Манипулятор

«Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно.» — Джон Дальберг-Актон

 Особняк поглотила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. Воздух в библиотеке, где они сидели, был густым и спертым, пахнул старыми книгами, дорогим коньяком и чем-то еще — сладковатым и тяжелым, словно сюда доносился отголосок смрада из подвала.

 Артур развалился в кресле своего отца, протянув ноги к огню. В руке он крутил массивный хрустальный бокал с остатками бурбона. Серафим сидел напротив, скованно, словно его новый, идеально сидящий костюм вдруг стал ему тесен. Он отказался убирать запах дерьма в подвале, Артур прекрасно это понимал.

— Так что да, — голос Артура был ровным, почти ленивым, будто он рассказывал о вчерашней погоде. — Наша дружная семейка окончательно едет кукухой. Отец играет в Санта-Клауса и сбегает в свой новый дворец, братишка упорно складывает свой дурацкий пазл, а я… я навожу порядок. По-своему. Начиная с прислуги.

— С Кэтрин? — уточнил Серафим. Его голос прозвучал хрипло. Он отхлебнул коньяку, но напиток, казалось, не сморил ком в горле. — Что с ней? Где она?

 Артур медленно повернул к нему голову. В его глазах отражались язычки пламени — холодные и пустые.

— А тебе правда интересно? — он приподнял бровь. — Уверен? Мне кажется, тебе это не понравится.

— Артур, что ты сделал? — в голосе Серафима прозвучал не вопрос, а констатация. Он уже знал ответ. Но должен был услышать.

 В ответ Артур молча поднялся и жестом показал следовать за собой. Они вышли из библиотеки и двинулись по длинному, слабо освещенному коридору вглубь дома. С каждой секундой знакомый запах — сладковатый, гнилостный — становился все сильнее.

 Он привел его в ту самую комнату с клеткой. Дверь была уже распахнута. Факел догорал, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, усеянные кровавыми брызгами.

 То, что осталось от Кэтрин, еще немного шевелилось. Не все крысы ушли. Несколько особо наглых грызунов, не успевших насытиться ранее, расположились на груди и в районе живота и продолжали свое пиршество. Они громко чавкали и рычали, отгоняя сородичей. От женщины осталась окровавленная, обглоданная масса, едва напоминающая человеческое тело. Пол клетки был залит липкой, темной жидкостью.

 Серафим замер на пороге. Его рука инстинктивно потянулась ко рту. Лицо побелело. Он сделал шаг назад, уперся взглядом в Артура.

— Как… как ты мог? — выдохнул он, и в его голосе было не столько осуждение, сколько животный, первобытный ужас. — Это же… Она же человек!

 Артур стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на это зрелище с холодным, почти научным интересом.

— Человек? — переспросил он безразлично. — Нет. Сообщник. Помощник. Та, кто знала и молчала. Та, кто стояла и смотрела, как вешают мою мать, а потом притворялась, что ничего не произошло. В этом есть необходимость, Серафим. Жестокая, железная необходимость. Она помогла убить императрицу. Ее смерть — не месть. Это… гигиена.

 Серафим молчал, пытаясь перевести дыхание. Он отвернулся, не в силах больше смотреть.

— Пойдем, — бросил Артур, разворачиваясь и уходя из комнаты. — Здесь больше нечего делать.

 Они спустились в другую часть подвала — в маленькую, сырую комнатушку, которую Артур в шутку называл своим «кабинетом». Здесь пахло только плесенью и пылью. Он зажег масляную лампу, и свет выхватил из мрака грубый деревянный стол, заваленный бумагами, и два простых табурета.

— Садись, — Артур указал на один из них, сам устроившись за столом. — Теперь о главном. Мой отец. Император. Его нужно свергнуть. И убить. Окончательно и бесповоротно.

 Серафим, все еще бледный, неуверенно опустился на табурет. Он смотрел на Артура, будто видя его впервые.

— Ты с ума сошел, — тихо, без всякой иронии, констатировал он. — Это невозможно. У него гвардия, власть, связи… Это же император, Артур!

 Артур не улыбнулся. Он посмотрел на свои часы — массивные, стальные, довоенной работы. Медленно провел пальцем по стеклу.

— Невозможное возможно, — произнес он задумчиво. — Если продумать каждый шаг. Если найти слабые места. Если действовать не силой, а умом. Время… время сейчас наш главный союзник. И враг.

 Он откинулся на спинку табурета, и вдруг вся энергия, все напряжение, казалось, покинули его.

— Но не сегодня. Сегодня я слишком устал для революций. Сегодня — спать.

 Они поднялись наверх. Артур провел Серафима по темному коридору к одной из многочисленных дверей.

— Здесь жила Кэтрин, — сказал он, распахивая дверь. Комната была маленькой, убого обставленной, но чистой. — Теперь это твои апартаменты, господин дворецкий. У тебя же нет своего дома, верно? Живешь в той конуре при баре. Здесь будет… идеально.

 Серафим молча зашел внутрь, окинул взглядом голые стены, узкую кровать, умывальник с треснутым кувшином.

— Мне не надо платы, Артур, — тихо сказал он. — За такое… Я вообще должен тебе платить. Императорские покои, черт возьми.

 Артур кивнул, и на его губах на мгновение промелькнула тень ухмылки.

 Еще бы, будто кто-то собирался платить за то, что ты живешь со мной. Еще бы ты не согласился.

— Как скажешь, — произнес он вслух. — Спокойной ночи, дворецкий.

 Он закрыл дверь и пошел дальше по коридору, к комнате Даниэля. Дверь была приоткрыта. Войдя, он увидел брата — тот уснул прямо за столом, уткнувшись лицом в почти собранный пазл с идиотскими единорогами.

 Артур замедлил шаг. Подошел бесшумно. Наклонился и аккуратно, с неожиданной нежностью, поднял мальчика на руки. Даниэль был легким, почти невесомым. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся.

 Артур отнес его к кровати, уложил, натянул одеяло до подбородка. Стоял над ним несколько секунд, глядя на спокойное, пустое лицо.

— Братец? — вдруг тихо спросил Даниэль, не открывая глаз. — Все хорошо?

— Да, — так же тихо ответил Артур. — Все хорошо. Спи. Завтра познакомишься с новым дворецким.

 Он вышел, прикрыв за собой дверь, и направился в свою комнату. Разделся, не включая света, и упал на кровать. В голове, вопреки усталости, с бешеной скоростью крутились обрывки планов, образы, возможности.

 Он посмотрел на циферблат часов, висящих на стене. Стрелки приближались к полуночи.

 Завтра тридцатое мая.
 Завтра в главном здании управления проходит собрание всех верхушек общества.
 Завтра все изменится.

 Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед ним стояло окровавленное лицо Кэтрин, пустой взгляд Даниэля, ухмылка отца. И карта. Все та же карта с пятью городами.

 План уже начинал обретать форму. Жестокую, безупречную и неизбежную.

* * *

 Дворец погружался в предрассветную мглу, но в кабинете Амадея еще горел свет. Не яркий, а приглушенный, выхватывающий из тьмы лишь массивный дубовый стол, заваленный картами и документами, да два кожаных кресла. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого табака, старой бумаги и чего-то тяжелого, лекарственного — словно пытались перебить запах страха и безумия.

 Амадей стоял у огромного окна, спиной к комнате, глядя на спящий город. Его фигура, обычно такая прямая и властная, сейчас казалась ссутулившейся, изможденной. В отражении в стекле его лицо было маской из морщин и теней, глаза запали, в них горел неприятный, лихорадочный блеск.

 Ярослав сидел в кресле, развалившись с показной небрежностью, но его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Он пытался казаться расслабленным, уверенным наследником, но внутреннее напряжение выдавал предательский тремор в коленке и слишком быстрый взгляд, бегающий по комнате.

— Нам нужно уехать, — голос Амадея прозвучал неожиданно громко, разрезая тягостное молчание. Он не оборачивался, продолжая смотреть в ночь. — Из Лимбо. В Ипсилон.

 Ярослав подскочил на месте, будто его ударили током. Все его напускное спокойствие испарилось.

— Уехать? Мы же только поселились сюда! Куда? В Ипсилон? Но это… это же дыра! Город шлюх! — его голос срывался на визгливую нотку, выдавая чистый, немедленный ужас. — У нас здесь все! Дворец, власть, гвардия!

— Власть? — Амадей медленно повернулся. Его губы искривились в гримасе, которую можно было принять за улыбку. В ней не было ничего веселого. — Какая власть, Ярослав? Та, что позволяет какому-то призраку резать моих стражников в самом центре города? Та, что заставляет меня запираться в собственном доме, как крысу в ловушке? Это не власть. Это насмешка.

 Он сделал несколько шагов к столу, его движения были резкими, порывистыми, будто внутри него лопались невидимые нити, удерживающие его в равновесии.

— Здесь нас знают. Здесь на каждого твоего подчиненного смотрят с ненавистью. Здесь каждая тень шепчет тебе в спину. А в Ипсилоне… — он широко раскинул руки, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный, нездоровый огонек, — в Ипсилоне мы начнем с чистого листа. С помощью Луизы. Мы построим новую империю. Настоящую. Без этой гнили, без этого старого мира, который тянет нас на дно. Мы возродимся!

 Ярослав смотрел на отца с растущим недоумением и страхом. Он видел не императора, а больного, изможденного старика, охваченного паранойей и манией величия одновременно.

— Но… как? Зачем? — пробормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его мечты о троне в роскошном Лимбийском дворце таяли на глазах, сменяясь картинами пыльных руин и голодных рож.

— Зачем? — Амадей резко хлопнул ладонью по столу, заставив Ярослава вздрогнуть. — Чтобы выжить, глупец! Чтобы они не достали нас! Здесь, в этих стенах, нас ждут. Я чувствую это. А там… там мы будем невидимы. Мы будем сильнее. Мы соберем новых людей. Верных. Преданных. Тех, кто будет боготворить нас, а не ненавидеть исподтишка.

 Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Казалось, еще немного — и он сорвется в очередную истерику. Но он взял себя в руки, сделав усилие, и его голос стал тише, но от этого еще более опасным.

— Сегодня, — произнес он, подчеркивая каждое слово. — В здании главного управления. Там соберутся все четверо. Все мэры. Ипсилона, Зиты, Тау и Пси.

 Ярослав замер, ожидая продолжения. Собрание мэров — событие из ряда вон выходящее. Оно случалось раз в несколько лет и всегда вело к переделу сфер влияния, новым налогам, изменению правил. Его отец всегда председательствовал, это был пик его власти, демонстрация силы.

— Мы будем готовиться к встрече? — робко спросил Ярослав, в голосе его снова зазвучала надежда. Может быть, отец задумал какой-то грандиозный спектакль, разом всех подмять под себя?

 Амадей посмотрел на него с таким ледяным презрением, что Ярослав почувствовал себя полным ничтожеством.

— Мы, — отчеканил Амадей, — не пойдем на это собрание.

 В комнате повисла звенящая тишина. Ярослав не верил своим ушам.

— Не… не пойдем? Но… это же… Они все будут там! Это вызов! Они воспримут это как слабость! Они…

— Кто они? — перебил его Амадей, и его голос стал шипящим, ядовитым. — Ничтожные пешки, которых я поставил у власти? Черви, которые ползают у моих ног? Пусть сидят и ждут. Пусть гадают. Пусть нервничают. Пусть почувствуют, что значит — остаться без императора. А мы в это время… — он снова приблизился к окну, и его фигура на мгновение снова обрела былое величие, — мы будем обустраивать наш новый дом. Наше новое гнездо. Мы будем заняты куда более важными делами, чем их жалкие дрязги.

 Ярослав молчал, пытаясь переварить услышанное. Это была не стратегия. Это было бегство. Причем бегство, облеченное в упаковку высшей мудрости. Отец сбегал. Сбегал от угрозы, которую не мог контролировать. И тащил его за собой.

— Но что мы скажем… людям? Гвардии? — наконец выдавил он. — Они будут ждать приказов… объяснений…

— Скажем, что у императора есть более важные дела, — отрезал Амадей, не оборачиваясь. — Что будущее империи решается не на их жалких собраниях. Что мы закладываем фундамент нового мира. Они проглотят. Они всегда проглатывают. А тех, кто начнет задавать слишком много вопросов… — он медленно повернулся, и в его руке уже был ржавый кинжал. Он провел пальцем по лезвию, и на коже выступила капля крови. — …мы утилизируем. Как мусор. Как все ненужное.

 Его взгляд уперся в Ярослава, впиваясь в него, словно проверяя на прочность.

— Ты понял меня, сын? Или тебе нужно еще более простое объяснение?

 В голосе отца прозвучала такая голая, неприкрытая угроза, что по спине Ярослава пробежал ледяной холод. Он видел это безумное, ничего не признающее выражение. Он помнил, что стало с теми, кто спорил с отцом в таком состоянии.

— Я… я понял, отец, — поспешно сказал он, опуская глаза. — Новый дом. Новое начало. Мы не пойдем на собрание.

— Правильно, — Амадей убрал кинжал, и его лицо на мгновение смягчилось, но это была не доброта, а удовлетворение дрессировщика, чья собака выполнила команду. — Мы начнем все заново. Без прошлого. Без этой… грязи.

 Он снова отвернулся к окну, к темному городу, который, казалось, молча наблюдал за его медленным погружением в безумие.

— Теперь иди. Прикажи грузить вещи. И помни… — он бросил взгляд через плечо, полный предостережения, — ни слова никому о наших планах. Никто не должен знать, куда мы направляемся. Пока мы не скроемся из виду, мы — призраки.

 Ярослав кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и почти бегом покинул кабинет. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Амадея наедине с его призраками, с его картами нового мира и с давящей тишиной старого дворца, который он был готов покинуть, как брошенную игрушку.

 А за окном, в гуще спящего города, уже зрели другие планы. Планы мести, которые не требовали бегства. Планы, для которых дата тридцатого мая и отсутствие императора были не проблемой, а идеальным подарком судьбы.

* * *

 Резкий, едкий запах гари ворвался в ноздри, заставив Артура вздрогнуть и сесть на кровати. Не сон — инстинкт. Пахло не просто дымом — пахло горящим деревом, тлением дорогих ковров и чем-то химическим, сладковатым и ядовитым. Пахло нападением.

 Он сорвался с кровати, не включая света, движимый слепой, животной тревогой. Первой мыслью был Даниэль. Он рванул в комнату брата, распахнул дверь — кровать была пуста, одеяло сброшено на пол. Пазл на столе лежал нетронутый. Никого.

— Даниэль? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине.

 В ответ донесся лишь нарастающий гул огня и треск пожираемой древесины. Дым уже стелился по коридору. Оранжевое зарево мерцало в оконных проемах. Лестница. Огонь медленно отрезал путь вниз, но это не мешало быстро пробежаться по нему.

 Серафим. Нужно найти Серафима. Артур, пригнувшись, бросился к комнате прислуги. Дверь была распахнута настежь. Внутри — ни души. Постель не смята, как будто дворецкий так и не ложился. Или его забрали силком.

 Шкатулка. Мысль ударила как обухом по голове. Он рванул назад, в свою комнату, схватил со стола тяжелый ящик, проверил, на месте ли пистолет и дневники. Только тогда, прижав драгоценный груз к груди, он побежал к главному выходу.

 Дым ел глаза, першило в горле. Он выбил плечом заклинившую дверь и вывалился на свежий воздух, глухо ахнув от резкого перепада. Ночь была холодной и звездной. Его особняк пылал как гигантский факел, освещая всю округу зловещим, пляшущим светом.

 И тут он увидел его.

 Даниэль. Он лежал на камнях мостовой, всего в нескольких шагах от входной двери. Его маленькое тело было неестественно вывернуто, шея сломана. Глаза, широко раскрытые и пустые, смотрели на звезды, отражая отблески пожара. Он был в пижаме, босый.

 В горле у Артура что-то сжалось. Холодная, абсолютная пустота на мгновение поглотила все чувства. Он просто замер, не в силах отвести взгляд.

— Ищешь своих крыс? — раздался знакомый, ненавистный голос.

 Артур медленно поднял голову.

 По другую сторону от тела Даниэля, в самом центре освещенной пожаром площади, стояли они. Амадей. И Ярослав. Ярослав держал Серафима. Его новый, идеальный костюм был порван и забрызган грязью. Лицо дворецкого было бледным, испачканным кровью из разбитой губы. Но глаза его были ясными и полными немого ужаса. К горлу Серафима был приставлен тот самый, золотистый «императорский» кинжал.

— Мы наведались в гости, сынок, — сказал Амадей. Его лицо было искажено гримасой торжествующего безумия. — Решили проверить, как ты тут без нас управляешься. А ты… ты завел себе новую игрушку.

 Ярослав ухмыльнулся. Его пальцы сжали рукоять кинжала. Серафим попытался дернуться, но хватка была железной.

— Нет… — успел прошептать Артур.

 Но было уже поздно.

 Ярослав сделал одно легкое, почти небрежное движение запястьем. Лезвие бритвой прошлось по горлу. Раздался короткий, влажный звук. Из разреза хлынула алая струя, обдавшая руку Ярослава и камни под ногами.

 Серафим не закричал. Он лишь широко открыл глаза, полные невыразимого удивления, и издал короткий, булькающий хрип. Его тело обмякло и рухнуло на землю рядом с телом Даниэля, образуя жуткую, бессмысленную симметрию.

 Амадей шагнул вперед, через лужи крови, и посмотрел прямо на Артура. Его глаза блестели в отсветах пламени.

— Ты следующий, — произнес он тихо, и в этой тишине слова прозвучали громче любого крика.

 Артур проснулся от собственного хрипа. Он сидел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липким, холодным потом. В комнате было тихо и темно. Никакого запаха гари. Никакого зарева пожара.

 Сон.
 Глупый, идиотский сон.

 Он судорожно, почти панически ощупал пространство рядом с собой. Его пальцы наткнулись на холодный, знакомый металл и полированное дерево. Шкатулка. Пистолет. Он никогда не забыл бы забрать их. Никогда.

 Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь загнать обратно дикое биение сердца. Сон был настолько реальным, что во рту до сих пор стоял привкус пепла и крови. Он встал, подошел к окну. Его особняк стоял нетронутый, погруженный в предрассветную тишину. Все было на своих местах. Пока что.

 Он спустился вниз. На кухне было пусто. Никаких следов пожара. Он механически приготовил себе завтрак — что-то простое, безвкусное — и съел стоя, уставившись в стену. Мысли работали с холодной, безжалостной ясностью.

Отец. Собрание. Сегодня.

 Он спустился в подвал. Запахнул потертый плащ, заткнул за пояс пистолет, положил в карман флакон с «Покорностью» и свернутую в трубку карту тоннелей. Он сверялся с ней еще раз, пальцем вычерчивая путь в своем воображении. Не через город. Надземный путь был слишком опасен, слишком предсказуем. Только подземелье. Только крысиные тропы.

 Ему нужно было добраться до Ратуши. До здания Главной администрации союза городов. Нужно было подобраться к отцу. Узнать, что он задумал. Найти соратников? Соратников? Он чуть не фыркнул вслух. В этом городе не было соратников. Были временные попутчики, полезные идиоты и ресурсы. И мэры… мэры были ключами. Ключами к системе, которую нужно было не возглавить, а изнутри разрушить. До основания.

Люк в полу подвала открылся с тихим скрипом. На него пахнуло холодом, влажной землей и вековой плесенью. Запах тления и забвения. Запах правды.

 Он шагнул в темноту.

 Путь занял около часа. Он шел быстро, почти бесшумно, его шаги поглощала сырая земля пола. Фонарь выхватывал из мрака низкие своды, оплетенные корнями деревьев, кирпичные кладки, местами обрушившиеся от времени, ответвления, ведущие в никуда. Он не встретил ни души. Только пару раз в темноте что-то шуршало и пищало, спеша ретироваться.

 Наконец впереди показался тусклый свет и крутая каменная лестница, ведущая наверх. Он притушил фонарь, прислушался. Сверху доносились смутные голоса, шаги. Он поднялся и осторожно отодвинул тяжелую железную решетку, замаскированную под вентиляционный выход в узком, грязном переулке как раз напротив монументального здания Ратуши.

 Он вышел на поверхность, стряхнул с себя пыль и паутину и, не меняя темпа, направился к главному входу. Два стражника в знакомой форме перекрыли ему путь, скрестив алебарды.

— Стой! Проход закрыт! — высказал один из них, глядя на него с плохо скрытым презрением. Вид у Артура был, мягко говоря, непрезентабельный: в пыльном плаще, с бледным, осунувшимся лицом.

— Кто ты такой? — добавил второй.

 Артур остановился. Он посмотрел на них спокойно, почти лениво.

— Я — принц Артур Элиаш, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Пропустите меня. У меня есть дело внутри.

 Стражи переглянулись. Первый, тот, что покрупнее, хмыкнул.

— Принц? С каких это пор принцы ходят через помойки? — он окинул Артура насмешливым взглядом. — Вход воспрещен. По личному приказу императора. Только для мэров, их свиты, высшего совета!

 В голове у Артура что-то щелкнуло. Личный приказ. Значит, отец действительно здесь. И он ждал чего-то. Или кого-то.

 Он мог бы надавить. Мог бы пригрозить. Но это вызвало бы шум. А шум был сейчас последним, что ему было нужно.

 Вместо ответа он сделал шаг вперед. Легкий, почти невесомый. Его движение было таким быстрым, что стражи даже не успели среагировать. Из кармана плаща в его руке уже был тот самый флакон с аппликатором.

 Подул. Облачко мелкого желтоватого порошка окутало лица обоих стражников. Они ахнули, закашлялись, пытаясь стряхнуть с лица непонятную субстанцию.

 Артур подождал пару секунд, пока их взгляды не стали стеклянными и отрешенными.

— Забудьте, что я был здесь, — произнес он тихо, но четко. — Вы ничего не видели. Никого не было.

 Стражи заморгали, покачали головами, словно пытаясь стряхнуть назойливую муху. Их лица вытянулись в масках полного недоумения.

— Чего стоишь? — пробормотал один, обращаясь к напарнику. — Небось, опять нажрался где-то.

— Сам ты нажрался, — огрызнулся второй, почесывая затылок.

 Задача Артура была не в том, чтобы его заметили, а в том, чтобы видеть и слышать. Он отступил в тень арочного проема, ведущего обратно в служебные коридоры, и бесшумно растворился в них, как призрак. Спустя несколько минут он уже спускался по знакомой каменной лестнице обратно в подземелье, но не для того, чтобы уйти. Он знал, что должен быть внутри.

 Обойдя по узкому, сырому техническому тоннелю, он нашел неприметную дверь, ведущую в запасной выход прямо в боковой неф огромного зала заседаний Ратуши. Дверь была замаскирована под панель из темного дерева. Он приоткрыл ее на сантиметр — идеальная точка обзора. Зал был полон. Десятки людей в дорогих, но потускневших от времени костюмах и платьях сидели на деревянных скамьях, нервно перешептываясь. Воздух гудел от сдержанных, тревожных разговоров. На возвышении стоял длинный стол под темно-бордовым сукном — пустой. Императорский.

 Артур бесшумно проскользнул внутрь и занял место на самой дальней скамье, в глубокой тени, отбрасываемой массивной колонной. Отсюда он видел всех, а его самого было практически не разглядеть.

 Вскоре боковая дверь на сцене открылась, и в зал вошла группа людей. Четверо. Не пятеро. Только четверо. Артур почувствовал, как в груди что-то холодное и тяжелое сжимается.

 Церемония началась. Первой высказалась церемониймейстерша с заученно-скорбным лицом.
— Приветствуем представителей городов Первого Сектора! Мэра города Ипсилон — Луизу Равскую!

 Из группы вышла женщина. Высокая, худая, с острыми чертами лица и собранными в тугой узел каштановыми волосами. Ее движения были резкими, экономичными, взгляд — холодным и оценивающим. Она кивнула залу, не удостоив собравшихся и тени улыбки.
— Мэра города Зита — Виктора Бачевского!

 Мужчина лет пятидесяти, с одутловатым, покрасневшим лицом и дорогим, но явно тесным камзолом. Он важно выкатился вперед, поклонился, попытался улыбнуться, но получилось лишь подобие самодовольной гримасы.
— Мэра города Пси — Мартина Новака!
Новак был полной противоположностью Бачевскому — сухой, жилистый, с умными, бегающими глазами ученого-циника. Он лишь коротко кивнул, его пальцы нервно перебирали край мантии.
— И мэра города Тау — Томаса Дадлеза!
Дадлез выглядел самым молодым и самым напуганным. Его взгляд беспокойно метался по залу, он то и дело поправлял очки на переносице. Он сгребался в неловком поклоне.

 Артур мысленно дополнил список. А пятым должен был быть Амадей Элиаш. Император союза городов. Но его не было. Он сбежал. Скрылся. Бросил своих вассалов на произвол судьбы в критический момент.

 Церемониймейстерша, словно отвечая на его мысли, объявила:
— К нашему всеобщему сожалению, его императорское величество Амадей Элиаш и наследник престола Ярослав не смогли присутствовать на собрании. В связи с чрезвычайными обстоятельствами они покинули город для инспекции новых… территорий и укрепления безопасности союза.

 В зале пронесся гул удивления и страха. Бросил нас, — читалось на большинстве лиц. Сбежал.

 Слово взяла Луиза Равская. Ее голос был таким же холодным и острым, как ее внешность.
— Господа, мы собрались здесь не для пустых церемоний. Наши города, Первый Сектор, находятся в опасности. Кто-то целенаправленно истребляет стражу. Методично, жестоко и безнаказанно. Мы не можем допустить, чтобы это породило хаос и панику среди населения. Наша сила — в единстве и порядке.

 Первый Сектор. Слова отзывались в голове Артура глухим эхом. Какой еще Первый Сектор? Он всегда считал, что есть только пять городов, оставшихся после Катаклизма. Лимбо в центре и четыре других вокруг. Все, что было за стенами, считалось мертвыми землями, отравленными радиацией и возможными мутантами. Но если есть «Первый»… значит, возможен и второй. Или третий. Отец что-то скрывал. Что-то огромное.

 Обсуждение закружилось вокруг убийств стражников. Мэры предлагали ужесточить патрули, ввести комендантский час, увеличить налоги на содержание армии. Это были старые, изжившие себя методы. Артур слушал, сжимая кулаки в карманах. Они не искали причину, они пытались заткнуть дыру, которая вот-вот разорвется в хлам.

 И тогда снова заговорила Луиза. Она сделала паузу, обвела зал ледяным взглядом.
— Но есть вещь куда более важная, чем несколько десятков трупов, — произнесла она, и в зале воцарилась мертвая тишина. — Репутация. Доверие. Люди должны верить, что мы контролируем ситуацию. Что власть императора — нерушима. И эта власть, эта администрация… сейчас зависит от нас. От нашей твердости.

 Вот оно. Именно это Артур и хотел услышать. Не слова о безопасности, а слова о власти. О ее хрупкости. О том, что трон, который все считали гранитным, на самом деле стоит на гнилых сваях, и достаточно одного сильного толчка…

 В конце объявили, что все мэры остаются в Лимбо на неопределенный срок — «для координации усилий». По их лицам было видно, что для них это стало такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Их просто заперли здесь, как заложников в золотой клетке, чтобы они не натворили дел в своих городах в отсутствие императора.

 Заседание объявили оконченным. Артур вышел тем же путем, каким и вошел — словно тень, не замеченная никем. Он снова нырнул в подземный ход и через полчаса уже вынырнул на поверхность в том же грязном переулке. Предрассветная прохлада сменилась душным дневным зноем. Город жил своей обычной, грязной и шумной жизнью.

 Он пошел по направлению к бару, мысленно переваривая услышанное. Первый Сектор. Убийства стражи. Бегство отца. Пазл начинал складываться, но картина получалась куда более масштабной и пугающей, чем он предполагал.

 По пути его, как всегда, обступили нищие. Изможденные лица, протянутые руки. Обычно он проходил мимо, но сегодня что-то дрогнуло внутри. Он молча, не глядя в глаза, стал раздавать монеты из своего кошелька. Его здесь знали. Знали его лицо, знали его привычку приходить в этот квартал. Других богачей здесь бы уже обобрали до нитки или прирезали в темной подворотне, но к нему относились со странным почтением, смешанным со страхом. Он был своим в этом аду.

 Бар «У Серафима» встретил его привычной прохладной полутьмой и запахом дешевого алкоголя. За стойкой, как ни в чем не бывало, вытирал бокал Серафим. Его лицо было спокойным, лишь в глазах затаилась тень усталости.

— Как всегда? — его голос был привычно хриплым.

— Двойную, — кивнул Артур, опускаясь на табурет.

 Серафим без лишних слов налил ему двойную порцию бурбона. Артур залпом выпил половину, чувствуя, как обжигающая жидкость снимает напряжение.

— Заходи потом, — бросил он, поднимаясь. — Расскажу пару интересных вещей.

 Серафим лишь молча кивнул.

 Дорога домой была недолгой. Артур уже почти дошел до своего переулка, как его внимание привлекло движение в узкой арочке между двумя домами. Он замедлил шаг.

 В тени он увидел двух людей. Стражник в знакомой форме и… девушка. Девушка в темном, потертом плаще с капюшоном. Стражник что-то агрессивно говорил ей, тыча пальцем в грудь. И тогда все произошло мгновенно. Рука девушки метнулась, в ней блеснуло лезвие. Быстро, точно, без лишних движений. Лезвие бритвой прошлось по горлу стражника. Он захрипел, схватился за шею и рухнул на камни.

 Девушка на мгновение замерла, тяжело дыша. Затем она резко обернулась, почувствовав на себе взгляд. Из-под капюшона виднелись белокурые пряди и пара широко раскрытых, диких глаз. Окровавленных глаз.

 Артур сделал шаг из тени. Он не кричал, не звал на помощь. Он был абсолютно спокоен.

— Ты не думаешь, что тебя поймают? — произнес он ровным голосом.

 Девушка вздрогнула, как загнанный зверь, и приняла защитную позу, выставив перед собой окровавленный нож. В ее глазах читался чистый, животный страх.

— Не бойся, — сказал Артур, не приближаясь. — Я на твоей стороне. Мы уже встречались. В переулке. Тебя избивали за долги.

 Он присмотрелся. Да, это была она. Та самая девушка. Теперь он видел ее лицо — изможденное, бледное, но с острыми, почти хищными скулами и упрямым подбородком.

— Как тебя зовут? — спросил он.

 Она сжала губы, все еще не опуская нож.
— Кира, — просипела она наконец.

Артур медленно кивнул.
— Кира. Хорошее имя. Еще увидимся, Кира.

 Он развернулся и пошел прочь, оставив ее стоять над телом в полном недоумении. В его голове пронеслась единственная мысль, ясная и оглушительная: «Неужели она? Та самая?»

 Дом встретил его гробовой тишиной. Он спустился в подвал, в свой импровизированный «кабинет», зажег лампу. Пока ждал Серафима, он достал чистый лист бумаги и уголь. Его рука двигалась быстро, почти автоматически. Он не был великим художником, но его память была феноменальной. Через двадцать минут на столе лежали четыре портрета. Луиза Равская с ее холодным, колючим взглядом. Виктор Бачевский с его самодовольной одутловатостью. Мартин Новак с жилистыми, нервными руками. Томас Дадлез с его испуганными глазами за стеклами очков.

 Вскоре в дверях появился Серафим. Он молча окинул взглядом рисунки, потом перевел взгляд на Артура.

— Ну? — только и спросил он.

— Садись, — сказал Артур, откладывая уголь. — Сейчас все узнаешь.

 И он начал рассказывать. Все, что видел и слышал в Ратуше. Про отсутствие императора. Про мэров. Про «Первый Сектор». Про то, что власть висит на волоске, и теперь у них есть список тех, кто держит эту нитку в своих руках.

 Он смотрел на портреты, и в его глазах загорался тот самый холодный, безжалостный огонь планирования. Игра только начиналась. И теперь он знал не только цель, но и фигуры на доске.