Манипулятор

«Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.» — Иакова 1:15

 Холодный металл наручников впился в запястья, приковывая к стойкам массивной кровати. Артур лежал на спине, голый, уязвимый, как подопытное животное на плитке лаборатории. Черный шелк простыни был холодным и скользким под спиной, словно кожа мертвой змеи.

 Над ним, вся в лунном свете, что пробивался сквозь единственное закопченное окно, сидела Луиза. Ее тело, это произведение искусства, высеченное из мрамора и льда, казалось, светилось изнутри мерцающим, фосфоресцирующим светом. Она оперлась руками о его грудь, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и медленно провела языком по губам.

— Ну что, мой победитель? — ее голос был сладким, как испорченный мед, и таким же липким. — Нравится? Я вся твоя. Награда за смекалку.

 Ее пальцы скользнули вниз, по его животу, оставляя на коже ледяные следы. Артур не дрогнул. Он смотрел в потолок, в кромешную тьму под балдахином, чувствуя, как внутри него закипает черная, густая ярость. Но на лице — лишь маска холодной отстраненности.

— Не молчи, — она наклонилась ниже, ее губы почти коснулись его уха. Ее дыхание пахло дорогим вином и чем-то горьким, наркотическим. — Я хочу слышать, как ты стонешь. Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Твой ум такой острый… Мне не терпится посмотреть, что скрывается под ним.

 Ее рот обжег его шею влажным, жадным поцелуем. Потом губы двинулись ниже, к ключице, оставляя на коже красные, болезненные отметины. Артур заставил себя расслабить мышцы, сделать низкий, притворный вздох. Его разум, отчаянно пытаясь отключиться от происходящего, искал точку опоры. И нашел ее.

 Я точно убью Серафима, — пронеслось в голове ледяной, ясной волной. Придушу этими самыми наручниками. Медленно. Будет смотреть мне в глаза и понимать, за что. СУКА!

 Мысль была настолько четкой, настолько реальной, что он почти почувствовал под пальцами шершавую кожу старого бармена, услышал его хриплое, предсмертное клокотание. Это помогло. Гнев на Серафима, предавшего его этой сумасшедшей суке, был чистым, неразбавленным, в отличие от тошнотворной смеси отвращения и вынужденного притворства, которую он испытывал сейчас.

 Луиза меж тем опустилась еще ниже. Ее длинные, ухоженные пальцы сцепились на его груди, ногти впились в кожу достаточно сильно, чтобы было больно, но не до крови. Пока не до крови.

— Такой напряженный, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала насмешка. — Все тело — как струна. Расслабься. Ты же этого хотел? Добивался? Или… — она остановилась, ее глаза сузились, поймав малейшую дрожь, которую он не смог подавить, — или тебе нужна помощь, чтобы расслабиться?

 Она не ждала ответа. Ее губы снова нашли его кожу, теперь ниже живота, двигаясь с неспешной, мучительной уверенностью хищницы, растягивающей удовольствие от игры с жертвой. Каждое прикосновение было выверенным оскорблением, каждое движение — унижением.

 Артур зажмурился, сконцентрировавшись на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Он представлял себе, как разбирает свой пистолет, чистит каждую деталь, смазывает механизм. Это был старый трюк, которому научил его один из отцовских охранников, бывший солдат, чтобы не сойти с ума во время долгих караулов.

 Серафим, блядь. Подохнешь в своем же баре, захлебнешься дешевой водкой и собственной кровью. Я вылью ее тебе в глотку лично.

 Луиза что-то говорила, ее голос доносился словно сквозь толщу воды — приглушенный, неразборчивый. Слова о власти, о покорности, о том, как она сломает его, переплавит сталь его воли в послушное золото для своей коллекции.

 Он не слушал. Он считал щели между потолочными досками. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять…

 Ее руки скользнули под него, впились в ягодицы, приподнимая его, прижимая к себе с внезапной, животной силой. Ее ногти впились в плоть.

— Говори, что я прекрасна, — приказала она, и в ее голосе впервые прозвучала не игра, а плоская, безжизненная команда.

 Артур открыл глаза. Его взгляд был пустым, как взгляд рыбы на льду.

— Ты прекрасна, — выдавил он, и слова прозвучали как скрежет железа по стеклу.

 Она засмеялась, довольная, и снова принялась за свою работу, уже более жестко, более требовательно, словно наказывая его за фальшь в голосе.

 А он снова ушел в себя. Глубоко. Туда, где не было ни ее прикосновений, ни запаха ее духов, ни унижения. Туда, где был только холодный, ясный план мести. Сначала Серафим. Потом отец. Потом Ярослав. Потом… потом, может быть, и она.

 Он мысленно составлял список. Расставлял приоритеты. Прокручивал в голове карту тоннелей под городом.

 И ждал. Ждал, когда эта сумасшедшая баба наиграется и наконец отпустит его. Или когда он найдет в себе силы переломить ход этой игры.

 Наручники болезненно врезались в запястья. Он даже не пошевелился.

* * *

 Кира замерла на холодном камне парапета, впиваясь взглядом в освещенные окна «Белого острога». Внутри танцевали тени, мелькали огни, доносились приглушенные звуки музыки и безумия. Прошел уже час. Больше. Где он?

 Ее пальцы нервно барабанили по рукояти клинка, спрятанного в складках плаща. Каждый мускул был напряжен, как струна, готовая сорваться. Он сказал ждать. Он сказал не лезть. Но столько времени… Что-то пошло не так. Может, его узнали? Может, уже…

 Мысли прервались резко и бесшовно. Холодное лезвие прижалось к ее горлу так внезапно и точно, что она даже не успела вздрогнуть. Острота была такой, что кожа сама собой вскрикнула болью, прежде чем мозг успел осознать угрозу.

— Тише, мышка, — прошептал за ее спиной низкий, скрипучий голос. Он пах табаком, дешевым самогоном и чем-то еще — металлическим, как старый кровь. — Давай отойдем подальше от края. Без резких движений. Мне не хочется пачкать твою сладенькую шею. По крайней мере, пока.

 Лезвие слегка надавило, заставляя ее отступить от парапета. Кира позволила себя вести, ее глаза метались, оценивая ситуацию. Один. Сзади. Правая рука — нож. Левая, скорее всего, свободна. Рост — примерно с нее. Сила — неизвестна.

 Он отвел ее в глубокую тень, под навес черепичной крыши, где их не было видно ни с улицы, ни из особняка.

— Кто ты? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Горло саднило от прикосновения стали.

— Любопытство — плохая привычка для девочек, — скрипуче усмехнулся он. Нож не отодвигался ни на миллиметр. — Особенно для тех, кто торчит на крышах, словно ворона на дозоре. Ждешь кого-то оттуда? — он мотнул головой в сторону «Острога».

 Кира молчала. Мозг работал на износ, проигрывая варианты. Резко откинуть голову? Рука с ножом может дернуться рефлекторно. Присесть и ударить назад локтем? Слишком предсказуемо.

* * *

 Охранники, два мрачных бульдога в тесных ливреях, проводили их до массивной двери на втором этаже. Их лица оставались каменными, но в глазах плескалось тупое любопытство, смешанное с потаенной завистью. Луиза, не оборачиваясь, отмахнулась от них тем же жестом, каким отмахиваются от назойливых мух.

— Отдыхайте, мальчики. Я сама разберусь с нашим... победителем. Не беспокоить.

 Один из них хрипло хмыкнул, но они молча развернулись и зашагали обратно по коридору, их тяжелые сапоги глухо стучали по паркету, будто забивая гвозди в крышку гроба. Дверь закрылась с тихим, но уверенным щелчком хорошего замка. Щелчок прозвучал как приговор.

 Комната была огромной, но удушающе тесной от навязчивой, давящей роскоши. Всюду зеркала в позолоченных рамах, отражающие друг друга и множащие пространство до бесконечности, словно ловушка для сознания. Бархатные портьеры, темное, отполированное до зеркального блеска дерево, тяжелый воздух, густой и сладкий, как от разлагающихся экзотических цветов, смешанный с запахом дорогой пудры и чего-то металлического, скрытого.

 Луиза повернулась к Артуру. Игривая, томная маска спала с ее лица, как только дверь закрылась, осталась лишь холодная, хищная уверенность акулы, почуявшей кровь в воде. Ее глаза, казалось, совсем не отражали свет, а поглощали его.

— Раздевайся.

 Артур не двинулся с места. Его маска, все еще надетая, с глухим шипом выдохнула струйку белого пара, словно плюнув в лицо этой роскоши.

— Нет.

 Это было сказано тихо, плоским, безэмоциональным тоном, но абсолютно четко. Без вызова, без страха. Как констатация неоспоримого факта. Как отказ выполнить абсурдное требование.

 Быстрота ее реакции была пугающей, почти нечеловеческой. Не было ни гнева, ни удивления, ни попытки повторить приказ. Лишь молниеносная, отточенная до автоматизма агрессия. Она не стала уговаривать или повторять. Она просто шагнула вперед, ее рука со скоростью змеиного удара вцепилась в ворот его плаща, пальцы с идеальным маникюром впились в ткань, и она рванула на себя и вбок, используя его же вес и инерцию против него самого.

 Артур, не ожидавший такой грубой, звериной силы от этой изящной, почти хрупкой на вид женщины, потерял равновесие и рухнул на спину на низкую, широкую кровать с готическим балдахином. Темный шелк простыни поглотил звук его падения, принял его в свое холодное, скользкое лоно.

 Он инстинктивно попытался подняться, оттолкнуться, но она была уже на нем. Ее колени с силой вдавились в его бедра, ее вес, удивительно тяжелый и цепкий для такого тела, пригвоздил его к постели. В ее руках, словно из ниоткуда, появились стальные наручники. Не какие-то изящные, бутафорские безделушки для игр, а массивные, с толстой цепью и надежными замками. Холодная, отполированная сталь.

— Я сказала, раздевайся, — ее голос прозвучал у него над самым ухом, низко, безжалостно, без единой нотки игры. — Но раз ты не хочешь делать это сам... Я не люблю повторять.

 Она не тратила времени на борьбу. Одним резким, выверенным движением она защелкнула наручники на его правом запястье, металл болезненно впился в кожу и кость. Потом перебросила цепь через толстую металлическую стойку спинки кровати и с непререкаемой силой притянула его левую руку. Артур попытался сопротивляться, но ее хватка была стальной. Щелк. Второй замок защелкнулся с окончательным, металлическим звуком.

 Он был прикован. Раскинут на ее постели, как трофей, как жертва на алтаре. Руки вытянуты над головой, тело обнажено и беззащитно перед ее холодным, изучающим взглядом.

 Только тогда она слезла с него, отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Ее грудь слегка вздымалась, но на лице не было и намека на усталость или возбуждение — лишь холодное, хищное, почти интеллектуальное удовлетворение от решенной сложной задачи.

— Вот так уже лучше. Гораздо... честнее.

 Ее пальцы, холодные, как и сталь наручников, потянулись к его поясу. Он снова попытался сгруппироваться, дернулся, напрягая каждый мускул, но наручники лишь глубже и болезненнее врезались в запястья, не оставляя никакого шанса. Металлические звенья цепи звякнули о стойку, и этот звук был звонким подтверждением его полного поражения.

— Я же сказала — не дергайся, — ее голос снова стал сладким, но в этой сладости была ледяная игла. — Испортишь себе кожу. А она такая... ценная. На ней еще не хватает моих отметин.

 Она расстегнула пряжку, грубо стянула с него штаны вместе с ботинками и швырнула в угол комнаты. Одежда упала на пол с беззвучным шлепком. Теперь он лежал перед ней полностью обнаженный, прикованный, беспомощный. Ее взгляд скользнул по его телу — медленный, унизительно детальный, оценивающий, без стыда и без настоящего желания. Как гурман осматривает блюдо перед тем, как приступить к трапезе, или как мясник осматривает тушу, выбирая место для точного удара.

— Ну вот, — прошептала она, и в ее голосе наконец прозвучало нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Теперь мы можем начать. По-настоящему. Без масок. Без условностей. Только ты... и я.

* * *

 Воздух в лаборатории был густым, спертым и многослойным, как старая краска. Он впитывал в себя все запахи: едкую пыль веков, сладковатый дух плесени, съедающей камень, терпкую горечь сушеных трав, разложенных по полкам, и острый, химический аромат веществ, которым не место в природе. Свет от единственной керосиновой лампы, подвешенной к низкому потолку, боролся с мраком, отбрасывая прыгающие, уродливые тени на стены, уставленные склянками, ретортами и причудливыми аппаратами из стекла и меди. Это место не видело солнца десятилетиями. Оно дышало собственной, замкнутой жизнью, жизнью грибницы, прорастающей в гниющем теле старого особняка.

 Артур стоял за массивным дубовым столом, исчерченным глубокими царапинами и пятнами от едких жидкостей. Его руки в грубых, потрепанных кожаных перчатках двигались с гипнотической, почти механической точностью. Не было ни лишних движений, ни суеты. Каждое действие было выверено, осмысленно и являлось частью большого, холодного замысла. Он не готовился к балу, к маскараду лицемерия и порока. Он готовился к тотальной войне. Войне, где оружием будет не сталь, а знание. Где смерть придет не с грохотом выстрела, а с тихим шепотом яда.

 Скрип ржавых петель нарушил гнетущую тишину. В проеме двери, отряхиваясь от уличной грязи и мрачной ауры Лимбо, возник Серафим. Его широкая фигура казалась еще массивнее в скудном свете лампы. Лицо, обычно выражавшее усталую покорность, сейчас было напряжено и озабоченно.

— Твой старый химик… — начал он, снимая потрепанный плащ и сметая с него невидимую пыль. — Этот высохший старикашка в своей вонючей лавке… Он опять наговорил много хорошего про тебя. — Серафим покачал головой, его голос был хриплым от дорожной пыли. — Сказал, что в тебе есть что-то… новое. Что-то, чего не было раньше. Я, честно говоря, уже боюсь спрашивать, что именно он имеет в виду. Мне кажется, он сам не знает. Просто чувствует.

 Артур не оторвался от своей работы. Он медленно, с почти медитативной сосредоточенностью, перетирал в тяжелой каменной ступке темные, крапчатые семена, похожие на клещей с блестящим панцирем. Звук был глухим, скрежещущим, похожим на перемалывание костей.

— Принес ацетон? — его голос прозвучал из-под маски ровно, без эмоций, заглушая скрежет.

— Принес, — Серафим с усилием поставил на край стола тяжелую стеклянную бутыль с мутной, желтоватой жидкостью. Стекло звякнуло о дерево. — Но зачем он тебе, Артур? Ты же не собираешься всю эту помойку, всю эту… адскую кухню оттирать до блеска? Или планируешь наконец выжечь это место дотла? — В его голосе прозвучала слабая надежда.

 Артур наконец поднял на него взгляд. Его глаза, видимые в прорези самодельной маски-респиратора, светились в полумраке холодным, отрешенным интересом ученого, наблюдающего за интересным экспериментом. В них не было ни злобы, ни торжества — лишь чистое, незамутненное знание.

— Сейчас можно будет остаться посмотреть. Если не боишься испачкаться. Или сойти с ума.

 Он ткнул пальцем в ступку, в грубый, маслянистый порошок.

— Это бобы клещевины. Ricinus communis. Красивое декоративное растение. Высокое, с большими резными листьями, похожими на растопыренные пальцы. Сажают в садах для красоты. А дети иногда играют этими крапчатыми семенами. — Он сделал паузу, давая информации осесть. — Клещевина — ядовита. Смертельно ядовита. С виду — совершенно безобидная и даже полезная: из нее касторовое масло делают. Но только после особой обработки. А в сыром виде…

 Он закончил измельчать семена. Порошок стал более однородным, маслянистым на вид. Затем Артур открыл ящик стола и достал оттуда еще один респиратор — старый, потрепанный, с помутневшими стеклами и потрескавшимися ремнями. Молча его протянул Серафиму.

— Надень. Плотно. И перчатки, если не хочешь, чтобы кожа слезла с рук.

 Серафим, поморщившись, натянул респиратор. Резинка впилась в щеки. Воздух внутри сразу стал спертым, пахнущим резиной и чужим потом.

— Пыль от этих семян — уже яд. Мельчайшие частицы. Невидимые глазу. Попадет в легкие при вдохе — будешь два месяца медленно и очень мучительно подыхать. Легкие превратятся в кровавое месиво. Кишки откажут. Так что не дыши глубоко. И не снимай маску, пока не выйдем.

 Он аккуратно, с помощью узкого шпателя, раскидал измельченные семена по нескольким широким плоским емкостям из темного, почти черного стекла. Движения были выверенными, ритуальными, будто он отмерял не смерть, а драгоценные специи для изысканного блюда.

 Затем он взял бутыль с ацетоном. Жидкость булькнула, тяжелая и едкая, заливая темный порошок в каждой чаше. Резкий, обжигающий нос даже через респиратор запах растворителя заполнил комнату, перебивая все другие запахи. Артур взял длинную стеклянную палочку и начал медленно помешивать каждую емкость. Содержимое превращалось в грязную, маслянистую кашу, пузырящуюся и шипящую, словно живое.

— Ацетон растворяет масла, — монотонно пояснил Артур, не глядя на Серафима. — Вытягивает яд. Очищает его. Делает концентрированным. Теперь выходим. На несколько дней. Пусть настаивается. Реакция должна пройти до конца. — Он повернулся и, не оглядываясь, вышел из лаборатории в соседнюю комнату, сняв респиратор только за порогом.

 Серафим, бросив последний взгляд на ядовитые чаши, на эту тихую, бурлящую смерть, поспешил за ним, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине.

 Три дня лаборатория молчала. Но из-под двери просачивался стойкий, сладковато-горький запах, похожий на запах горького миндаля и сгоревшей пластмассы. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости, напоминая о том, что внутри вызревает нечто чужеродное и смертоносное.

 Когда они снова вошли в лабораторию, запах ударил в нос даже через респираторы. Артур, не теряя времени, приступил к финальной стадии. На столе уже был установлен большой стеклянный фильтр с плотной, специально приготовленной бумагой. Он медленно, осторожно переливал содержимое каждой емкости в воронку фильтра. Мутная, маслянистая жидкость просачивалась сквозь бумагу, оставляя на ней густой, темный осадок.

— Отфильтровываем твердые частицы, — голос Артура был ровным, как у лектора. — Нам нужен чистый экстракт. Все лишнее — уходит.

 Когда вся жидкость была отфильтрована, он взял широкую плоскую чашу из жаропрочного стекла и перелил в нее полученную мутную жидкость. Затем установил чашу на слабую газовую горелку.

— Теперь — сушка. Медленная. При низкой температуре. Нужно выпарить ацетон. Останется только яд. Чистый. Концентрированный.

 Они ждали молча. Единственным звуком было тихое шипение горелки и потрескивание жидкости в чаше. Постепенно жидкость уваривалась, становясь все более густой и темной, пока на дне не остался лишь легкий, белесый, кристаллический налет.

 Артур выключил горелку и дал чаше остыть. Затем осторожно, с помощью того же шпателя, соскреб сухой остаток и ссыпал его из всех емкостей в одну небольшую стеклянную баночку с герметичной стеклянной крышкой и резиновой прокладкой. Порошок был почти невесомым, белым, ничем не примечательным. Похож на пудру или на обычную пыль.

 Только тогда он снял респиратор. Его лицо было бледным от усталости, но абсолютно спокойным. Он повертел баночку в руках, посмотрел на свет. Порошок слегка блестел.

— Этот порошок, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, — является высокотоксичным алкалоидом растительного происхождения. Называется рицин. Противоядия не существует. Никакого. Ни один врач в этом городе, не знает, как бороться с его действием. Он убивает быстро и гарантированно. С симптомами дикой, нечеловеческой боли. Попадает в организм через легкие при вдыхании пыли или через желудочно-кишечный тракт — разницы нет. Доза — мизерная. Сравнима с крупинкой соли.

 Он поставил баночку на стол. Звук стекла о дерево прозвучал зловеще громко в тишине.

— Обнаружить его при вскрытии теоретически возможно, но я сомневаюсь, что у кого-то здесь хватит ума, знаний и желания искать именно его. Спишут на скоротечную чахотку. На отек легких. На чуму, в конце концов. Симптомы очень похожи. — Он посмотрел на Серафима. — Жертва будет сначала кашлять. Потом начнет харкать кровью. Легкие наполнятся жидкостью. Сознание при этом будет ясным до самого конца. Человек будет медленно, но верно задыхаться, прекрасно понимая, что с ним происходит. Смерть наступит через пару дней от асфиксии и отказа внутренних органов. Мучительная, унизительная смерть.

 Серафим молча смотрел то на маленькую, безобидную на вид баночку, то на лицо Артура. В его глазах читался не просто страх, а нечто более глубокое — ошеломление, леденящий душу ужас перед тем холодным, бездушным знанием, которое стояло перед ним. Перед тем, как легко, почти буднично, этот юноша создал нечто столь абсолютное в своем уничтожающем начале.

— Ты… — голос Серафима сорвался на хриплый шепот. Он сглотнул комок в горле. — Ты монстр. Настоящий, гребаный монстр. Я всегда знал, что ты не в себе, но это…

 Он не смог договорить, лишь покачал головой, отступая на шаг от стола, как от заразы.

 Уголок губ Артура дрогнул в подобии улыбки. Холодной, безрадостной, пустой.

— Ага, — тихо согласился он, его пальцы легли на стеклянную баночку, поглаживая ее, как драгоценность. — Зло воплоти. Так и запиши. И передай химику. Аристарху. Пусть знает, какого «перелома» он так ждал. А вообще. Диметилртуть была пизже!

* * *

 Воздух в подвале нового дворца Амадея был густым и тяжелым, пропитанным запахом пота, крови и подавленной зависти. Не сыростью и плесенью, как в старом особняке, а именно человеческим смрадом — острым, животным, неподдельным. Свет от факелов, вбитых в стены, бросал прыгающие, искаженные тени на каменные стены, превращая происходящее в адский балаган, устроенный для услады одного человека.

 В центре помещения, прикованный к столбу грубыми железными цепями, стоял человек. Его одежда была в клочьях, спина и грудь иссечены кровавыми полосами. Голова бессильно свисала на грудь. Он был всего лишь фоном, холстом для демонстрации силы, и его страдания не имели никакого значения по сравнению с величием того, кто держал плеть.

 Перед ним, тяжело дыша, похаживал Ярослав. В его руке была короткая, гибкая плеть. Его лицо, обычно глуповатое и самодовольное, сейчас было красно от напряжения и неподдельного, дикого восторга. Но в его глазах, помимо ярости, плясала иная, более темная эмоция — зависть. Зависть к тому, что этот ничтожный раб посмел иметь хоть какое-то мнение, зависть к его мнимой свободе, которой тот, по мнению Ярослава, злоупотребил. Он замахнулся и ударил, со свистом рассекая воздух.

— Вот! Вот что бывает, если не чтить величие! — его голос сорвался на визгливый крик, полный нарциссической ярости. — Если считать, что твое жалкое существование что-то значит! Мы здесь — боги! Мы решаем, что правильно! Мы — закон!

 Плеть со свистом впилась в тело пленника. Тот лишь глухо застонал. Ярослав упивался не только своей силой, но и тем, что теперь он мог отнять у другого все, даже право на собственные мысли. Это была зависть, вывернутая наизнанку, превращенная в насилие.

 Вдруг из теней у стены раздались медленные, тяжелые аплодисменты. Ярослав вздрогнул и обернулся, и на миг в его глазах мелькнула та же зависть — к отцовскому спокойствию, к его незыблемой уверенности.

 К нему приближался Амадей. Его лицо выражало странную смесь одобрения и презрения — презрения ко всем, кто стоял ниже его, включая собственного сына.

— Неплохо, сынок. Вижу, ты начинаешь понимать бремя власти, — произнес он, его голос был хриплым, как скрип несмазанных колес. Гордыня звучала в каждом слове, она была его второй кожей. — Но… — он подошел вплотную и вырвал плеть из ослабевшей руки Ярослава. — Слишком слабо. Слишком по-детски. Ты бьешь, чтобы причинить боль. А нужно бить, чтобы напомнить об их месте. О том, что они — пыль у моих ног. Вот это — истинная власть, данная мне свыше.

 Амадей отступил на шаг, оценивающе взвесил плеть в руке, как мастер проверяет свой инструмент. Его глаза, холодные и пустые, уставились на привязанного человека без ненависти, лишь с холодным превосходством. Затем он, без всякого замаха, со спокойной силой, свистнул плетью.

 Удар был таким сильным, что пленник взвыл. На его спине расцвел новый рубец.

— Видишь? — Амадей повернулся к Ярославу, его грудь тяжело вздымалась, но не от усилия, а от наслаждения собственной неограниченной волей. — Вот так. Они должны не просто бояться. Они должны осознавать мое превосходство. Ты должен заставить их признать его.

 Избитый человек, собрав последние силы, поднял голову. Его глаза, помутневшие от боли, полные ненависти, уставились на них.

— Уроды… — прохрипел он. — Твари… Вы все… сгниете в аду… Все… до одного…

 Амадей не рассердился. Он лишь улыбнулся, обнажив желтые зубы. Эта улыбка была страшнее любой ярости — горделивая усмешка того, кто уверен, что ад — для других.

— Слова пыли, — процедил он, полный презрения. Он повернулся к Ярославу. — Ну что, наследник? Готов доказать, что достоин стоять рядом со мной? Готов показать этому скоту величие своей крови?

 Он выжидающе посмотрел на сына, и в его взгляде читалось не отцовская любовь, а проверка своего продолжения.

— Где твой подарок? Тот самый, символ твоего права, которое я тебе милостиво даровал? Не растерял мое величие?

 Ярослав, под действием отцовского взгляда, в котором он с детства читал лишь несоответствие его высоким стандартам, засунул руку под камзол. Его пальцы с завистливой жадностью сжали рукоять кинжала — того самого, символа власти, которой он так жаждал и которой его отец обладал сполна. Он вытащил золотистый кинжал. Лезвие блеснуло, отражая не свет, а его собственную, жгучую зависть.

 Амадей молча кивнул в сторону привязанного человека, жестом повелителя, не терпящего возражений.

— Ну? Возьми то, что принадлежит тебе по праву рождения. Соверши правосудие. Не как палач. Как продолжение моей воли.

 Ярослав сжал рукоять кинжала. Его рука дрожала от зависти — к отцовской силе, к его безнаказанности, к его абсолютной власти, которую он сейчас мог хотя бы на миг примерить. Он медленно подошел к пленнику. Тот уже не смотрел на него. Его взгляд был устремлен в пустоту.

 Ярослав, сдавленно вскрикнув от наплыва чувств — ярости, жажды доказать свою значимость — резко ткнул кинжалом. Движение было неискусным, но яростным. Лезвие вошло глубоко. Человек затрепыхался, издавая ужасающие, булькающие звуки. Кровь хлынула ручьем, заливая руки Ярослава, его камзол, пол. Он дернул кинжал на себя, завороженный собственной силой, данной ему по милости отца.

 Наконец, тело в цепях обмякло. Ярослав стоял, тяжело дыша, весь в крови, с окровавленным кинжалом в дрожащей руке. Он смотрел на то, что сделал, и в его душе появилось место пьянящему ощущению причастности к величию.

 Амадей медленно подошел к нему сзади и положил руку на его окровавленное плечо. Его прикосновение было тяжелым, как длань божества.

— Молодец, сынок, — произнес он тихо, и в его голосе звучала неподдельная гордость — но не за сына, а за себя, за свое творение. — Теперь ты понял? Теперь ты по-настоящему часть моего наследия. Часть моей славы.

* * *

 Холодное лезвие все еще прижималось к ее горлу, но ярость уже пересилила осторожность. Мужчина за ее спиной бормотал что-то сквозь зубы, его дыхание с перегаром и похабным смешком обжигало ее шею.

— ...а мне не дали, понимаешь, даже понюхать... Ее трусиков... Луизы... Я так хотел... А этот урод в железной маске все испортил...

 Этого было достаточно. Слово «трусики», произнесенное этим слизняком, стало последней каплей. Ее терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло.

 Кира резко дернулась, но не назад, а вперед, прижимаясь горлом к лезвию. Острая боль пронзила кожу, теплая струйка крови потекла по шее. Нападавший инстинктивно, на долю секунды, ослабил хватку — он не ожидал, что жертва сама бросится на нож.

 Этого мгновения хватило.

 Ее левая рука молнией взметнулась вверх и назад, не к руке с ножом, а к его лицу. Пальцы с силой вцепились ему в глазницу сквозь маску, стараясь не сорвать ее, а вдавить в кость, ослепить. Он ахнул от неожиданной и дикой боли, его голова рефлекторно отклонилась назад, хватка окончательно ослабла.

 В тот же миг ее правая рука, уже державшая свой собственный клинок, рванулась назад, под мышку, в бок нападавшего. Удар был коротким, резким, без замаха. Лезвие вошло во что-то мягкое и упругое с глухим, влажным звуком.

 Он захрипел. Кира рванулась вперед, выкручиваясь из-под его ослабевшей руки, и резко выдернула клинок. Теплая кровь брызнула ей на руку.

 Она отскочила на шаг, приняв боевую стойку. Перед ней, ссутулившись, стоял мужчина в потертом плаще и маске барана. Из-под маски на щеке текла струйка крови из порезанного ей глаза. Из раны на боку сочилась темная жижа. В его руке все еще был зажат нож, но он уже не смотрел опасным. Его стеклянный взгляд был полон не столько боли, сколько обиды и недоумения.

— Мне... мне же не дали... понюхать... — простонал он, пытаясь сделать шаг к ней, но его ноги подкосились. — Это несправедливо...

 Он рухнул на колени, потом на бок, судорожно хватая ртом воздух. Нож с глухим стуком выпал из его ослабевшей руки.

 Кира стояла над ним, тяжело дыша, сжимая окровавленный клинок. Гнев медленно отступал, сменяясь ледяным спокойствием. Она пнула его ботинком.

— Что? Какие еще трусы? — ее голос прозвучал хрипло и прерывисто. — О чем ты, блядь, вообще?

 Но он уже не мог ответить. Его тело дернулось в последней судороге и затихло.

 Кира резко вытерла клинок о его плащ и вложила его в ножны. Она подошла к краю крыши и безжалостным движением ноги столкнула тело вниз. Оно перевернулось в воздухе и с глухим, костяным хрустом ударилось о мостовую далеко внизу. В темноте и хаосе маскарада на это вряд ли кто обратил внимание.

 Она снова посмотрела на освещенные окна «Белого острога». Губы ее искривились в гримасе брезгливости и недоумения.

— Какие еще, на хер, трусы? — повторила она про себя, с отвращением вытирая ладонью кровь с шеи.

 Ее беспокойство за Артура сменилось новой, острой ноткой — стыдом и яростью от прикосновения этого человека и абсурдности происходящего. Она сжала кулаки, все ее существо требовало действия, а не бесконечного ожидания на холодной крыше.

* * *

 Луиза не просто занималась сексом. Она совершала акт агрессии, ритуал унижения. Ее тело, холодное и идеальное, как мраморное изваяние, двигалось с жестокой, механистичной ритмичностью. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить не боль, а максимальное унижение, стереть в порошок последние остатки его достоинства.

 Воздух в комнате изменился: он стал спертым, густо замешанным на запахе дорогих духов, пота и чего-то кислого, животного. Слышался влажный, непристойный шлепок кожи о кожу, прерываемый ее резкими, командными выдохами и его сдавленным, прерывистым дыханием. Она правила им, как вещью, впиваясь длинными ногтями в его бедра, оставляя красные царапины. Ее рычание было низким, похожим на урчание довольной хищницы, наблюдающей за мучениями добычи.

 Она наклонялась к его уху, и ее шепот был обжигающим и грязным, как помои:

— Нравится, мой принц в железной маске? Нравится, как тебя имеет тварь, которой ты командуешь? Чувствуешь, насколько ты ничтожен на самом деле?

 Он не отвечал, стиснув зубы до хруста. Все его тело было одним сплошным напряженным мускулом, пытающимся противостоять не столько физическому насилию, сколько тотальному, сокрушающему чувству осквернения. Он чувствовал каждый ее мерзкий, влажный вздох, каждый хлюпающий звук, доносящийся изнутри ее тела, каждый судорожный вздрагивающий толчок, которым она метила его, как территорию.

 Наконец, с глухим, удовлетворенным стоном, больше похожим на отрыжку, она закончила. Ее тело обмякло на нем на мгновение, липкое и тяжелое, затем она с небрежной брезгливостью скатилась с него, оставив его лежать в луже собственного пота и ее выделений. Артур лежал, залитый мерзкой жидкостью, его грудь тяжело вздымалась. Мускулы горели огнем, а внутри все кричало от ярости и омерзения.

 Луиза, вся сияющая от собственной развращенности, лениво, с показной небрежностью подошла к столику с хрустальными бокалами. Она налила шампанского, отпила большими жадными глотками, и пузырьки воздуха зашипели у нее в горле. Затем, с хищной, самодовольной ухмылкой, она достала из складок своего сброшенного халата маленький серебряный кисет и высыпала на полированную поверхность стола аккуратную дорожку мелкого белого порошка.

— Для остроты ощущений, дорогой, — просипела она, ее голос стал слизким и томным после оргазма. — Чтобы стереть вкус твоей посредственности.

 Она наклонилась, свернула бумажку в узкую трубочку и с громким, неприличным, шмыгающим звуком втянула что-то в себя. Она закинула голову, закатила глаза, и по ее лицу пробежала судорога химического наслаждения. Из носа вырвалось несколько белых пылинок.

 Артур, все еще прикованный, наблюдал за этим с ледяным, мертвым спокойствием. Ярость внутри него кристаллизовалась в нечто твердое и острое, как алмаз. Его голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло, но абсолютно твердо, без тени страха или унижения:

— Сними наручники. И ночь будет продолжаться. Я покажу тебе такие вещи, какие твоему мозгу даже не снились.

 Луиза обернулась к нему, ее зрачки были расширены. На ее губах играла ухмылка.

— Ох, мой пленник заговорил! Заскучал без мамочкиного внимания? — Она громко, похабно рассмеялась, и звук был противным, как скрежет стекла. — Ну ладно... Почему бы и нет? Посмотрим, на что ты способен, когда не привязан, как собачка.

 Она нашла маленький ключ, подошла к кровати и с громким, щелкающим звуком освободила его запястья. Кожа под металлом была стерта в кровь.

 Артур медленно сел, потирая онемевшие, окровавленные руки. Боль пронзила его, но он лишь стиснул зубы. Его глаза метнулись к его одежде, грудой, лежавшей на полу, как тряпье. Он встал, делая вид, что потягивается, разминая затекшие мышцы, и незаметно наклонился, якобы чтобы поднять штаны. Его пальцы, ловкие и быстрые, нащупали в потайном кармане маленький холщовый мешочек. Пока он натягивал штаны на липкую кожу, он успел развязать его.

— А теперь... завяжи глаза, — сказал он, его голос внезапно стал низким и властным, в нем зазвучали стальные нотки, которых не было секунду назад. Он протянул ей свой скомканный, не совсем чистый носовой платок. — Доверься мне. Полностью.

 Охваченная возбуждением, любопытством и уверенностью в своей власти, Луиза с готовностью позволила завязать себе глаза. Она хихикала, предвкушая новые, извращенные забавы, думая, что все еще контролирует ситуацию.

 Пока она была в беспомощном положении, ее мир сузился до темноты и звуков, Артур действовал молниеносно. Он схватил ее почти полный бокал с шампанским. Быстрым, отработанным движением он высыпал в него все содержимое мешочка с «Покорностью». Порошок с тихим шипением растворился в игристой жидкости, сделав ее чуть более мутной. Он поднес бокал к ее губам.

— Пей. Все до дна. С моих рук. Это часть игры.

 Она жадно прильнула к бокалу и сделала несколько больших глотков, смакуя каждый, принимая это за часть своей грязной фантазии. Она даже облизнула его пальцы, запачканные ее же помадой и потом.

 Только тогда Артур снял с ее глаз повязку. Его лицо было серьезным и холодным, как скала. Ни тени насмешки или удовольствия.

— Где Мартин Новак и Виктор Бачевский? — спросил он без предисловий, его голос был стальным лезвием.

 Глаза Луизы стали стеклянными и покорными. «Покорность» действовала мгновенно, парализуя волю, оставляя лишь голый инстинкт подчинения.

— Бачевский... уехал. В Зиту. Срочные дела... денежные... — ее голос был монотонным, безжизненным, как у автомата.

— Как туда добраться?

— Нельзя... просто так... Нужен пропуск. Через главные ворота... Охрана... всех обыщет... — В голове Артура тут же всплыла карта тоннелей. Старый, заваленный ход в Зиту, о котором знали лишь единицы. Да, он есть. Но он завален.

— А Новак? Где Мартин Новак?

— Не знаю... — ее взгляд был пустым, она безучастно покачала головой. — Исчез. Не сказал никому... Боится, наверное... Все боятся...

— Отец? Ярослав? Где они?

— Дома... — она безвольно мотнула головой. — В новом дворце... Учится... как быть правителем... — она говорила это с одинаковой интонацией, как будто перечисляла список продуктов.

 Этого было достаточно. Артур достал из другого потайного кармана маленькую стеклянную баночку с герметичной крышкой. Он открутил ее и высыпал весь белый, безобидный на вид порошок рицина прямо на остатки ее неизвестного вещества на столе, смешивая две смерти в одну убийственную смесь.

— Вынюхаешь все, — приказал он ледяным, не терпящим возражений тоном. — Чтобы самой мелкой пылинки не осталось. И забудешь обо мне. Навсегда. Я был просто сном.

 Без тени сомнения, с послушанием идеального раба, Луиза наклонилась к столу. Она снова свернула бумажку и с тем же громким, отвратительным, шмыгающим звуком начала втягивать в себя смертельную смесь. Она вдыхала глубоко, жадно, стараясь не упустить ни крупинки, повинуясь приказу. Ее тело вздрагивало, она издавала странные, клокочущие звуки — не то от счастья, не то от начинающейся жгучей боли в легких и носоглотке, которую она, одурманенная «Покорностью», уже не воспринимала как угрозу.

 Артур с холодным, научным интересом наблюдал, как она сама, добровольно, травит себя самым страшным ядом. Это было красивее и поэтичнее любого убийства. Это было идеальное самоуничтожение.

 Когда на столе не осталось ни пылинки, она выпрямилась. Ее глаза были безумными, лицо раскраснелось от прилива крови и химии. Из носа потекли густые, кровянистые сопли. Она покачнулась, затем странно, по-детски улыбнулась и посмотрела на Артура пустым, невидящим взглядом.

— Какая я умница, правда? — просипела она, и в ее голосе звучала жуткая, неосознанная гордость за идеально выполненный приказ. — Все чисто...

 Артур уже не смотрел на нее. Он надел свою адскую маску, которая с шипением выдохнула струйку пара, как будто тоже испытывая облегчение, и вышел из комнаты, не оглядываясь. За его спиной оставалось лишь тихое, тяжелое дыхание и запах неминуемой смерти.

 Он уже был у главного выхода из «Белого острога», его рука тянулась к тяжелой дверной ручке, когда из глубины здания донесся нарастающий, безумный гвалт. Истеричный, прокуренный женский крик, пьяный хохот, гул возбужденных голосов.

 Двери распахнулись, и в зал, освещенный слепящими люстрами, выбежала совершенно голая Луиза. Ее идеальное тело было покрыто алыми пятнами, из носа и углов рта текла струйка крови, смешанная с белой пеной. Она кружилась на месте, раскинув руки, и визжала во всю глотку, ее голос сорвался на хрип:

— Все ко мне! Все! Я хочу, чтобы каждый переспал со мной! Сейчас же! Все сразу! Давайте! Я ваша богиня!

 На секунду в зале воцарилась шоковая тишина. А потом, как по команде, десятки мужчин, охваченных животным инстинктом, алкоголем и всеобщим безумием маскарада, с рыком и визгом ринулись на нее, словно стая голодных гиен на окровавленную тушу. Они сбились в дикую, дерущуюся кучу, рвали друг на друге одежду, пытаясь дотянуться до нее, до ее тела, которое уже было не символом власти, а просто куском мяса, обещающим сомнительное удовольствие.

 Артур, стоя в дверях, с холодным, ледяным презрением посмотрел на этот финальный акт деградации, на это позорное, добровольное падение в самую грязь. Он молча, с отвращением помотал головой, развернулся и вышел в холодную, гнилую ночь Лимбо, оставив за спиной адское веселье и медленную, мучительную смерть в самом его эпицентре. Воздух снаружи пах свободой.

 Артур шагал, вглядываясь в очертания крыш, и его взгляд наткнулся на призрачный силуэт, застывший на гребне черепичного ската. Бледное пятно в ночи — Кира. Он не сбавил шага, лишь ощутил, как тяжесть прошедшего дня впивается в плечи стальными когтями. Спустя несколько шагов с кровли бесшумно спрыгнула тень, и ее шаги слились с его собственными, шурша по булыжникам.

— Ну что там было? — ее голос прозвучал хрипло, без единой нотки любопытства. Лишь холодная констатация факта.

— Блядский дом, — выдохнул Артур, не глядя на нее. Словно выплевывая привкус той роскоши и разложения. — Идиотские игры в трусики для обрюзгших уродов. Луиза Равская устроила цирк, чтобы поразвлечься. Заперла всех, как скот на убой.

 Кира издала короткий, сухой звук, похожий на лай. Не смех, а нечто похожее на одобрение хищницы.

 Артур шел, уставившись в темноту перед собой, а в голове, под гнетом усталости, крутилась навязчивая, мерзкая мысль. Лишь бы у этой суки не оказалось венерических заболеваний. После всего этого дерьма, после ее прикосновений, подхватить еще и гнилую заразу... этого точно не хватало.

 Он резко повернул голову к Кире, его взгляд, острый и тяжелый, впился в ее бледное, почти светящееся в темноте лицо.

— Надеюсь, ты все еще девственна, сестра, — произнес он вслух. Фраза прозвучала плоско, безэмоционально, как чтение отчета.

 Кира лишь усмехнулась в ответ — тихо, с вызовом, обнажая острые зубы. — Надейся.

 Они прошли еще несколько шагов в гнетущей, пропитанной запахом гари и мочи тишине города. Артур снова заговорил, на этот раз с искренним, почти клиническим интересом.

— Мне интересно стало. Скольких ты убила? — Он не смотрел на нее, вперившись в темноту переулка, где что-то шевелилось в груде мусора. — В общей сложности. Хотя бы примерно.

 Кира пожала плечами, ее тень, длинная и угловатая, скользила по стенам рядом с его собственной.

— Не помню. Счет не веду. — Она помолчала, словно перебирая в памяти кровавые картинки, как пересматривая старые, стертые фотографии. — Но в первый раз... за первый день, наверное, около сорока человек. Может, больше. — Голос ее оставался ровным, без гордости или сожаления. — Тогда еще не умела быстро прятать тела. Возилась с каждым. Тратила время.

 Артур замер на мгновение, пропуская эту цифру через себя. Сорок. За день. Не череда стычек, не самозащита. Это был методичный, тотальный забой. Настоящая бойня, которую устроила его собственная сестра, даже не осознавая, что именно она стала тем самым призраком, тем самым ножом в спину у власти, который заставил трещать по швам всю их прогнившую систему.

— Сильно ли мешает тебе твоя болезнь? — спросил он, меняя тему. Его взгляд скользнул по ее коже, белой, как мел, почти фарфоровой в лунном свете, по волосам, слинявшим до прозрачности, остановился на глазах — двух узких щелях, светящихся в полумраке тусклым, красноватым светом, как у зверя, загнанного в угол.

 Кира мотнула головой, отбрасывая со лба прядь.

— Днем — пиздец. Солнце режет глаза, будто стеклом. Кожа горит, как в аду, за десять минут покрывается волдырями. — Она потерла предплечье, будто вспомнила это жжение. — А ночью... ночью нормально. Вижу лучше многих. Слышу каждый шорох. Для нашей работы — самое то.

 Они уже подходили к дому. В тусклом, желтоватом свете гальванической лампы, пробивавшемся через грязное окно прихожей, у входа виднелась высокая, сутулая фигура. Серафим. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на них, его лицо было скрыто в глубокой тени, но в позе читалось напряженное ожидание.

 Артур подошел к нему вплотную, остановившись так, что их носы почти соприкасались. Он чувствовал на себе тяжелый, усталый взгляд.

— Знаешь, что там было? — выдохнул Артур, и в его голосе звенела спрессованная, холодная ярость.

 Серафим не отступил. Его голос прозвучал устало и глухо, будто из-под земли:

— Какой-то конкурс с трусами и ночью, проведенной с Луизой. Стандартные понты для богатых. Цирк для тех, кому настолько скучно жить, что они готовы на любое дерьмо, лишь бы почувствовать хоть что-то.

— Теперь, — перебил его Артур, его слова ударили, как молотом, — я буду каждую свою жертву изначально изучать. Не на связи, не на влияние, не на слабости. А на предметы нездорового, гнилого отношения к людям и к жизни. На их больные, извращенные фантазии. На ту ржавчину, что разъедает их изнутри. — Он сделал паузу, впиваясь взглядом в невидимое лицо Серафима. — Бачевский сбежал. Сидит в своей Зите, заперся, как крыса в норе, боится собственной тени. Информация повторяется, да. А Новак... Новак просто исчез. След простыл. Растворился в воздухе.

 Он отвернулся, смотря на темный, подавляющий фасад своего дома.

— Нужно думать, как попасть в Зиту. Через главные ворота просто так не пройти — нужен пропуск. — Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. — И нужно больше людей, Серафим. Кира режет стражу — это хорошо. Эффективно. Но этого мало. Капля в море. Нужна армия. Нужны те, кому нечего терять. Кто будет убивать не за деньги, не за обещания, а за идею. Или просто за возможность выместить на ком-то всю свою накопленную, годами копившуюся злобу. За шанс почувствовать себя хоть на миг сильным.

 Он снова посмотрел на Серафима, и в его глазах горел холодный, нечеловеческий огонь расчета и абсолютной, беспощадной решимости.

— Луиза, кстати, скорее всего, уже умерла. Медленно и очень больно. — Сказал это так, будто сообщил о надвигающемся дожде. Без тени сожаления или торжества. Просто факт.

 Он толкнул тяжелую, скрипучую дверь и вошел в темный, пропахший пылью и тлением холл, не оглядываясь. Ему нужно было записать это. Аккуратно, тем же поддельным почерком, внести факт в дневник. Очередная строчка в длинном, кровавом списке. Очередной шаг в пропасть.

 Маскарад окончен.