Манипулятор

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы он при этом не стал чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.» — Фридрих Ницше

Артур, с выражением невозмутимого спокойствия на лице, медленно повел Кэтрин к клетке, словно предвосхищая неизбежность того, что должно будет произойти.

— Заходи, — произнес он, его голос прозвучал как приговор.

 Она послушно ступила внутрь, и в тот же миг замок щелкнул, запирая ее в этом зловещем пространстве. Ее взгляд, полон недоумения и растерянности, метнулся к Артуру, как будто искал в его глазах ответ на вопрос, который она не могла сформулировать словами. Внутри нее разразилась буря эмоций: «Как же так?». А сам Артур, отстраненно прижавшись к стене, скрестил руки на груди и злобно уставился на нее, его лицо выражало смесь удивления и удовлетворения.

— Вот почему ты не спасла ее? — спросил он, его голос напоминал тихий шепот ветра, но в нем звучал явный оттенок замешательства. — Ведь все могло сложиться иначе... Кэтрин?

* * *

 Позавтракав, он нарочито громко разбивает тарелку. Звук был таким оглушительным и резким, что его эхо разнеслось по всей усадьбе, вызывая тревогу.

 Издалека послышались шаги. Прибежала Кэтрин, вздыхая и задыхаясь, с выражением паники на лице, изможденная от волнения. Ее глаза, полные страха и непонимания, обратились к множеству осколков, разбросанных по полу, прежде чем встретиться с холодным взглядом Артура.

— Рот прикрой от шока, — произнес он с презрением. — И убери это. Будь покорна.

 Кэтрин поняла, что другого выбора у нее нет; она подчинялась, собирая мелкие осколки с пола, в то время как Артур наблюдал за ней сверху вниз, с высокомерной улыбкой на губах.

 Когда она наконец закончила, он подошел ближе и, не колеблясь, ткнул самым крупным и ненайденным осколком ей в руку, заставив ее пискнуть от боли. Только вот рот он ей прикрыл, чтобы молчала.

— Видишь? Ты невнимательна к деталям. Совсем не замечаешь очевидное. Вот и поплатилась за свою беспечность.

 Он сунул ей в рот тряпку и жестко потянул вниз, в темные недра подвала, словно ведя ее на встречу с Дьяволом.

* * *

 Прогуливаясь по площади, он стал свидетелем эмоционально насыщенного зрелища, где каждый индивид проявлял свои чувства по-разному: кто-то был охвачен слезами, кто-то не сдерживал крик. Оказывается, кого-то просто хотели казнить.

 Артур, являясь пассивным наблюдателем, участвовал в коллективной перцепции данного события, находясь среди других присутствующих на площади.

 На плахе, под безмолвным взором толпы, стояли двое, издавая неразборчивые звуки, напоминающие хриплые попытки общения. Взгляды зрителей полны недоумения и ироничного осуждения: «Что за ебанаты?» — мелькало в мыслях. Их разговор не имеет ничего общего ни с польским, ни с русским языком; они ведут беседу на каком-то непонятном, уникальном наречии, они словно создавали собственный мир, недоступный для понимания окружающих.

 И тут один из них начал:

Una mattina mi son svegliato

O bella ciao, bella ciao

Bella ciao, ciao, ciao

Una mattina mi son svegliato

E ho trovato l'invasor.

 А теперь второй продолжил:

O partigiano, portami via

O bella ciao, bella ciao

Bella ciao, ciao, ciao

O partigiano, portami via

Che mi sento di morir.

 В этот момент к ним присоединилась толпа, подхватив:

E se io muoio da partigiano…

 Однако, в кульминационный момент, палач, приведя в действие механизм казни, прервал их выступление, и оба смертника завершили свои жизни, сломав позвоночник.

 Артур не понимал смысл данного пения, но понимал, что это что-то очень важное для народа.

 Люди продолжали петь, как будто радуясь смерти, повторяя одни и те же строки вновь и вновь.

* * *

 Артур еще раз провел пальцами по шершавому краю карты, ощущая подушечками пыль веков и чью-то засохшую, бурую кровь. Пять городов. Пять точек на карте этого ада. Лимбо в центре, как паук в паутине, высасывающий соки из всего, что посмело шевельнуться на его пути. Ипсилон, Зита, Тау, Пси… Звучало как имена уродов из цирка-шапито, а не названия мест, где люди якобы живут.

 Живут, — хмыкнул он про себя, сгребая бумаги в беспорядочную стопку. — Сдохнуть не могут, как все нормальные люди.

 Мысль о матери, о ее записке, гвоздем засела в мозгу. Сестра. Еще один несчастный Элиаш, выброшенный на помойку по прихоти царственного идиота. Какая ирония. Весь город корчится в грязи, а они тут, в своем каменном мешке, решают, кому жить, а кого — в подвал. Роскошный пиздец.

 Он резко сунул все документы в глубокий ящик стола, забросал сверху какими-то чертежами и хламом, чтобы не мозолили глаза. Захлопнул с таким лязгом, что по всей комнате прошелся короткий, злой эхо-удар. Пусть полежит. Пусть гниет там, как и все остальное в этом доме.

 Спускаясь по лестнице, он уже чувствовал во рту привкус бурбона — единственное, что могло пробить эту похмельную вату в голове и тошнотворную тяжесть в груди. Но на первом этаже его шаги замерли.

В полумраке зала, у самого окна, затянутого грязноватой тюлью, стояла Кэтрин. Не мыла пол, не вытирала пыль с дурацких ваз. Она стояла, вцепившись взглядом в манекен. На том самом манекене висело платье. То самое. Шелковое, цвета увядшей вишни, с дурацкими кружевами на рукавах и высоким воротником-стойкой. Платье императрицы. Платье Лилит.

 Артур замер в дверном проеме, слившись с тенью. Он не дышал.

Кэтрин не шевелилась. Она смотрела на платье так, будто пыталась сжечь его взглядом. Пальцы ее, красные от работы, сжались в комок у самого подола. Плечи были напряжены. И сквозь гул в собственной голове Артур услышал ее голос. Тихий, сиплый, пропитанный такой ненавистью, что по коже пробежали мурашки.

— Надо было убить тебя раньше…

 Слова повисли в спертом воздухе, смешавшись с пылью. Они прозвучали не как сожаление. Как констатация. Как факт, о котором она горько сожалела — что не сделала этого вовремя.

 Артур не пошевелился. Мозг, еще минуту назад затуманенный вином и усталостью, заработал с лязгом и скрежетом, как старый механизм в подвале. «Надо было убить тебя раньше». Кого? Манекен? Платье? Нет. Это не к платью. Это сказано так, как говорят с человеком. С мертвым человеком.

 Кэтрин. Тихая, услужливая, вечно потупленная взглядом Кэтрин. Та самая, которую отец с барского плеча оставил «помочь» с домом и Даниэлем. «Не обосрешься? А?»

 Она вдруг вздрогнула, словно очнувшись, резко обернулась. Ее глаза метнулись по пустому залу и на секунду зацепились за тень в проеме. Артур не стал прятаться. Он сделал шаг вперед, и его лицо осветилось тусклым светом из окна.

— Господин Артур! — ее голос дрогнул, она судорожно отпрянула от манекена, будто обожглась. — Я… я просто прибиралась здесь. Пыль…

— Я вижу, — его собственный голос прозвучал глухо и ровно, без единой эмоции. — Пыль очень опасна. Может убить, если вовремя не убрать. Ты ведь знаешь об этом, да, Кэтрин?

 Она сглотнула, кивнула, глаза бегали по сторонам, ища спасения. Он прошел мимо нее, нарочито медленно, плечом чуть не задев ненавистное платье. Не оглядываясь, бросил:

— Подавай еду. Я в столовой.

 В столовой пахло воском и остывшим пеплом из камина. Он уселся во главе стола, на месте отца. Стул заскрипел под ним жалобно. Он положил ладони на холодный полированный дуб и уставился в окно, где медленно ползли серые, низкие облака.

 В голове крутилась одна-единственная фраза, навязчивая, как барабанная дробь: «Надо было убить тебя раньше».

 Отец. Он убил ее. Это ясно как божий день. Он это написал в своем дневнике. Но Кэтрин… Что она знает? Что она видела? Была ли просто свидетельницей? Или… больше?

 Вспомнилось ее лицо в тот миг, когда она поняла, что ее подслушали. Не вина. Не смущение. Страх. Животный, липкий страх.

 Он не слышал, как она вошла с подносом. Появилась бесшумно, как призрак. Поставила перед ним тарелку. Какая-то сероватая похлебка, кусок черствого хлеба. Выглядело так, будто это уже кто-то разжевал и выплюнул.

— Это что? — спросил он, не глядя на еду.

— Завтрак, господин, — ее голос дрожал лишь чуть-чуть, почти идеально подобранная маска покорности.

— Я вижу, что завтрак. Я спрашиваю, что это за дерьмо в моей тарелке? Это то, чем ты кормила Даниэля все эти годы, пока я не видел?

— Нет! Нет, господин… Просто… припасы на исходе. После отъезда императора…

— Император свалил, — перебил он ее, наконец подняв на нее глаза. — Здесь теперь я. И если я еще раз увижу на своей тарелке такое говно, твоя голова окажется в ней вместо хлеба. Ясно?

 Она побледнела еще сильнее, кивнула, сжав губы.

— Ясно, господин Артур.

 Он взял ложку, поковырялся в похлебке, поднял ко рту. Остановился. Посмотрел на нее. Она замерла, наблюдая за ним.

— Кэтрин, — сказал он сладким, ядовитым тоном. — А ты помнишь мою мать?

 Девушка вздрогнула, будто ее хлестанули по лицу.

— Я… да, конечно, господин. Она была прекрасной женщиной.

— Была, — Артур уронил ложку в тарелку с противным чпоком. — А теперь ее нет. Странно, да? Однажды вечером она ужинала, а на утро уже болталась на люстре, как украшение. Как думаешь, почему так вышло?

 Кэтрин отшатнулась, будто он плюнул в нее.

— Я… я не знаю, господин. Я не могу думать об этом…

— Можешь, — он перегнулся через стол, его голос упал до опасного шепота. — Ты же многое можешь, Кэтрин. Убирать, готовить… говорить с платьями. Они тебе отвечают? Рассказывают секреты? Может, это платье тебе нашептало, кто помогал моему дорогому папаше затянуть петлю?

 Он видел, как у нее подкашиваются ноги. Как зрачки расширяются от чистого, немого ужаса. Она молчала, застыв в ступоре.

 Артур откинулся на спинку стула, сделав вид, что передумал.

— Ладно. Иди. И принеси нормальной еды.

 Она развернулась и почти побежала к выходу, спотыкаясь о собственные ноги.

— И, Кэтрин! — крикнул он ей вслед.

 Та замерла в дверях, не оборачиваясь.

— Это платье… сними с манекена. Отнеси в мою комнату. Я… хочу его получше рассмотреть.

 Он видел, как напряглась ее спина. Медленный, почти незаметный кивок. И она исчезла.

 Артур снова взял ложку. Зачерпнул мерзкой жижи и медленно, с отвращением, отправил ее в рот. Холодная, безвкусная, противная.

 Но на душе стало чуть теплее. Появилась цель. Не абстрактная месть призраку отца где-то там, в центре. А что-то конкретное. Осязаемое. Плоть и кровь.

 Он будет ковыряться в этой ране. Будет сыпать соль. Будет наблюдать, как она корчится и пытается вывернуться.

 А потом он загонит ее в тот самый подвал. К Густаву. В ту клетку с крысами, что нашел в катакомбах. Посмотрим, сколько секретов можно выжать из тихой, услужливой горничной, которая сожалеет, что не убила императрицу вовремя.

 Он доел похлебку до последней капли. Надо было подкрепиться. Предстояла работа.

                                                           * * *

 Артур не спускал с нее глаз. Он стоял, прислонившись к холодным прутьям клетки, скрестив руки на груди. В правой руке он небрежно вращал флакон с желтоватым порошком — «Покорность». Свинцовая тишина подвала давила на уши, прерываемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Кэтрин и потрескиванием единственного факела, вбитого в стену. Его свет метался по клетке, выхватывая то бледное, искаженное страхом лицо горничной, то ржавые пятна на полу, то темные углы, где копилась тьма.

— Ну что, Кэтрин? — его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под земли. — Говори. Пока я даю тебе эту возможность. Пока я не решил, что крысы — более благодарные слушатели.

 Она сглотнула комок в горле, ее пальцы судорожно сжали прутья.

— Она… она не была святой, твоя мать, — выдохнула она, и слова полились, срываясь, путаясь, пропитанные ненавистью и страхом. — Она знала. Знала все. Про «Покорность», про планы твоего отца… про все. Играла в свою игру. Она издевалась над ним, над Амадеем! Постоянно напоминала ему, что он никто без нее, что она сделала его императором. Он сходил с ума от этого. В тот день… он не планировал. Это был приступ ярости. Она снова начала… говорила, что Ярослав — слабак, что он погубит империю, что только она знает, как надо… Он не выдержал. Избил ее. Не с первого удара… она сопротивлялась, царапалась…

 Кэтрин замолчала, закашлялась, будто давясь воспоминаниями.

— А ты где была в это время? — голос Артура был ледяным. В нем не было ни гнева, ни удивления. Лишь холодная, мертвая констатация.

— Он… он велел мне увести детей. Ярослава, Даниэля… и тебя. Гулять. Чтобы вы ничего не видели. Не слышали. — Она замолчала, уставившись в пол. — Мы гуляли. Я слышала крики из окон… но я делала вид, что не слышу. Я думала… он ее просто изобьет, как обычно. Успокоится. Но когда мы вернулись… в доме была тишина. Мертвая тишина. Он встретил нас в прихожей. Бледный, трясущимися руками. Сказал, что мама ушла. А потом… потом ночью я увидела, как он тащит ее тело по коридору. Веревку… Он повесил ее в твоей комнате. Сказал, что так «естественнее» будет. Что все подумают, что она не вынесла унижений… А мне приказал молчать. Грозил… грозил мне и моей семье…

 Она разрыдалась, глухими, надсадными рыданиями. Слезы оставляли грязные борозды на ее запыленных щеках.

— Артур, прошу тебя… отпусти меня. Я все сказала! Я лишь служанка! Я боялась! Он бы убил меня! Он бы…

— Он бы убил, а я — нет? — Артур перебил ее, и в его голосе впервые прозвучала улыбка. Зловещая, хищная. — Интересная логика. Ты боялась его, а меня — нет. Напрасно.

 Он сделал шаг вперед, его лицо оказалось в сантиметрах от прутьев. Глаза, холодные и пустые, впились в нее.

— Ты знаешь, что я делал в этом подвале в детстве? Кормил их. Местных жителей. — Он кивнул в темноту, откуда доносилось едва слышное шуршание и писк. — Приносил килограмм свежего говяжьего мяса. Целый килограмм. Они его съедали за час. Обгладывали до блеска. А знаешь, что будет, если они учуют запах твоего пота? Твоего страха? Они озвереют. Они не будут просто есть. Они будут откусывать лакомые кусочки живого тела. Начнут с пальцев. С век. С языка. Будут грызть, пока не доберутся до кишок.

 Кэтрин в ужасе отпрянула к дальней стенке клетки, прижимаясь к холодному камню.

— Нет… нет, Артур, прошу…

— Ты что-то недоговорила, Кэтрин, — его голос снова стал тихим и мертвым. — Я чувствую. В твоих глазах читаю. Как будто в моей голове были другие воспоминания. Последний шанс. Пока я не развернулся и не ушел.

 Она замотала головой, рыдая.

— Я все! Я все сказала! Клянусь!

— Не клянись. Ты плохо это делаешь. — Он помолчал. — Отвечай на вопрос. Она болела? Мать.

 Кэтрин замерла. Слезы внезапно иссякли. Ее взгляд стал каким-то остекленевшим, отрешенным.

— «Покорность»… — прошептала она. — Она… она не просто контролирует. Она медленно убивает. Разъедает разум. Тело. Твоя мать… она принимала ее слишком долго и слишком много. Пыталась сама научиться контролировать ее, искать противоядие. У нее выработался иммунитет к эффекту контроля… но не к яду. Она бы все равно умерла. Скоро. Очень скоро. Она кашляла кровью… ты должен помнить. Она сгнила бы изнутри заживо. Твой отец… он просто ускорил процесс.

 Артур не двигался. Казалось, он даже не дышит. В подвале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием Кэтрин и навязчивым шуршанием где-то в углах.

— Отец знает об этом? О свойстве «Покорности»? — спросил он наконец, и его голос был чуждым, металлическим.

— Нет, — выдохнула Кэтрин. — Нет… она скрывала это от всех. Думала, сможет обратить это в свою пользу. Использовать против него. Не успела.

 Артур медленно кивнул. Он отступил от клетки, повернулся к ящику с инструментами, стоявшему у стены. Достал оттуда небольшую деревянную шкатулку. Открыл ее. Внутри лежал еще один флакон и тонкий, похожий на куриную косточку, аппликатор.

— Ты знаешь, что сейчас будет, да, Кэтрин? — он говорил, не оборачиваясь. — Мы проверим твою правду. Старый добрый способ. Если ты врешь… я уйду. И не вернусь. А они вернутся. Всегда возвращаются к тому, что пахнет страхом.

 Он насыпал щепотку желтого порошка на аппликатор.

— Нет… — простонала Кэтрин. — Артур, нет… не надо… Я сказала правду! Всю правду!

— Тогда тебе нечего бояться. Возможно легкое головокружение. И непреодолимое желание говорить. Только правду.

 Он развернулся. Его движения были выверенными, почти медицинскими. Резким движением он вдул порошок ей в лицо. Кэтрин ахнула, попыталась отшатнуться, но было поздно. Мелкие частицы окутали ее, попали в нос, в рот, прилипли к влажной от слез коже. Она закашлялась, пытаясь выплюнуть горьковатый привкус. Чихнула.

 Прошло несколько секунд. Она стояла, тяжело дыша, ожидая… чего? Потери воли? Но ничего не происходило. Лишь горький привкус во рту.

 Артур наблюдал за ней с холодным, безразличным любопытством.

— Ну? — спросил он. — Готова подтвердить свою историю? Вся ли это правда?

 Кэтрин смотрела на него. И вдруг ее лицо исказилось не страхом, а чистейшей, беспримесной ненавистью. Той самой, что он видел у манекена.

— Я не вру, ублюдок! — ее голос сорвался на визгливый крик, эхо которого било по стенам подвала. — Это правда! Вся правда! Но ты… ты не хотел ее слышать! Ты хотел оправдание! Повод для своей мести! Ты — воплощение зла! Зла и гнева! Твоя мать сгнила изнутри, и ты такой же! Ты умрешь! Слышишь?! Ты умрешь из-за своих же пороков! Ты…

 Артур развернулся и пошел к выходу. Спокойно, не спеша.

— Артур! — закричала она ему вслед, яростно тряся прутья клетки. — АРТУР! ВЕРНИСЬ! Я ВСЕ СКАЗАЛА! ТЫ ОБЕЩАЛ! АРТУУУР!

 Его силуэт уже растворялся в темноте коридора.

— Ты лживая тварь и конспиратор, Кэтрин, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И плохая актриса. «Покорность»… я вдул тебе обычную пыль с полки. Настоящую я приберегу для кого-то более важного.

 Дверь в подвал с грохотом захлопнулась. Щелкнул тяжелый замок.

 Крики Кэтрин превратились в немое, отчаянное рыдание. Она билась о прутья, пока ее плечи не покрылись синяками. Потом рухнула на пол, всхлипывая. В клетке воцарилась тишина, которую теперь нарушал только треск факела.

 И тут из небольшого отверстия в полу, в самом темном углу клетки, показался розовый, голый нос. Пара блестящих бусинок-глаз. Крыса. Небольшая, серая. Она вылезла полностью, села на задние лапки, учуивая воздух.

 Кэтрин замерла. Слезы мгновенно высохли. Она смотрела на тварь с омерзением и страхом. Затем, движимая внезапным порывом ярости и отчаяния, она рванулась вперед и со всей силы придавила крысу башмаком. Раздался противный, хрустящий звук и короткий, тонный писк, такой громкий в тишине, что он, казалось, навсегда впечатался в стены.

 Писк замолк. Кэтрин, тяжело дыша, отняла ногу. Подошва была липкой от крови и чего-то темного.

 Тишина снова стала абсолютной. Но ненадолго.

 Из того же отверстия медленно вылезла другая крыса. Потом еще одна. И еще. Они не спешили. Они просто появлялись, одна за другой, их глаза отражали огонь факела, как крошечные угольки. Они заполнили пол клетки, сплошным, шевелящимся серым ковром. Они молча смотрели на нее.

 Кэтрин с визгом запрыгнула на узкую лавку, прикрепленную к стене клетки. Потом, цепляясь за ржавые прутья, она забралась на самый верх, к потолку, повиснув над этим морем голода и меха.

 Крысы не двигались. Они просто смотрели вверх.

 Первая прыгнула. Невысоко, царапнула когтями по ее юбке и упала обратно. Потом прыгнула другая. Третья. Это было похоже на начало дождя — отдельные капли, а потом ливень. Они прыгали, цеплялись за грубую ткань ее платья, впивались когтями, карабкались вверх.

 Кэтрин била по ним руками, сбрасывала, кричала, но ее крики тонули в тихом, мерзком шуршании десятков тел. Они забрались под платье, острые когти рвали кожу на ногах, на бедрах. Она чувствовала их холодные, голые хвосты, скользящие по ее телу.

 Одна из них впилась ей в руку. Боль, острая и жгучая, заставила ее разжать пальцы. Она сорвалась и рухнула вниз, прямо в самую гущу серой массы.

 Крика не было слышно. Его заглушил звук — низкий, влажный, чавкающий гул десятков жвал. Тело Кэтрин дергалось, билось в конвульсиях, залитое кровью, покрытое грызунами, как живым одеялом. Они вгрызались в мягкие части — в живот, в грудь, в ягодицы. Одна, более крупная, взобралась ей на лицо и выгрызла глаз, с хрустом разрезав роговицу острыми резцами. Второй глаз исчез через секунду.

 Ее рука судорожно дернулась, попыталась оттолкнуть тварей, но на нее тут же взобрались несколько новых, перегрызая сухожилия на запястье.

 Прошел час.

 Факел догорал, его свет стал тусклым и алым. В клетке ничего не двигалось. Крысы, сытые и ленивые, медленно расползались обратно в свои норы, унося в зубах куски окровавленной ткани.

 На полу лежало то, что еще недавно было Кэтрин. Окровавленный остов, ободранный до костей в некоторых местах, с выпотрошенной брюшной полостью.

 Из ее полуоткрытого, искаженного в безмолвном крике рта выползла одна, последняя крыса. Она была медлительной, с раздутым от еды брюхом. Она облизнула окровавленную морду и неспешно побрела к выходу из клетки, исчезнув в щели.

 Около входа в эту каменную гробницу, у самой двери, присел еще один грызун, помельче. Он не был похож на других — его шерсть была чуть светлее, а движения более игривыми. Он бережно толкал перед собой лапкой круглый, влажный шарик с синим отливом. Он аккуратно подталкивал его, ловил, снова катал по пыльному полу, словно котенок с клубком. Синий глаз Кэтрин смотрел в пустоту, отражая угасающий свет факела, пока крыска нежно и преданно с ним играла.

                                                           * * *

 Комната Артура поглотила тишину, став его единственной союзницей. Воздух, густой и спертый, пах пылью, старой бумагой и едва уловимым, сладковатым душком разложения, который, казалось, просачивался сквозь каменные стены из самого сердца дома. На столе, рядом со шкатулкой и пистолетом, лежал простой, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Не дневник отца — тот был спрятан обратно, в темноту, на дно ящика. Это был его собственный. Чистый лист, на котором он собирался писать новую историю. Версию, которую все должны были принять.

 Он взял перо. Тяжелое, холодное, отцовское перо. Обмакнул его в чернильницу, давая черной жиже как следует пропитать перо. Затем, сделав глубокий вдох, он начал выводить на бумаге ровные, бездушные строки. Он не писал. Он копировал. Он вызывал из глубин памяти мучительные часы детства, потраченные на тренировки. Учителя, бившие по пальцам линейкой за малейшую ошибку в наклоне буквы. «Сын императора должен быть безупречен во всем. Даже в почерке. Особенно в почерке». Он ненавидел эти уроки. Теперь же этот навык становился его самым острым кинжалом.

 Буквы ложились на бумагу уверенно, с тем самым характерным нажимом и размашистостью, что были присущи Амадею. Это был не просто похожий почерк. Это был его почерк. Искаженный, конечно. Прошедший через призму ненависти и холодной ярости Артура. Но снаружи — идеальная копия.

 «Сегодня я был вынужден ликвидировать горничную Кэтрин. Совершенно бессмысленная дура. Слишком много позволяла себе, забыв о своем месте. Развела антисанитарию в покоях покойной императрицы, оскверняя память о ней. Найдена была в состоянии, несовместимом с дальнейшей службой в этом доме. Ее некомпетентность и глупость стали последней каплей. Труп утилизирован. Проблема решена. Никаких сожалений. Империя не терпит слабости, даже в мелочах».

 Он откинулся на спинку стула, рассматривая свою работу. Идеально. Цинично, холодно, по-деловому. Прямо как любил папенька. Если кто-то и найдет эту запись, в ней не будет ни капли Артура. Только безликая, жестокая воля императора, решающего бытовые вопросы. Он аккуратно промокнул чернила, закрыл блокнот и убрал его в тот же ящик, что и дневник отца. Пусть лежат рядышком, две ядовитые змеи в одном гнезде.

 Теперь нужно было решить вопрос с Даниэлем. Мелкий наверняка уже заскучал без своей няньки.

 Артур поднялся на второй этаж и без стука вошел в комнату брата. Воздух здесь был другим — пахло воском, деревом и чем-то сладковатым, детским. Даниэль сидел посреди огромного, пушистого ковра, усыпанного кусочками пазла. Картина была сложной, какой-то идиотский пейзаж с замками и единорогами. Малый был одет в чистую, дорогую пижаму, его светлые волосы аккуратно зачесаны. Он не выглядел аутистом или больным ДЦП. Он выглядел просто… пустым. Как красиво упакованная коробка с сеном внутри.

 Артур молча уселся рядом на пол, поджав под себя ноги. Он не смотрел на брата, уставившись в окно, где медленно угасал серый день. Даниэль какое-то время игнорировал его присутствие, водружая кусочек неба на нужное место своими тонкими, белыми пальцами. Потом, не поднимая головы, спросил тонким, безэмоциональным голоском:

— Где Кэтрин?

 Артур продолжал смотреть в окно. В городе где-то горел дом. Столб черного дыма медленно полз в небо, как жирная, грязная змея.

— Уехала, — ответил он так же бесстрастно.

 Даниэль на секунду замер, его пальцы замерли над очередным кусочком пазла.

— Куда уехала?

— В отпуск. — Артур повернул голову и уставился на брата. Тот наконец поднял на него свои глаза. Большие, светлые, абсолютно чистые и абсолютно пустые. В них не было ни любопытства, ни тревоги. Лишь тихий, отстраненный интерес. «Безмозглое человеческое подобие», — пронеслось в голове Артура.

— Надолго? — поинтересовался Даниэль.

— Надолго. Очень надолго. — Артур улыбнулся уголком губ. Улыбка не дошла до глаз. — Возвращаться не планирует. Надоело тут, наверное. Убирать за долбоебами, которые пазлы собирают целыми днями.

 Даниэль не отреагировал на оскорбление. Он просто обработал информацию.

— Кто будет готовить еду? — спросил он после паузы, возвращаясь к своему пазлу. Еда была для него более важной темой, чем исчезновение человека.

— Я найду кого-нибудь. Не переживай. Не помрешь с голоду. Хотя… — Артур прищурился. — С твоими-то мозгами ты даже не поймешь, что помираешь. Просто уснешь и не проснешься. Как мышка.

— Мне не нравится, когда готовит кто-то новый, — заметил Даниэль, водружая на место кусок с единорогом. — У нового человека руки пахнут по-другому. Еда будет пахнуть чужими руками.

 Артур фыркнул. Вот ведь засранец. Зато нюх, как у собаки.

— Привыкнешь. Или сдохнешь. Как повезет. — Он помолчал, наблюдая, как брат с механической точностью подбирает кусочки. — Вообще, Кэтрин была дрянь какой горничной. Все разводила, нос везде совала, не на своем месте. Нам нужен не уборщик. Нам нужен дворецкий. Человек с мозгами. Который будет следить за всем этим цирком. Чтобы все было чинно. Благородно. Как при… — он чуть не сорвался, но поймал себя. — Как должно быть в доме императора.

 Даниэль наконец оторвался от пазла и уставился на Артура своим чистым, пустым взглядом.

— Ты теперь император?

 Вопрос прозвучал так прямо и так наивно, что Артура на секунду смутило. В нем не было ни вызова, ни подобострастия. Просто констатация факта, как если бы он спросил «а трава зеленая?».

— Нет, — резко ответил Артур. — Император — наш отец. Он просто… уехал. Решать важные дела. А я здесь за главного. Пока он не вернется. Если вернется.

— А если не вернется? — с тем же непробиваемым спокойствием поинтересовался Даниэль.

— Тогда, — Артур встал, отряхивая штаны, — тогда, братец, нам придется туго. Потому что этот дом, этот город… они сожрут таких, как ты, заживо. Не заметив даже. Как крысы сожрали… — он запнулся. — Короче, собирай свой дурацкий пазл. И не отсвечивай.

 Он вышел из комнаты, оставив Даниэля наедине с его единорогами и замками. Малый даже не обернулся. Щелк. Еще один кусочек встал на свое место.

 Спускаясь вниз, Артур ловил себя на мысли, что этот разговор был странно исцеляющим. Даниэль своей пустотой и прямолинейностью вытягивал из него всю ту ядовитую пену, что копилась внутри. С ним не нужно было играть в игры, лукавить или скрывать эмоции. Он все равно ничего не понимал. Он был идеальным слушателем — безмозглым и безразличным.

 В прихожей Артур остановился перед огромным зеркалом в позолоченной раме. Он посмотрел на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, сжатые в тонкую ниточку губы. В глазах стояла та же пустота, что и у Даниэля. Только его пустота была не от рождения. Она была выжжена. Выскоблена дочиста ненавистью, предательством и необходимостью становиться тем, кого он всю жизнь презирал.

 Он поправил воротник рубашки.

— Дворецкий, — произнес он вслух, и эхо слабо отозвалось в пустом зале. — Да. Нужен дворецкий.

 Человек, который будет следить за порядком. Который будет беспрекословно подчиняться. Который не будет задавать лишних вопросов о прежней горничной.

 Он подошел к манекену с платьем матери. Долго смотрел на него. Затем медленно, почти нежно, провел пальцем по грубой шелковой ткани.

— Надо было убить тебя раньше… — прошептал он, повторяя слова Кэтрин. Но теперь они звучали иначе. Не как угроза. Как сожаление. Как понимание того, что все могло бы быть иначе, если бы кто-то нашел в себе смелость сделать это вовремя.

 Он развернулся и пошел на улицу. Пришло время искать человека, который согласится служить в доме, где горничные бесследно исчезают в «отпуск», а из подвала доносится тихий, чавкающий звук.

                                                           * * *

 Бар «У Серафима» тонул в привычных сумерках, пахших самогоном, древесной смолой и немытой толпой. Артур вошел, не глядя по сторонам, отсекая своим видом любые попытки знакомых козлов к общению. Он прошел к стойке, где Серафим, как всегда, лениво полировал бокал тряпкой, на которую было страшно смотреть.

 Артур уперся руками в стойку, заставив ту перекоситься. Серафим поднял на него взгляд. Спокойный, усталый, ничего не выражающий.

— Мне нужна помощь, — выдохнул Артур, опуская глаза. Сказать это было невыносимо сложно. Признать, что он не справляется в одиночку. Что этот проклятый дом, этот город, эта наследственная хрень — слишком много для одного.

 Серафим перестал тереть бокал. Он отложил его и тряпку, сложил руки на животе. Молчал. Ждал. Его молчание было красноречивее любых слов. За все их годы знакомства Артур никогда ни о чем не просил. Только требовал, приказывал, покупал. Просьба звучала из его уст дико и неестественно.

— Мне нужен дворецкий, — выдавил Артур, с ненавистью глотая это пафосное, ублюдочное слово. — Человек, который будет следить за всем этим дерьмом. За домом. За моим братом-овощем. Который не будет совать нос куда не надо и задавать лишних вопросов.

 Серафим медленно кивнул, почесал щетину на щеке.

— Дворецкий… — протянул он, растягивая слово, пробуя его на вкус. — Ну, я не знаю, Артур. У меня тут свое дело. Бар. Его не на попечение же оставить. Клиенты разбегутся, сожрут все, что не приколочено. А что приколочено — оторвут и унесут.

— Ты будешь работать на меня, — перебил его Артур, его голос снова стал жестким, волевым. В просьбе он уже не нуждался. Переходил к привычным рельсам. — И бар будет твоим. Официально. Я оформлю на тебя бумаги. Ты будешь здесь хозяином. А ко мне приходить… по расписанию. Следить за порядком. Платить я буду в три раза больше, чем ты выручаешь здесь за месяц.

 Серафим задумался. Его взгляд скользнул по захудалому заведению, по потрескавшимся стенам, по пьяницам у стойки. Он посмотрел на свои руки — грубые, в царапинах и пятнах от спирта.

— Дворецкий, блядь, — хрипло рассмеялся он вдруг. — Ну ладно, Артур. Режь правду-матку — дела у меня хреново. Давно уже. Буду твоим дворецким. Только костюм мне купи, а то в этом, — он ткнул пальцем в свою засаленную жилетку, — на дворецкого не сильно похож.

— Уже договорились, — кивнул Артур. Впервые за сегодняшний день в его груди что-то кольнуло — не радость, не облегчение. Скорее, удовлетворение от удачно заключенной сделки. — Пошли. Закрывай эту помойку.

 Они вышли на улицу, когда солнце уже начало клониться к стенам города, окрашивая камень в кровавые тона. Артур повел его не прямо домой, а свернул в сторону центра, в ту самую «дорогую» часть города, где на улицах не валялись трупы и не горели дома, а пахло дорогим деревом и едой.

 Магазин одежды был маленьким, но пафосным. Колокольчик звякнул над их головами вычурно и противно. Продавец, тощий мужик в идеально отутюженном фраке, посмотрел на них сверху вниз, явно оценивая Серафима и его поношенную одежду. Оценка была неутешительной.

— Нам костюм, — бросил Артур, не удостоив продавца взглядом. — Для него. Дворецкий. Что-нибудь строгое. Черное. Чтобы не выделялся.

— Конечно, молодой господин, — продавец ядовито улыбнулся. — У нас есть отличные модели из шерсти…

— Не еби мозг, — перебил его Артур. — Вот этот. — Он ткнул пальцем в первый попавшийся строгий костюм на вешалке. — Ему подойдет. Мерить не будем. Завернешь. Быстро.

 Пока продавец, бормоча что-то под нос, заворачивал покупку, Артур расплатился, швырнув на прилавок несколько монет. Он переплатил втридорога, но ему было плевать. Главное — поскорее убраться из этой душной лавки.

 Они вышли на улицу, и тут же на них обрушился шум. Крики. Гул толпы. Они свернули за угол и уперлись в стену людей. На главной площади снова была казнь.

 На импровизированном эшафоте стояли трое. Не стражники, не заговорщики. Простые люди. Мужик в рваной рубахе, женщина с испуганным, осунувшимся лицом, подросток, который постоянно всхлипывал. Городской глашатай, откашлявшись, зачитал приговор.

— …за уклонение от уплаты налогов в пользу империи! Наказание — смертная казнь через повешение! Да послужит это уроком для всех неверных!

 Толпа гудела. Кто-то кричал одобрение, кто-то — оскорбления в адрес осужденных. Большинство просто молча наблюдало, с тупым, отрешенным любопытством.

 Артур замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он видел, как на шеи несчастным набрасывают петли. Видел, как женщина пытается что-то сказать, но у нее перехватывает дыхание. Видел слезы на щеках подростка.

 Он сделал шаг вперед. Один. Единственный. Серафим схватил его за локоть, грубо и резко.

— Куда ты? — прошипел он. — С ума сошел? Их трое. А нас — двое. И вокруг — полсотни стражников. Ты что, хочешь к ним присоединиться?

— Но… — начал Артур.

— Нет никаких «но»! — Серафим сжал его локоть так, что кости затрещали. — Ты сейчас не сынок императора. Ты — просто богатый ублюдок из центра. Для них ты — никто. Твои связи здесь не работают. Они тебя просто прирежут, как щенка, и скажут, что ты напал на стражу. И все. Твоя месть на хуй никому не сдалась. Идиотизм.

 В этот момент палач дернул за рычаг. Люк под ногами осужденных с грохотом открылся. Три тела резко дернулись вниз. Раздался тот самый, знакомый Артуру до тошноты, звук — короткий, сухой хруст. Тела закачались в воздухе, безвольно поворачиваясь.

 Артур выдохнул. Вся ярость, все желание вмешаться ушли, сменившись ледяной, мертвой пустотой. Серафим был прав. Он был бессилен. Бессилен против этой машины, которую построил его отец. Он мог отомстить за одного человека. Но не мог остановить это.

— Пошли, — буркнул он, разворачиваясь и отталкиваясь от липкой от пота спины какого-то зеваки. — Здесь делать больше нечего.

 Они шли до дома молча. Давление города, его уродство и жестокость, висели на них тяжелым, невидимым плащом. Серафим нес сверток с костюмом, как мешок с картошкой.

 Дом встретил их гробовой тишиной. Артур щелкнул выключателем — гальванические лампы замигали, а потом загорелись тусклым, желтоватым светом, отбрасывая длинные тени на стены.

— Вот твой дворец, — мрачно пошутил Артур. — Пока что в нем нет никого, кроме моего братца наверху и… ну, в общем, пока что нас.

 Он указал на одну из дверей в коридоре.

— Вон там гардеробная. Иди, переодевайся. Надень это пафосное говно. Я хочу видеть, на что похож мой новый дворецкий.

 Серафим молча кивнул и скрылся за дверью. Артур прошелся по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте. Он подошел к бутылке бурбона, налил себе полстакана, выпил залпом. Жжение в горле немного приглушило тошнотворное чувство бессилия.

 Через пятнадцать минут дверь гардеробной открылась. Вышел Серафим. Он был неузнаваем. Черный, строгий костюм сидел на нем удивительно хорошо, подчеркивая широкие плечи. Белая рубашка, галстук. Он стоял, немного ссутулившись, словно ему было тесно в этой новой коже. Он потер ладонью подбородок, нервно поправил галстук.

— Ну и? — хрипло спросил он. — Похож?

— Похож на жопу в пальто, — фыркнул Артур, но в его голосе не было насмешки. Было удовлетворение. Серафим выглядел… правильно. Так, как должно. — Ладно. Теперь пошли. Первое задание.

 Он повел его по коридору к той самой, знакомой ему до тошноты двери в подвал.

— Там, внизу, кое-что нужно убрать, — сказал Артур, его голос стал низким, безэмоциональным. Он отпер дверь, и на них пахнуло знакомым смрадом — плесень, сырость и что-то еще, сладкое и тяжелое. — Там беспорядок. Крысы похозяйничали. Приберись. Чтобы пахло… чтобы пахло чистотой. И чтобы ничего не напоминало о том, что там было.

 Он отступил на шаг, давая Серафиму пройти.

— Добро пожаловать на службу, дворецкий.