии. Оставалась только голая, стальная необходимость.

— Хорошо, — произнес он, и его голос прозвучал глухо, но твердо. — Найди мне бочку. Самую вонючую. И возчика. Самого жадного и беспринципного ублюдка, какого только найдешь. Скажи ему, что заплачу сколько захочет. Но чтобы он даже не думал задавать вопросы. Чтобы он просто погрузил, повез и на таможне сделал вид, что везет пустую тару.

 Серафим молча кивнул, без тени торжества или одобрения. Просто констатация того, что очередной грязный, отчаянный план принят к исполнению. Он развернулся, достал из-под стойки самую дешевую, мутную бутылку без этикетки и налил в два потертых стакана.

— Выпьешь? Для храбрости.

— Нет, — Артур поднялся со стула. Его тень, огромная и уродливая, заплясала на закопченной стене. — Мне еще предстоит провести бог знает сколько часов в бочке из-под этого дерьма. Не хочу, чтобы мое последнее воспоминание о свободе было таким же говенным, как и их вино.

 Он вышел из бара, не оглядываясь, оставив Серафима наедине с его выпивкой и тихим, беспросветным существованием. План был принят. Грязный, унизительный, отчаянный. Но единственный. Оставалось только дождаться ночи, найти эту проклятую бочку и залезть в нее, как труп в гроб.

 Серафим проводил взглядом Артура, пока тот не растворился в темноте за дверью. Воздух в баре сгустился, будто впитав в себя весь цинизм только что рожденного плана. Он тяжело вздохнул, отставил в сторону вечно мокрую тряпку и потянулся под стойку. Его пальцы нащупали не бутылку, а небольшой, затертый до дыр блокнотик, перетянутый кожаным шнурком.

 Он расстегнул шнурок, листая страницы, испещренные кривыми, убористыми пометками. Это была не книга учета, а картотека человеческой гнили. Здесь были не имена, а клички, прозвища, описания грехов и слабостей обитателей нижнего круга Лимбо. «Кривой», «Безносый», «Шнырь»… Он искал не просто возчика. Он искал конкретный тип ублюдка.

 Его палец остановился на строке: «Гнилой. Возчик. Маршрут: Лимбо—Зита—Лимбо. Грузы: вино, зерно, редко — скот. Особые приметы: хромает на левую ногу, передние зубы черные. Слабость: азартные игры. Жена сбежала, детей нет. Характер: жадный, трусливый, ненадежный. Идеально подходит для одноразовых дел. Не задает лишних вопросов за деньги.»

 Уголок рта Серафима дрогнул в подобии улыбки. Да. Это он. Идеальная гнида для грязной работы.

 Серафим вышел из-за стойки, накинул на плечи потертый плащ и вышел на улицу. Ночь была холодной и влажной. Он двинулся не в сторону рынка, где толпились подвыпившие возчики, а в противоположную сторону — в лабиринт узких, вонючих переулков, где ютились притоны и подпольные игорные дома.

 Он знал, где искать. «Гнилой» после каждого рейса спускал все деньги в «Вороньем гнезде» — подпольном кабаке, устроенном в подвале сгоревшего дома. Дверь туда охранял дюжий верзила с обезображенным оспой лицом. Серафим молча сунул ему в руку монету — пропуск для своих.

 Воздух внутри был спертым и густым, пах дешевым табаком, потом и перегаром. В центре подвала, под тусклой коптилкой, толпились мужики. Они что-то кричали, бросая кости на грубо сколоченный стол. Серафим сразу увидел его — «Гнилой». Тот стоял, раскачиваясь от нетерпения, его лицо было бледным и осунувшимся, глаза лихорадочно блестели. Он только что проиграл, это было видно по пустому кошельку в его дрожащих руках и по тому, как он униженно клянчил у соседа в долг.

 Серафим подождал, пока тот отойдет от стола, потерпев фиаско. «Гнилой» плелся к выходу, плечи его были сгорблены, он бормотал что-то себе под нос, проклиная свою судьбу и невезучую кость.

 Серафим вышел следом и окликнул его в темноте переулка:
— Эй. Поговорить есть.

 Тот вздрогнул, обернулся, испуганно вглядываясь в тень. Увидев Серафима, он немного расслабился, но настороженность не ушла.
— Чего тебе, хозяин? Денег нет. Все тут, — он мотнул головой в сторону притона.

— Не за деньгами, — тихо сказал Серафим, делая шаг вперед. — К делу. Выгодному.

 Он не стал вести его в бар. Это было слишком публично. Вместо этого он силой втолкнул его в арочный проем между двумя домами, где пахло мочой и смертью.

— В Зиту когда? — спросил Серафим, прижимая его к холодной, шершавой стене.

— Послезавтра. А... а что? — «Гнилой» попытался вырваться, но хватка Серафима была железной.

— Везешь вино? В бочках?
— Везу... А тебе-то что?

— Одна бочка будет особенная, — прошипел Серафим ему прямо в лицо. Его дыхание пахло перегаром и угрозой. — Пустая. Но тяжелая. И ты ее повезешь. И сдашь, как обычно. На таможне скажешь, что это пустая тара, которую везешь обратно. Страже сунешь вот это, — Серафим сунул ему в руку небольшой, туго набитый монетами мешочек. — Скажешь, на выпивку. Чтобы не копались.

 «Гнилой» замер, ощупывая монеты. Жадность в его глазах вступила в схватку со страхом.
— А что... что в бочке-то? — он попытался звучать твердо, но голос его предательски дрожал.

— Не твое дело, — холодно отрезал Серафим. — Твое дело — заткнуть пасть и сделать, как сказано. За это получишь втрое против своего обычного рейса. Золотом. — Он достал из-за пазухи еще один, значительно более тяжелый кошель и позвенел им перед самым носом возчика.

 Глаза «Гнилого» расширились. Он сглотнул, его взгляд метнулся от кошеля к лицу Серафима и обратно. Страх проиграл. С большим отрывом.
— А... а если что? Если найдут? — выдавил он.

— Если найдут, — голос Серафима стал тихим и опасным, как шипение змеи, — то тебя повесят первым. Как контрабандиста. И твои кости скормят собакам. Но если сделаешь все тихо и правильно, — он снова позвенел кошельком, — то будешь пить дорогое вино, а не это свое дерьмо, и кости твои будут целы. Выбор за тобой.

 Он отступил на шаг, давая тому подумать. Думал «Гнилой» недолго.
— Ладно, — просипел он, хватая кошель и засовывая его за пазуху, будто боясь, что Серафим передумает. — Где и когда?

— Задний двор у старой скотобойни. Послезавтра в полдень. Будь трезв. И один. Если с тобой будет кто-то еще, сделка отменяется, а ты отправишься в Зиту в своей же бочке. В виде груза. Понятно?

 Тот лишь кивнул, его лицо было бледным, но жадность горела в глазах ярким, неприличным огнем.

 Серафим развернулся и ушел, не оглядываясь. Он знал, что «Гнилой» не подведет. Не из-за страха, а из-за денег. Такие, как он, всегда идут на поводу у своей алчности. Оставалось только найти подходящую бочку и доставить ее. Самая простая часть работы.

* * *

 Два дня спустя, в предрассветной мгле, Артур стоял на заднем дворе старой скотобойни. Воздух здесь все еще пропитан стойким запахом крови и смерти, смешанным с кислым душком разложения. В центре двора стояла телега, запряженная тощей, уставшей лошадью. Рядом с ней — «Гнилой», нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая пугливые взгляды по сторонам.

— Вот она, — сипло произнес он, указывая на одну из бочек. — Самая вонючая, Серафим принес. Из-под браги. Не отмоешь до конца.

 Артур молча подошел к бочке. Запах и вправду был удушающим — прокисшее сусло, плесень и что-то еще, животное, гнилостное. Идеально. Он кивнул, доставая из-за пазухи тяжелый кошель и бросая его возчику.

— Помни условия, — голос Артура был низким и плоским, как лезвие ножа. — Один звук — и твои кости не соберут.

 «Гнилой» лишь жадно кивнул, засовывая кошель за пазуху, и отошел к лошади, делая вид, что проверяет упряжь.

 Артур приподнял крышку. Внутри было темно, пахло еще сильнее. Он втянул воздух, одним движением забрался внутрь и притянул крышку за собой. Темнота. Абсолютная, давящая. Он сидел, скрючившись, колени упирались в подбородок. Воздух был густым, спертым, пропитанным перегаром и чем-то кислым. С каждой минутой становилось все жарче.

 Телега дернулась и тронулась в путь. Каждый камень, каждая выбоина на дороге отзывалась в его костях глухим, болезненным ударом. Его бросало из стороны в сторону, он бился о стенки бочки, стиснув зубы до хруста. Жара становилась невыносимой, пот заливал глаза. В ушах стоял монотонный грохот колес, сливавшийся с гулом в голове.

 Он потерял счет времени. Минуты растянулись будто в часы. Сознание начинало плыть, в голове всплывали обрывки кошмаров: лицо отца, холодные глаза Киры, окровавленный клинок...

 Внезапно телега замедлила ход и остановилась. Снаружи послышались голоса — другие, чужие. Жесткие, официальные. Таможня. Ворота в Зиту.

— Документы! — прозвучал отрывистый, властный голос.
— Да вот же они, отец! — залебезил знакомый голос «Гнилого». — Все как положено! Налог уплачен, печать поставлена! Немного вина для вашего стола, к вашему сведению, отборного!

 Послышался удар по бочке прямо над головой Артура. Он замер, затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рука инстинктивно сжала рукоять пистолета.

— Что везешь? — не отступал стражник.
— Вино, я же говорю! Из Лимбо! Для трактира «У дяди Вани»! И пустую тару назад везу.
— Открывай. Проверим.

 Внутри у Артура все похолодело. Готовься, — пронеслось в голове.

 Послышался скрежет, и крышка приподнялась. В щель хлынул слепящий дневной свет и струя свежего, прохладного воздуха. Артур зажмурился, из последних сил подавляя кашель.

— Видишь? — голос «Гнилого» звучал подобострастно, но с ноткой паники. — Бочка как бочка. Пустая. Воняет, конечно, но... — он сделал паузу, и послышался тихий звон монет. — Это вам, на выпивку. Чтобы зря время не тратить.

 Наступила тишина. Артур не дышал, каждую секунду ожидая, что вот-вот крышку сорвут, и он окажется лицом к лицу со стражниками.

— Валяй, — наконец буркнул стражник, и крышка с грохотом захлопнулась, погрузив его обратно в спасительную, вонючую темноту.

 Телега снова тронулась. Первые несколько минут грохот колес по булыжникам мостовой Лимбо не менялся, но постепенно звук стал глубже, ровнее, словно камень сменился утрамбованной землей. Они выехали за городские ворота.

 Артур зажмурился в кромешной тьме, пытаясь ориентироваться по звукам. Вой ветра сменился — теперь он гудел свободнее, без преград в виде узких улиц, высоких домов и стен. Телегу стало сильнее раскачивать на колдобинах, каждое колесо жило своей жизнью, вгрызаясь в кочки и рытвины. Его бросало из стороны в сторону, он упирался руками и ногами в стенки бочки, пытаясь смягчить удары. Дерево скрипело и стонало вокруг него, угрожая развалиться по швам.

 Через некоторое время послышался новый звук — монотонное шуршание. Колеса продирались сквозь высокую, сухую траву или кустарник. Изредка раздавался хруст — под колесами ломались сухие ветки. Воздух в бочке постепенно менялся. Тяжелый, спертый запах дешевого вина и плесени начал смешиваться с другими ароматами — пылью дороги, горьковатой полынью, а потом и запахом влажной земли и гниющих листьев. Они, должно быть, проезжали через какой-то лесной массив или заброшенную рощу.

 Телега замедлила ход, въехав на подъем. Лошадь тяжело дышала, слышно было, как возчик похлопывает ее вожжами, что-то бормоча себе под нос. Артура прижало к задней стенке бочки. Потом последовал резкий спуск — его оторвало от пола и несколько раз с силой ударило о крышку. На мгновение он повис в невесомости, и в желудке неприятно засосало.

 Шум воды. Сначала тихий, едва уловимый шелест, который постепенно нарастал, пока не превратился в непрерывный, мощный гул. Телега замедлила ход еще сильнее, колеса с чавканьем вязли в чем-то мягком, вероятно, в грязи у берега. Река или большой ручей. Послышался скрип дерева и железных скреп — мост. Телега медленно, аккуратно въехала на него. Звук колес изменился, стал глухим и гулким, отражаясь от деревянных балок. Снизу доносился рокот воды, бегущей по камням. Казалось, еще немного — и хлипкие перила не выдержат, и они рухнут вниз, в ледяную пучину. Но через минуту грохот воды стал стихать, оставаясь позади.

 Дорога снова пошла на подъем, на этот раз более плавный и продолжительный. Воздух в бочке стал заметно холоднее и разреженнее. Артуру стало еще труднее дышать. Они поднимались в гору. Снаружи завывал ветер, теперь уже безжалостный и холодный, пронизывающий до костей даже сквозь толстое дерево.

 И снова перемена. Телега резко выровнялась. Грохот и тряска, хоть и не исчезли полностью, стали значительно тише и ровнее. Колеса катились по чему-то твердому и гладкому, почти бесшумно. Мощеная дорога. А значит — цивилизация. Пригород или уже сама Зита.

 Звуки вокруг изменились. Теперь сквозь дребезжание телеги и храп лошади начали пробиваться другие шумы. Отдаленный лай собак. Приглушенные голоса людей. Где-то далеко кричал торговец, рекламируя свой товар. Пахло уже не полынью и сыростью, а дымом очагов, жареным мясом и людской жизнью — той самой, что кипела за стенами городов.

 Телега сделала последний рывок, снова замедлила ход и окончательно остановилась. Снаружи послышались новые голоса — жесткие, официальные. Ворота Зиты. Впереди его ждал город, где правил трус, и новая цель.

* * *

 Тени в кабинете нового дворца Амадея были густыми и неподвижными, как болотная тина. Воздух, несмотря на богатую обстановку, пах пылью, старой бумагой и затхлостью — признак того, что окна здесь не открывали уже давно. Амадей и Ярослав жили в добровольной изоляции, отгородившись от Лимбо и его проблем, как будто их больше не существовало.

 Стол был завален кипами пергаментов и бумаг — карты, отчеты, указы, своды законов. Амадей, с лицом, осунувшимся от паранойи, водил костлявым пальцем по пожелтевшим листам.

— Смотри, — его голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. — Вот — налоговая ведомость Зиты. Вот — отчеты стражи из Ипсилона. Вот — списки лояльных торговцев, которых нельзя трогать. Все это теперь твое. Ты должен это знать, как свои пять пальцев. Власть заключается не в силе, а в информации. Кто владеет информацией — владеет миром.

 Ярослав кивал, его глаза скользили по бумагам с тупой покорностью, не вникая в суть. Он видел лишь скучные столбцы цифр и непонятные схемы.

 Внезапно дверь в кабинет с треском распахнулась, нарушая гробовую тишину. На пороге стоял запыхавшийся, бледный как полотно гонец в запыленной ливрее. Его глаза были полны животного страха.

— Господин император! — он сглотнул комок в горле, почти падая на колени. — Луиза Равская... и Томас Дадлез... мертвы.

 Воздух в комнате застыл. Амадей медленно поднял голову. Его глаза, запавшие и лихорадочно блестящие, уперлись в гонца.

— Причина? — одно слово прозвучало тише шепота, но с такой силой, что гонец попятился.

— Мы... мы не хотели беспокоить вас, пока не разберемся окончательно... — залепетал тот, опуская взгляд. — Причины... причины смерти естественны. Луиза Равская... скорее всего, передозировка. Удушье на маскараде. Либо так, либо... — он замолчал, не в силах выдумать больше.

— А Дадлез? — голос Амадея стал ледяным.

— Томас Дадлез умер от остановки сердца... в результате употребления большого количества алкоголя. Нашли его в номере отеля.

 Амадей медленно покачал головой, его взгляд скользнул с перепуганного гонца на Ярослава. В его глазах читалось не горе, а холодная, всепоглощающая ярость от того, что его идеальный мирок рухнул.

— Видишь, сынок? — он произнес с горькой усмешкой. — В твоих приоритетах, после того как я уйду — найти себе новых мэров для городов. Более крепких. Менее склонных к порокам.

— Будет сделано, отец, — монотонно ответил Ярослав, его глаза блестели странным блеском — смесью страха и восхищения.

 Амадей замер на секунду, словно взвешивая что-то. Потом, с внезапной, звериной яростью, он развернулся и с размаху ударил гонца кулаком в лицо. Тот с глухим стоном рухнул на пол, хватая ртом воздух.

— Вот что будет с теми, кто говорит мне дерьмовые новости! — проревел Амадей, его голос сорвался на визг. Он набросился на лежащего человека, начал бить его ногами, целился в голову, в грудь, в живот. — Скрывал! Колебался! Думал, как бы помягче доложить императору!

 Гонец пытался закрыться руками, хрипел, из его носа и рта текла кровь. Амадей, запыхавшись, остановился, огляделся и схватил с подставки тяжелую кувалду, которую использовали для колки льда для напитков.

— Вот так надо с подданными, Ярослав! — он заорал и со всей силы обрушил кувалду на голову несчастного.

 Раздался ужасающий, влажный хруст. Тело гонца дернулось и замерло. Амадей, тяжело дыша, стоял над окровавленным телом, сжимая окровавленную кувалду. Его грудь ходила ходуном, на лбу выступил пот.

— Вот так... — выдохнул он, оборачиваясь к Ярославу. — Никакой пощады. Никаких сомнений. Они должны бояться. Бояться больше, чем смерти на улице.

 Ярослав смотрел на отца. Не на окровавленный труп у его ног, а на самого Амадея. И в его взгляде не было ужаса или отвращения. Там была лишь жадная, восторженная зависть. Зависть к этой абсолютной, ничем не ограниченной власти над жизнью и смертью.

* * *

 Телега с грохотом катилась по улицам Зиты. Каждый стук колес отдавался в висках Артура глухим, монотонным гулом. Он сидел, скрючившись в своей деревянной темнице, и пытался дышать ртом, мелкими, прерывистыми глотками, но воздух был густым и спертым, пропитанным прокисшим суслом, плесенью и собственным потом. Жара становилась невыносимой; пот ручьями стекал по его спине и груди, смешиваясь со въедливой вонью, пропитавшей дерево. Голова кружилась, в ушах звенело. Он чувствовал себя как в раскаленной консервной банке, которую трясет и бьет без остановки.

 Временами сознание начинало уплывать. Перед глазами всплывали образы: холодные глаза отца, полные презрения; бледное лицо Киры в лунном свете; окровавленный клинок в его собственной руке. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы болью вернуть себя в реальность. Реальность деревянного гроба, тряски и невыносимой вони.

 Внезапно телега резко замедлила ход и остановилась. Снаружи послышались голоса — другие, незнакомые. Более жесткие, официальные. Артур замер, затаив дыхание. Сердце бешено колотилось в груди, кровь стучала в висках.

— Эй, стой! — раздался грубый, властный голос. — Пропуск!

— Да вот же он, ваша милость! — залебезил знакомый голос «Гнилого». — Все как полагается! Налог уплачен, печать поставлена!

 Послышался шорох бумаги.

— Что везешь? — тот же голос, полный подозрения.

— Вино, ваша милость! Из Лимбо! Для трактира «У дяди Вани»! И пустую тару назад везу, — голос «Гнилого» дрожал, но он старался звучать почтительно.

 Внезапно раздался оглушительный удар по бочке прямо над головой Артура. Дерево затрещало, и он инстинктивно вжался в стенки, стиснув зубы. Пыль и щепки посыпались ему на голову.

— Открывай, — приказал стражник. — Все до одной.

— Да они же все заколочены, ваша милость! — запищал «Гнилой». — Там же вино! Вытечет!

— Открывай, я сказал! — голос зазвучал угрожающе. Послышался лязг оружия.

 Артур медленно, бесшумно вытащил пистолет. Пальцы привычно обхватили рукоять. Он мысленно представил себе дальнейшее: вспышку света, когда сорвут крышку, лица стражников, их широко раскрытые глаза... Он приготовился к бою. К последнему бою в этой вонючей бочке.

— Эй, что там у тебя? — раздался другой голос, более молодой и ленивый.

— Да этот возила дерьмо какое-то тащит, — буркнул первый стражник. — Воняет, как сто мертвых крыс.

 В этот момент «Гнилой», видимо, нашел в себе остатки смелости или же отчаяния.

— Ваша милость, да это же... — он понизил голос до конфиденциального шепота, и послышался тихий, но отчетливый звон монет. — Это вам, на выпивку. Чтобы зря время не тратить. Бочки и правда… одна вонь от них.

 Наступила напряженная пауза. Артур не дышал, каждый мускул его тела был напряжен до предела. Он слышал, как стражник перебирает монеты.

— И долго ты тут вонять будешь? — наконец прозвучал голос, но уже без прежней агрессии, с ноткой скуки.

— Да я уже еду, ваша милость! Сию секунду! — поспешно ответил «Гнилой».

— Дерзай, — буркнул стражник. — И чтобы я тебя больше сегодня не видел.

 Крышка не открылась. Вместо этого послышался грубый смех и удаляющиеся шаги. Телега снова дернулась и тронулась с места, медленно прокатывая мимо стражников.

 Артур выдохнул. Рука, сжимавшая пистолет, дрожала от напряжения. Он облокотился на стенку бочки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь леденящей усталостью. Он прошел. Чудом. Благодаря жадности и лени каких-то стражников.

 Еще несколько минут тряски, и телега свернула в сторону, ее ход стал более медленным, колеса заскрипели по меньшим камням, вероятно, въехав в какой-то переулок. Наконец она остановилась.

 Снаружи послышались шаги «Гнилого». Он подошел к бочке и трижды стукнул по ней костяшками пальцев — условный знак.

— Выходи. Быстро.

 Артур с силой оттолкнул крышку изнутри. Она с грохотом отлетела, и в бочку хлынул слепящий дневной свет и поток свежего, прохладного воздуха. Он сделал глубокий, жадный вдох, почти давясь от непривычной чистоты после смрада бочки.

 Он выбрался наружу, неуклюже спрыгнув на землю. Ноги затекли и почти не слушались. Он оперся о телегу, чтобы не упасть, оглядываясь по сторонам. Они были в узком, грязном переулке где-то на окраине Зиты. Высокие каменные стены домов нависали с обеих сторон, почти не пропуская света.

 «Гнилой» стоял поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу и озираясь.

— Все, я свое сделал, — просипел он. — Я тебя больше не видел.

 Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти побежал прочь, бросив свою телегу с бочками прямо посреди переулка.

 Артур остался один. Он распрямился, чувствуя, как в затекшие мышцы возвращается сила.

— Как же я воняю, блядь.

* * *

 Воздух в лаборатории был спертым и тяжелым, пахнем окисленным металлом, пылью и едкой химической горечью, въевшейся в деревянные стеллажи. Артур, стоя у массивного стола, заваленного инструментами и стеклянной посудой, резко повернул голову, услышав шаги. В дверном проеме возник Серафим, сжимающий в руках прочный деревянный ящик.

— Принес? — голос Артура прозвучал как щелчок затвора — без эмоций, без приветствий, только суть.

— Принес, — Серафим поставил ящик на край стола с глухим стуком. Он открыл крышку, доставая оттуда четыре стеклянные бутыли, аккуратно упакованные в стружку. На трех из них была наклеена этикетка с кривой, выведенной химическим карандашом подписью: «Серная к-та», «Азотная к-та», «Глицерин». Стекло было толстым, темным, но через него угадывалась та самая, маслянистая жидкость. Четвертой бутылкой оказалась простая ледяная вода.

 Артур кивнул, его взгляд скользнул по бутылям с оценкой специалиста. Он провел пальцем по этикетке «Азотная к-та», ощущая легкую вибрацию внутри стекла.

— Концентрированная серная и азотная, — начал он, его голос принял ровный, лекторский тон, словно он читал доклад в давно забытой академии, — при правильном смешении и определенных условиях... вступают в реакцию с глицерином. Получается крайне неустойчивое соединение. — Он посмотрел на Серафима, пытаясь поймать его взгляд. — Чрезвычайно мощное, но капризное. Реагирует на малейшее изменение среды, на трение, на нагрев. Чистая, неконтролируемая энергия в жидкой форме.

 Серафим молчал. Он смотрел на бутыли, потом на Артура, и в его глазах читалась не столько непонимание, сколько глубокая, животная тревога перед чем-то абсолютно чуждым и недоступным его восприятию. Он сглотнул, но промолчал.

— Но его можно стабилизировать, — продолжил Артур, уже отворачиваясь и начиная готовить место для работы. — Сделать послушным. Если пропитать им инертный, пористый материал. Древесные опилки, например, или инфузорную землю. Тогда оно становится предсказуемым. Взрывается только тогда, когда мы этого хотим. От детонатора.

 Не дожидаясь ответа, он взял большой керамический таз, до половины наполненный колотым льдом из подвала и ледяной водой, принесенной Серафимом. С почтительным, даже ритуалистическим трепетом он расставил три бутыли в ледяную баню, убедившись, что холодная вода омывает их почти до самых горлышек.

— Главное — температура, — бросил он через плечо, его голос стал жестче. — Постоянный холод. Никакого тепла, никакого солнца, никаких вибраций. Малейший нагрев — и нас с тобой, этот дом и полквартала вокруг разнесет в пыль. Мы даже не успеем понять, что произошло.

— Я ни хера не понимаю, — ответил наконец Серафим.

 Следующие два часа подвал превратился в святилище тихой, сосредоточенной ярости. Воздух наполнился низким, шипящим звуком, острым запахом озона и странной, сладковатой едкостью, от которой першило в горле. Артур двигался с выверенной, почти механической точностью, его руки были тверды, глаза сужены в щелочки концентрации. Наконец, он отставил в сторону последнюю стеклянную колбу, в которой на дне медленно оседала маслянистая, прозрачная жидкость, похожая на слезу.

— Готово, — произнес он, и в этом одном слове прозвучало глубочайшее, почти физическое удовлетворение. Он вытер руки о грубую тряпку, смахнул со лба капли пота и, не оглядываясь, молча вышел из подвала, направляясь к своей комнате и забытью.

 Серафим еще долго стоял посреди лаборатории, глядя на закрытую дверь, потом медленно, как сомнамбула, вышел в коридор. Он чувствовал себя так, будто присутствовал при темном таинстве, смысл которого был ему неведом. В полумраке коридора его поджидала Кира, прислонившись к холодной каменной стене.

— Ну что? — спросила она, ее алые глаза светились в темноте, как угли.

 Серафим покачал головой, выражая полное, абсолютное недоумение.

— Он там... смешивал какие-то жидкости, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Говорил что-то про нестабильность, про взрывы от одного неловкого движения... — Он замолчал, не в силах подобрать слов. — Как он вообще додумался до подобного? Откуда он это все знает? Это же... безумие какое-то.

 Кира пожала плечами, ее губы тронула чуть заметная, почти невидимая улыбка.

— Хороший был учитель у него, — ответила она просто, как если бы это объясняло абсолютно все. — Очень хороший и очень... основательный.

* * *

 Артур шагал по улицам Зиты, и его охватывало жуткое ощущение дежавю. Тот же серый, выцветший камень. Та же въевшаяся в стены грязь. Тот же запах — смесь помоек, пота и отчаяния. Но здесь не было высоких, давящих особняков центра Лимбо. Не было и намека на район для богатых. Не было готических строений. Зита была одним сплошным, унылым пролетарским кварталом, растянувшимся под низким, свинцовым небом.

 Он бродил долго, запоминая повороты, примечая тупики и проходные дворы. Его взгляд, холодный и аналитический, сканировал все: забитые окна, состав замков на дверях, маршруты патрулей. И повсюду — одна и та же картина. Нищета. Убогость. Безысходность.

 На одной из площадей он стал свидетелем сцены, знакомой до боли. Двое стражников в потрепанной форме избивали ногами худого, оборванного мужчину.

— Где налоги, а? — рычал один, пиная его в бок. — Все платят, а ты — нет? Тебе законы не писаны?

 Мужчина что-то хрипел в ответ, моля о пощаде. Вокруг собралась кучка зевак, но никто не смел вступиться. Их лица были пустыми, отрешенными. Они видели это слишком часто.

 Артур почувствовал, как в нем закипает знакомая, холодная ярость. Ничего не изменилось. Те же методы. Той же гнилой системы.

 Он свернул в первую попавшуюся дверь с вывеской, изображающей потухшую пивную кружку. Внутри пахло кислым пивом, влажными тряпками и чем-то еще — сладковатым и гнилостным. Бар был пуст, если не считать самого бармена — угрюмого типа с обвисшим лицом и жирным фартуком.

 Артур брезгливо стряхнул пыль с табурета и сел.

— Бурбон, если есть, — бросил он, кладя на стойку монету.

 Бармен молча налил. Артур сделал глоток. Жидкость обожгла горло — крепкая, дешевая, пахшая дезинфектантом.

— Что интересного в городе? — спросил Артур, вращая стакан в руке.

 Бармен скривился в гримасе — то ли в ответ на вопрос, то ли от запаха, который шел от Артура, — едкой смеси пота, дорожной пыли и остатков вонючей бочки.

— Да ничего интересного, — сипло пробурчал он. — Все как всегда. Стража за неуплату налогов режет. Крысы по улицам шныряют, трупы жрут. Потом всю эту мертвечину либо в печь кидают, либо... — он многозначительно хмыкнул, — самые отчаянные сами жрут. Правда, потом дохнут. От какой-то хвори. Кишки выворачивает за пару дней.

 Артур замер, стакан на полпути ко рту. Крысы. Трупы. Болезнь. В голове мгновенно сложилась картина. Грызуны — переносчики. Они пожирают зараженные трупы, разносят заразу по всему городу, заражая воду, еду... и людей. Чума.

— А Бачевский? — резко спросил Артур, меняя тему. — Мэр ваш. Где он? Как он на все это смотрит?

 Бармен на мгновение замер, его глаза сузились. Слишком быстрая смена темы. Слишком прямой вопрос.

— Да где он... — бармен мотнул головой в сторону, за спину, будто указывая на весь город. — Сидит у себя. В своем доме. Стекла, говорят, бронированные. Стражников нанял — целая орава. Как будто от нас отгородиться решил.

 Он сказал это слишком легко. Слишком много деталей для простого бармена. Знание о бронированных стеклах? О количестве охраны? Это была не информация, которой делятся за кружкой пива. Это была осведомленность из первых рук.

* * *

 Ледяные струи дождя, словно длинные, тонкие плети, хлестали по крышам Зиты, вымывая из щелей между камнями вековую грязь и… другие, более свежие следы. Вода, стекающая с лица Артура ручьями, меняла цвет с мутно-багрового на бледно-розовый, а затем и на прозрачный, смывая с его заострившихся черт запекшуюся кровь и черную, едкую копоть. Он шел сквозь разбушевавшуюся стихию, не ускоряя и не замедляя шаг, его промокший до нитки плащ тяжело хлопал по ногам, напоминая о только что пережитом хаосе. Дождь был его молчаливым союзником — он очищал, скрывал и заглушал звук его шагов.

 Он свернул в первую же попавшуюся гостиницу с покосившейся вывеской «Ночлег», буквы на которой почти смыло непогодой. Дверь с жалобным, протяжным скрипом открылась, впуская его в крошечное, душное фойе, пропахшее сыростью, дешевым табаком и тлением. За конторкой, освещенной тусклой керосиновой лампой, дремал, развалившись на стуле, тощий консьерж с оспинами на лице и жирными прядями волос, падающими на лоб.

 Артур подошел к стойке, оставляя на грязном полу лужицы мутной воды. Он провел мокрой рукой по лицу, счищая последние капли, чувствуя, как под пальцами проступает чистая, бледная кожа.

— Комната. На ночь, — его голос прозвучал нарочито глухо, уставше, с легкой хрипотцой. Он сознательно опустил тембр, сделав его более грубым, неузнаваемым, лишенным привычных металлических ноток.

 Консьерж, нехотя открыв один слипшийся глаз, пробурчал что-то неразборное себе под нос, достал из-под стойки толстую, засаленную книгу регистрации и кривым, обкусанным пером с трудом вписал в нее номер. Он даже не поднял взгляда, не спросил документов — правила здесь были просты: есть деньги — есть ночлег.

— Восьмой номер. Наверху. Ключ, — он бросил на стойку массивный железный ключ, покрытый рыжей ржавчиной.

 Артур молча взял ключ, холодный металл приятно обжег ладонь. Он поднялся по скрипучей, прогибающейся под его весом деревянной лестнице на самый верхний этаж. Комната оказалась такой же, как и все в этом городе — убогой и безрадостной. Кровать с продавленным матрасом, источающим запах плесени, шаткий умывальник с треснутым глиняным кувшином и тазом, единственный стул с одной короткой ножкой. Но было кое-что ценное — окно.

 Он подошел к запотевшему, грязному стеклу и протер его рукавом. Его комната находилась прямо под самым скатом крыши. И всего лишь около метра отделяло его оконный проем от покатой, мокрой черепичной кровли соседнего, более низкого дома. Идеальный путь для быстрого и незаметного отступления. Или для внезапного нападения. Ловушка превращалась в укрытие.

 Он повернулся от окна, его взгляд упал на дверь. Сомнений не было. С тихим, но мощным усилием он придвинул к ней массивный, грубо сколоченный дубовый шкаф. Древесина издала пронзительный скрип, но поддалась, медленно поползя по неровному полу. Теперь дверь была заблокирована надежно. Никто не сможет войти внезапно.

 Только тогда, в относительной безопасности, он позволил себе расслабиться — насколько это вообще было возможно. С громким вздохом он снял промокший, отяжелевший плащ, пропитанный запахом крови, дыма и влажной шерсти. Затем — темную, облепившую тело куртку и штаны, на которых темными пятнами проступали следы недавней работы. Он тщательно, с почти ритуальной, хирургической скрупулезностью, принялся промывать в кувшине все следы, оттирая темные, въевшиеся пятна с ткани грубой щеткой, пока вода в тазу не стала мутно-розовой, а затем и вовсе грязно-бурой. Чистую, еще влажную одежду он аккуратно, с неожиданной для него аккуратностью, разложил на спинке стула рядом с кроватью — чтобы все было под рукой в случае необходимости.

 Он лег на жесткую кровать, не раздеваясь дальше, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжелым, свинцовым покрывалом. Он слушал, как дождь яростно стучит по крыше, как где-то внизу скрипят половицы под чьими-то шагами, как ветер завывает в щелях оконной рамы. Его правая рука лежала на рукояти пистолета, спрятанного под тонкой подушкой, наполненной сеном.

* * *

 Артур замер, его пальцы сжали край стойки. Взгляд стал острым, как лезвие.

— Слишком много ты знаешь про Бачевского, — произнес он тихо, но четко. — Никому в городе не дана подобная информация. Ни простому бармену.

 Бармен медленно убрал тряпку. Его усталое, обрюзгшее лицо расплылось в широкой, уродливой ухмылке. В его глазах не осталось и следа прежней сонливости — только холодная, хищная уверенность.

— А кто сказал, что я простой? — он рассмеялся, коротко и сухо. — Все заведения в этом районе принадлежат ему. И я на него работаю. Его глаза и уши.

 Рука Артура инстинктивно полезла в карман, нащупывая холщовый мешочек с «Покорностью». Но бармен был быстрее. Его жилистая, сильная рука молниеносно схватила Артура за запястье, сжимая его с такой силой, что кости затрещали.

— Слишком подозрительно расспрашиваешь, дружок, — прошипел он, пригибая руку Артура к стойке. — Слишком много интересуешься.

— Мне нужно встретиться с ним, — сквозь зубы выдавил Артур, не пытаясь вырваться. Его взгляд из-под опущенных век был ледяным. — Лично. Поговорить.

— О чем это? — бармен фыркнул и, не отпуская руки, громко крикнул через плечо: — Эй! Сюда! Гость не хочет уходить!

 Из глубины зала, из-за занавески, ведшей в подсобку, сразу же появились двое стражников. Они уже были настороже.

 В тот же миг Артур взорвался действием. Он рванул на себя захваченную руку, с силой потянув бармена через стойку. Тот, не ожидая такого, с глухим стоном перелетел через нее и грохнулся на пол. Не давая ему опомниться, Артур вскинул пистолет и почти в упор выстрелил ему в голову. Глухой хлопок оглушительно прокатился по маленькому помещению. Даже глушитель не спас.

— Стоять! Не двигаться! — заорал один из стражников, устремляясь к нему.

 Артур метнулся за барную стойку, пригнувшись. Его взгляд лихорадочно скользил по полкам. И он увидел то, что нужно: пузатую бутыль с подсолнечным маслом и почти полную бутылку чистого, мутного спирта. Он с силой столкнул их со полки, они разбились о пол, и едкая, маслянистая жидкость смешалась со спиртом в одну лужу. Он схватил грязную тряпку, швырнул ее в лужу, а затем, не раздумывая, сунул пропитанный тряпкой конец в горлышко уцелевшей бутылки с остатками спирта, сделав примитивный фитиль.

— Выходи! — орали стражи, приближаясь к стойке. — С поднятыми руками!

 Артур примерно представлял, где они стоят. Он глубоко вдохнул, чиркнул зажигалкой о край стойки, поджег тряпку и резко выпрямился.

— Ловите!

 Он не стал бросать бутылку в них. Вместо этого он швырнул ее изо всех сил в деревянный потолок прямо над головами стражников.

 Бутылка разбилась со звоном. Горящая горючая смесь брызнула во все стороны и потоком хлынула вниз, прямо на застывших в ужасе людей.

 Раздались нечеловеческие вопли. Оба стражника, объятые пламенем, забились на полу, пытаясь сбить огонь, но горючая смесь прилипла к коже и одежде, продолжая гореть. Они катались по полу, сшибая столы и стулья, их крики сливались в один ужасающий звук.

 Артур перепрыгнул через стойку, ступил на скользкий от крови и спирта пол и поскользнулся. Он тяжело рухнул лицом прямо в растекающуюся по полу лужу крови убитого бармена. Теплая, липкая жидкость залила ему рот и нос.

 С проклятием он резко вскочил на ноги, отплевываясь, сдирая с лица отвратительную массу, и бросился к выходу. Он вылетел на улицу, прямо в объятия хлеставшего ливня. Он не останавливался, бежал по темным, безлюдным переулкам, сливаясь с ночью и дождем, оставляя позади горящий бар и вой умирающих людей.

* * *

 Его сон был черным и бездонным, как смола. Но его разорвал резкий, настойчивый стук в дверь, от которого содрогалась вся хлипкая конструкция номера.

— Стража! Открывайте! — прорычал грубый голос за дверью. — По приказу городской стражи!

 Артур открыл глаза. В комнате было темно, лишь бледный свет зари пробивался сквозь грязное окно. Он не проявил ни страха, ни удивления. Лишь холодную, расчетливую ярость. Они нашли его. Быстрее, чем он ожидал.

 Он поднялся с кровати с кошачьей грацией. Оделся — быстро, методично, без суеты. Темные штаны, темная рубаха, пропитанный дождем плащ. Он подошел к мутному осколку зеркала, висевшему на стене, поправил воротник. Его лицо было бледным маской, глаза — двумя щелями льда.

 Стук повторился, более яростный.
— Откройте, или мы войдем сами!

 Артур повернулся к двери, к тяжелому шкафу, который все еще стоял на своем месте. Его взгляд упал на его скромный вещевой мешок. Он наклонился, порылся в нем и достал аккуратно завернутый сверток — ту самую, стабилизированную опилками взрывчатку. Достаточно мощную, чтобы стереть эту комнату в пыль.

 Он работал быстро, пальцы не дрожали. Прикрепил заряд к самой двери, прямо у замка. Проложил тонкий, почти невидимый проводок-растяжку через щель между дверью и косяком, так, что любое движение наружу стало бы роковым.

— Последнее предупреждение! — раздалось за дверью. Послышался лязг — кто-то примерялся тараном.

 Артур бросил последний взгляд на свое импровизированное творение. Удовлетворенно кивнул. Затем он распахнул окно. Ледяной ветер с дождем ворвался в комнату.

 Он вылез на подоконник, окинул взглядом узкий проход до соседней крыши. Всего метра полтора. Не больше.

 Сзади раздался оглушительный удар — дверь затрещала под натиском тарана.

 Артур оттолкнулся и прыгнул. Его ноги уверенно нашли уверенность на мокрой черепице. Он не оглядывался, побежал по скату крыши, перепрыгивая через трубы.

 В тот же миг из окна его номера вырвался ослепительный белый свет, за которым последовал оглушительный, всесокрушающий БА-БАХ!

 Грохот разнесся по спящим улицам Зиты, эхом отражаясь от каменных стен. Окно гостиницы выплюнуло сноп искр, осколков стекла и клубов едкого черного дыма. Стена вокруг него почернела и обвалилась внутрь.

 Артур, уже на безопасном расстоянии, остановился на краю крыши и обернулся. Он наблюдал, как из пролома валит дым, как на улицу выбегают перепуганные жильцы.

 На его губах играла тонкая, холодная улыбка.

— Просто утечка газа, — тихо произнес он в такт начавшейся вдали суматохе — крикам стражей, колоколам пожарных повозок. — Ужасная халатность.

Он развернулся и растворился в лабиринте крыш, оставив за спиной хаос и дым, как свое единственное прощание.