Бригада. Вопреки законам льда.

«Линкольн» плавно покачивался на ухабах, пробивая колесами лесную грунтовку. Машина забиралась всё глубже в тайгу, к озеру. Окна были опущены, в салон тянуло сыростью и хвоей.
Космос вел машину спокойно, держал руль одной рукой. На нем были темные очки, в зубах дымилась сигарета. Пчёла сидел рядом, закинув ногу на панель, и лениво крутил в руках катушку от спиннинга. Пацаны ехали расслабленно, разговаривали негромко, чисто по-деловому, как это обычно и бывало у Сидорова в спокойных дорожных сценах.
— Пчёл, — Космос стряхнул пепел в окно и коротко ухмыльнулся, не поворачивая головы. Голос его звучал низко, с той самой тягучей интонацией. — Ты серьезно думаешь меня на этом споре сделать? Ладно тебе. Ты ж удочку три раза в жизни видел.
Пчёла чуть повернул голову, спустил очки на кончик носа. На лице появилась его фирменная, легкая ухмылка Павла Майкова — спокойная, с долей пижонства.
— Кос, за дорогой следи, деятель, — тихо, со своей характерной хрипотцой отозвался он. — А то мы твой аппарат в первой же луже оставим. Я в Москве на прудах такую рыбу брал, что тебе и не снилось. Так что готовь бабки, Холмогоров. Сегодня уральский таймень Пчёлку выберет. Проиграешь — будешь сам всю неделю мой пиджак от пыли чистить и Линкольн свой козырный вручную от уральской грязи отмывать.
— Че-э-э? — Космос качнул головой, в его голосе проскочило искреннее удивление. Он коротко глянул на друга. — Линкольн мыть? Тебе? Не, ну ты слышал его, а? Пчёла, ты берега попутал в этой тайге. Да я тебя на этом озере в бараний рог скручу по улову. Сто баксов сверху, идет?
— Идет, — Пчёла ухмыльнулся и протянул руку. Пацаны коротко разбились прямо над коробкой передач.
Оба негромко, коротко рассмеялись. Бадун после вчерашнего постепенно отпускал, уступая место нормальному настроению. Космос затушил сигарету в пепельницу, перехватил руль поудобнее, чуть повернулся к другу и заговорил более оживленно:
— Короче, Пчёл, расклад такой. Мы сейчас эту рыбу ловим, чисто символически, чтоб перед мужиками лицо не терять. А вечером надо нормально развлечься. Чисто с бабами. Отдохнуть.
Пчёла убрал ногу с панели, удивленно приподнял брови и посмотрел на него. В глазах мгновенно загорелся азартный огонек:
— С бабами? Серьезно? Не, ну а че, Кос, мысль козырная. Поддерживаю. Тема нужная, расслабиться после трассы по-взрослому — самое оно. Санеку тоже встряска не помешает, а то он со своими разборками совсем зажался в этой тайге. Только стопэ... — Пчёла вдруг нахмурился и подозрительно зыркнул на Космоса. — А с мелкой че делать будем? Венера-то в доме сидит. Твоя сеструха — девка строгая, отличница. Если она увидит, что мы туда местных баб притащили для твоих этих... восемнадцати плюс, она же тебе первую медицинскую помощь прямо на месте окажет.
Космос на секунду завис, его экспрессия утихла. Он недовольно постучал пальцами по рулю, вытягивая шею:
— Блин... Точно, про Венерку-то я и забыл. Профессура наша... — Кос нахмурился, но быстро сориентировался в своей обычной раздолбайской манере: — Слышь, Пчёл, ну мы её в комнате закроем. Скажем, мол, мелкая, у пацанов дела серьезные, коммерческие вопросы, тебе туда соваться не надо. Она у нас девка понятливая, за учебники свои сядет, анатомию зубрить будет круглую ночь. А мы внизу пошумим. Всё ровно будет, не дрейфь.
— Ну смотри мне, Холмогоров, — Пчёла снова расслабился, ухмыляясь и поправляя прическу перед зеркалом. — Если Белый нас из-за твоих баб таёжных по болоту гонять будет, я скажу, что это твоя гениальная идея была. Ладно, вон уже вода виднеется. Тормози свой аппарат. Давай, расчехляй удочки, сейчас я из тебя профессионального рыболова делать буду.
«Линкольн» с глухим шуршанием выкатился на песчаный берег чистого лесного озера. Пацаны, продолжая спокойно, с юмором подкалывать друг друга, вышли из машины навстречу уральскому полдню.
Тем временем в пустом бараке Венера сидела у себя в комнате. Оглушительная тишина таёжного дома давила со всех сторон, а внутри у шестнадцатилетней девушки росла леденящая, давящая пустота. Ей было невыносимо одиноко. Весь этот запутавшийся узел из ночного позора с дневником, Сашиной вины и пугающего рэкета завязался слишком туго. Не выдержав, Венера подошла к тумбочке, взяла телефонную трубку и дрожащими пальцами набрала заветный московский номер. На том конце провода ответили почти сразу.
— Алё, мам... — тихо, едва сдерживая подступающие слёзы, выдохнула Венера. — Привет. Как ты? Как у тебя дела?
— Привет, привет, доченька, — в трубке раздался строгий, но такой родной и до боли знакомый голос Маргариты Сергеевны. На заднем фоне послышался тяжёлый вздох. — Ну как у меня могут быть дела, Венера, когда у меня дочь находится на Урале? С этими... раздолбаями. Я всю ночь глаз не сомкнула после разговора с твоим отцом на его кафедре.
Венера поджала губы, прижимая трубку крепче к уху, и искренне, без прежнего кремнёвого упрямства прошептала:
— Ну, мам, не обижайся на меня, правда. Просто... я должна была.
— Да я не обижаюсь, доченька, — голос Маргариты Сергеевны вдруг стал непривычно мягким, в нем прорезалась глухая материнская тоска. — Ты же сама всё прекрасно знаешь. Я просто не хочу, чтобы ты погрязла во всей этой уличной грязи, во всех этих их криминальных делах. Ты у меня умница, утончённая, интеллигентная девочка. Твоё место в институте, среди книг, а не в бараках с рэкетирами.
Венера закрыла глаза, и одинокая слеза всё-таки покатилась по её бледной щеке. Слова матери, которые ещё вчера казались ей несправедливыми упрёками, сейчас били точно в цель. Мама ведь всё чувствовала. С самого начала.
— Я знаю, мам, — глухо ответила Венера, сглатывая горький ком. — И ты знаешь... ты права. Абсолютно права. Саша — это не моё. Я скоро приеду, мам. Я сделаю всё, чтобы уехать отсюда как можно быстрее. И я буду учиться. Обязательно буду. Сначала выучусь на медсестру, накоплю опыта, а дальше пойду на врача. Буду работать, лечить людей, делом заниматься. А дальше... дальше я выйду замуж за хорошего, приличного парня. Построю нормальную, спокойную семью и никогда, слышишь, мама? Никогда в жизни я не буду вмешиваться в эти криминальные дела. Моего носа там не будет.
На том конце провода воцарилась короткая, звенящая пауза. Маргарита Сергеевна медленно выдохнула дым, и её голос дрогнул от нахлынувшей гордости за свою сильную, кремнёвую девочку:
— Молодец, доченька... Я горжусь тобой. Ты приняла единственно верное решение. Возвращайся скорее, я тебя очень жду.
— И я тебя, мам. Скоро буду, — тихо ответила Венера и опустила трубку на рычаг.
Она осталась сидеть на кровати, чувствуя, как после этого разговора внутри появилась ледяная, железобетонная решимость. Сказка закончилась. Венера чётко для себя решила: она оттолкнёт Сашу первой, пока он не оттолкнул её сам. Она дождётся вечера, выдержит этот обещанный разговор по душам, а завтра на рассвете заставит Космоса увезти её обратно в Москву.
Целыми днями Венера была предоставлена сама себе. В пустом бараке таёжная тишина давила на плечи, и чтобы хоть как-то убить это тягучее, замершее время, она на некоторое время снова пошла к Валентине Петровне. Немножко побеседовав в уютной библиотечной лавке и переведя дух, Венера вернулась домой. Настроение оставалось сложным. Чтобы отвлечься от изнуряющих мыслей, она часами сидела над учебниками, читала книги и прилежно убирала дом, до блеска драя полы и кухню — лишь бы занять руки и не сойти со ума.
Время тянулось ужасно медленно. Венера без конца прокручивала в голове предстоящий вечер. Она понятия не имела, что это будет за разговор с Сашей и какой именно оборот он примет. Но, несмотря на весь внутренний трепет, она чётко для себя решила: ничего ей с ним больше не светит. Точка. Тот факт, что Белов прочитал её дневник, казался ей катастрофой. Венера была уверена, что это была их последняя надежда, и Саша её теперь ни за что не простит. Хотя, с другой стороны, она тут же ловила себя на мысли: а почему, собственно, Саня должен на неё обижаться? На влюблённых ведь не обижаются, верно? Думала она так, мечась между гордостью и девичьим страхом, пока уральский день неумолимо угасал.
Так незаметно пролетело время. За окном уже начали сгущаться длинные июньские сумерки, когда Венера внезапно услышала, что внизу хлопнула входная дверь. Домой кто-то зашёл. Судя по уверенным, тяжёлым шагам, этот кто-то сразу направился к лестнице и поднялся на второй этаж.
Сердце Венеры бешено заколотилось в груди. Через секунду в дверь её комнаты настойчиво постучали.
Дверь приоткрылась, и на пороге появился Саша Белов. Он уже переоделся после своих дневных дел с Кабаном, на нём была чистая куртка, а в прищуренном безруковском взгляде больше не осталось ночной растерянности — только тёплая, хозяйская уверенность. Он посмотрел на Венеру и с ходу, с той самой каноничной беловской хрипотцой, выдал:
— Мелкая, короче, даю тебе ровно пол часа на сборы.
Венера от такой внезапности даже растерялась. Она быстро спрятала руки в карманы кардигана, упрямо вскинув подбородок:
— Куда?.. Куда мы пойдём, Саш?
Белов мягко ухмыльнулся своей неподражаемой улыбкой, заставив её кремнёвую холмогоровскую защиту слегка дрогнуть, и коротко кивнул на дверь:
— Погуляем. Давай, шевелись, пол часа у тебя. Жду внизу.
Дверь закрылась. Венера осталась стоять посреди комнаты, глядя на часы. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Обещанный разговор, которого она так боялась и ждала целый день, должен был случиться прямо сейчас, на этой уральской прогулке наедине.

Венера собралась быстро. Она приняла душ, накрасилась, чтобы спрятать следы ночных слёз, переоделась и спустилась вниз. Саня уже ждал её у машины, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. Они сели в салон и молча тронулись в путь.
Приехав в одно очень красивое заведение на окраине городка, Белов по-хозяйски открыл перед ней тяжелую дубовую дверь. Это было уютное, дорогое кафе на двух персон. Переступив порог, Венера сразу заметила, что в просторном, залитом мягким светом зале совсем нет людей. Стояла идеальная, непривычная для вечернего времени тишина.
— Саш... — тихо, оглядывая пустые столики, нарушила молчание Венера. — Странно, что в этом кафе никого нет. Время-то детское.
Саня небрежно сбросил куртку на вешалку, обернулся к ней и мягко, с той самой каноничной безруковской хрипотцой и хитрым прищуром Сидорова [INDEX] выдал:
— Ну а что здесь странного, Малыш? Я лично не вижу здесь ничего странного.
— В смысле? — Венера удивленно приподняла брови, глядя на его довольную физиономию.
— В смысле — это моя работа, Вир, — Белов ухмыльнулся, подошел ближе и абсолютно по-хозяйски положил ладонь ей на талию, увлекая вглубь зала. Его голос стал тише и проникновеннее: — Только ты и я поужинаем вместе. Спокойно, без пацанского базара этого. Я через Кабана и закрыл заведение на вечер. Специально для тебя.
Венера внутренне замерла от такого широкого мужского жеста, но её упрямый, кремнёвый характер Холмогоровых сразу выставил привычную защиту. Она упрямо отвела взгляд в сторону:
— Спасибо, конечно, Саш... Но я не голодна. Не надо было.
— А тебя никто не спрашивает, — спокойно, но хрен поспоришь, отрезал Белов в своей жесткой манере вожака, пододвигая ей тяжелый стул.
Стоило им сесть за красивый, празднично накрытый столик у окна, как к ним сразу подошел вежливый официант. Поприветствовав московских гостей, он аккуратно положил перед ними меню в кожаном переплете.
Саня открыл страницу, бегло пробежался глазами и посмотрел на притихшую девушку:
— Ну? И что ты будешь? Выбирай давай.
— Я же сказала, Саша, я не голодна, — упрямо повторила Венера, даже не притронувшись к меню. Она сцепила пальцы под столом, борясь со стыдом после ночной истории с дневником.
— Понятно, — Саня понимающе кивнул официанту, закрыл папку и заговорил уверенным, пацанским тоном: — Короче, любезный. Неси нам дичь запеченную, картошку, салаты уральские, всё как положено в лучшем виде. И десерт обязательно. Самый лучший десерт, какой у вас тут есть на кухне, организуй для дамы. Из выпить — мне коньяку хорошего грамм сто, а ей... — Белов прищурился, глядя на Венеру: — Малыш, ты че пить будешь? Выбирай.
Венера вздохнула, понимая, что спорить с Белым бесполезно:
— Берёзовый сок, пожалуйста.
— Во, берёзовый сок давай, — подтвердил Саня. — Всё, шевелись, мы с дороги голодные.
Официант бесшумно испарился. После этого Саша с Венерой сидели и разговаривали, плавно ломая сковавший их лед. Обстановка забронированного зала действовала успокаивающе. Венера крутила в руках салфетку, поглядывая на безупречные скатерти, и тихо спросила, нарушая затянувшуюся паузу:
— Часто здесь бываешь, Саш? Место красивое слишком для этой глуши.
Белов откинулся на спинку стула, засунул руку в карман брюк и качнул головой, коротко усмехнувшись:
— Ну так... иногда. С пацанами на переговоры сюда ездим, вопросы серьезные трем по нашим делам. Место тихое, никто на хвосте не сидит, коммерсантов тут жестко на место ставить удобно. Кабан это заведение уважает, ну и мы с ним под общий интерес долю здесь зафиксировали. Так что все свои, Вир.
Венера слушала его хрипловатый голос, и её сердце снова болезненно сжалось от упоминания рэкета и долей. Но глядя на то, как Саня смотрит на неё — мягко, нежно, совершенно без бандитского пафоса — она понимала, что её план сбежать на рассвете в Москву стремительно рушится. На влюбленных ведь действительно не обижаются.
Когда официант принял заказ и бесшумно скрылся за дверями кухни, в пустом зале снова воцарилась тишина. Венера облокотилась о стол, заглянула Саше прямо в глаза и негромко, с чисто холмогоровским кремнёвым упорством спросила:
— Саш, к чему это всё? Зачем? Сейчас Космос с Пчёлой рыбу поймают, приедут, ужин приготовят...
Саня Белов расслабленно откинулся на спинку стула, и на его лице появилась та самая каноничная, хитроватая ухмылка. Он качнул головой и перебил её со своей фирменной хрипотцой:
— Поймают они, знаю я их. Ничего они не поймают, Малыш. А если даже и поймают, то рыбу эту несчастную они будут готовить дня три точно, и то в итоге спалят к чертям собачьим. Так что поужинаем здесь, отдохнём, посидим спокойно.
Саня замолчал на секунду. Вся его напускная уверенность вожака вдруг куда-то испарилась. Он опустил взгляд на скатерть, его челюсти жёстко сжались, а голос зазвучал непривычно тихо, проникновенно и тяжело, выдавая всю ту вину, что мучила его с самой ночи:
— Мы и так с тобой редко видимся, Венера... Вообще не разговариваем. Да и время я тебе, если честно, очень редко уделял всегда. Всё дела какие-то, суета эта московская, теперь вот Урал, бега... Прости меня.
Венера внимательно всматривалась в его осунувшееся лицо. Ночные слёзы и обида из-за прочитанного дневника всё ещё стояли глухим барьером, и она упрямо, не давая себе растаять от его нежности, напомнила:
— Саш, ты поговорить вообще меня позвал. Так о чём ты хотел поговорить?
Саня Белов молча потянулся к бутылке, стоявшей на краю стола. Прищурившись, он аккуратно налил себе коньяк в тяжелый бокал. Его пальцы едва заметно подрагивали.
— Поговорим, поговорим, — глухо, пряча взгляд исподлобья, обронил Саня. — Сейчас мы с тобой обо всём поговорим.
Он резко, одним махом выпил коньяк до дна. Тяжёлый напиток обжёг горло, Белов шумно выдохнул сквозь зубы, засунул руки в карманы куртки и уставился прямо в её бездонные лазурные глаза — жёстко, честно, готовый наконец-то раскрыть перед ней все свои карты и сломать ту стену, которую они сами построили между собой за этот проклятый год.
Саша поставил пустой бокал на скатерть. Тяжёлый коньячный градус слегка ударил в голову, но взгляд его остался кристально трезвым — Белов прищурился, заглядывая Венере прямо в душу, и заговорил с той самой безруковской напористой, но непривычно мягкой хрипотцой. Сидоров бы выстроил этот монолог без лишней книжной шелухи, на чистом пацанском откровении:
— Венера, слушай сюда. Давай сразу точки над «и» расставим, чтоб без обиняков, — Саня подался вперёд через стол, сцепив пальцы в замке. — Я ж всё прекрасно понимаю. Тебе шестнадцать лет. Я старше тебя, как-никак, жизнь успел малёха понюхать. У нас понятия с тобой сейчас разные могут быть, мысли разные... Мы вообще, если так разобраться, люди с тобой из совсем разного теста сделаны. Ты у нас профессура, отличница московская, а я... ну, ты сама видишь, куда меня дорожка вывела.
Белов сделал паузу, шумно выдохнул и посмотрел на неё с такой бешеной, обезоруживающей искренностью, от которой у Венеры перехватило дыхание:
— Но я к тебе всегда, сколько себя помню, со всей душой относился. Сама знаешь, заступался вечно, опекал, от любой дворовой грязи тебя прятал. Относился к тебе как к младшей сестре родной, берёг тебя... И любил тебя всегда безумно, Венера. И сейчас люблю. По-настоящему люблю, слышишь?
Саня жёстко сжал челюсти, на секунду отвернулся к окну, а затем снова перевёл на неё свой кремнёвый, потяжелевший взгляд:
— Поэтому — да. То, что я ночью в твою тетрадку залез... Это мой косяк, Венера. Конкретный косяк, я с этим спорить не буду. Базара нет, перегнул я палку, залез куда не просили. Но ты меня тоже пойми, Малыш. Любой нормальный человек на моём месте, если он не скотина последняя, пришёл бы и покаялся. Я перед тобой извинился. Честно извинился, от чистого сердца. И я меньше всего на свете хочу, чтобы между нами сейчас какая-то война начиналась, чтоб ты волком на меня смотрела и уехать по углам планировала. Слышь, Вир... Давай завязывать с обидами, а?
Венера сидела замерев, крепко сжимая пальцами салфетку под столом. Кремнёвый холмогоровский щит, который она так упрямо выстраивала всё утро, после этого честного беловского «базара нет» с треском раскололся, оставляя её один на один с его огромной, пугающей и долгожданной любовью.
Венера молча выслушала его, не шевелясь и не отводя взгляда от пламени свечи. На её бледном лице не дрогнул ни один мускул — кремнёвая холмогоровская порода держала марку. Она аккуратно отложила салфетку в сторону, посмотрела Сане прямо в глаза и ответила тихо, но очень твердо, включая ту самую напускную «актрису»:
— Саш, я тебе ещё утром сказала, что хорошо. Вопрос закрыт. Я на тебя не обижаюсь, тема закрыта. Это всё? — Венера чуть приподняла идеальную бровь, и в её лазурном взгляде промелькнул вызов. — Это всё, что ты хотел мне сказать? Ради этого ты целое кафе снял?
Саня Белов негромко, хрипло усмехнулся, качнув головой. Он откинулся на спинку стула, чуть прищурился в своей излюбленной безруковской манере и посмотрел на неё в упор — так, что у девчонки по спине пробежали мурашки.
— Естественно, нет, — веско, с чисто беловским нажимом обронил он. — Второе, Венера... То, что ты там в письмах своих писала... То, что ты описывала за все эти три года...
Саня замолчал на секунду, засунул руки в карманы куртки, и его голос зазвучал непривычно глухо, с той самой искренней, бешеной мужской теплотой:
— Я затронулся, Венера. Честно тебе говорю, меня до самой глубины проняло. Я вообще не думал, не ожидал, что ты для своего возраста так много чего понимаешь в этой жизни. Ведь как-никак... давай честно возьмём, без обид — ты для нас всех ещё ребёнок. Мелкая, сестренка Коса. И когда я ночью открыл твой дневник и читал эти строчки, я не увидел там ребёнка, Венера. Вообще ни разу. Я увидел взрослую, сильную девушку, которая пишет вот это вот всё, которая чувствует всё так глубоко, как мало кто умеет. И меня это... меня это действительно затронуло, Малыш. До сих пор внутри всё переворачивается.
Венера затаила дыхание. Её сердце, казалось, готово было пробить грудную клетку и выскочить наружу. Слова Сани, его честный пацанский разбор её тайных писем окончательно уничтожили ту стену, которую она пыталась выстроить между ними с самого утра после разговора с мамой. Сказка про «не её человека» и побег на рассвете рушилась на глазах под этим пронзительным уральским сумеречным светом.
Венера почувствовала, как по телу разливается долгожданное, щемящее тепло. Вся её защитная броня, все ночные слёзы и утренняя ледяная решимость уехать обратно в Москву растаяли без остатка под этим честным, горячим беловским взглядом. Ей больше не хотелось играть роль равнодушной актрисы.
— Саш... — тихо, сорвавшись на нежный полушёпот, произнесла Венера. Её огромные лазурные глаза заблестели от подступивших слёз, но это были уже слёзы облегчения. — Я просто... я так сильно испугалась. Всей этой уличной грязи, рэкета вашего. Я боялась, что ты стал чужим.
Саня Белов мягко, понимающе улыбнулся своей неподражаемой улыбкой. Он поднялся со своего места, подошёл к её стулу и бережно, до хруста прижал девушку к своей груди. Это было их настоящее, взрослое примирение. Венера зажмурилась, утыкаясь носом в его куртку и вдыхая родной запах табака, а Саня крепко обнял её за талию, уткнувшись лицом в шелковые чернильно-черные волосы.
— Ну всё, Малыш, всё... Тише, — проникновенно, с глубокой хрипотцой прошептал Белов, гладя её по спине. — Я же обещал тебе: для тебя дома всегда будет тишина. Никакая грязь тебя не коснётся, пока я жив. Слышь, Вир? Завязали с войной.
Спустя минуту они нехотя отстранились друг от друга. Саня хитро прищурился, залез рукой во внутренний карман куртки и с чисто беловским, хозяйским триумфом вытащил оттуда увесистый сверток, аккуратно обёрнутый в плотную заграничную бумагу.
— Короче, держи, — Саня Белов с улыбкой вожака протянул ей подарок. — Я ж обещал, что дела у меня сегодня днём. Вот, крутился, через Кабана и его связи уральские на закрытых складах у одного старого профессора выбил. Полгорода на уши поднял.
Венера робко взяла свёрток, бережно разорвала обёртку, и её сердце радостно, бешено заколотилось. Перед ней лежал старинный, роскошный медицинский фолиант в тяжелом кожаном переплёте с золотым тиснением. Это была легендарная, редчайшая книга по анатомии и хирургии, за которой годами охотились профессора лучших столичных институтов. Найти её в свободном доступе было нереально — во всём мире существовали лишь единичные экземпляры, и Саня Белый умудрился достать это сокровище прямо здесь, в уральской глуши, ради своей маленькой отличницы.
— Саш... Господи, — Венера завороженно провела пальцами по старинному переплёту, и её лицо засветилось таким безумным, чистым счастьем, какого Космос и пацаны у неё никогда не видели. — Это же... это уникальная вещь. Её нигде нет, ни в одной библиотеке мира! Откуда?!
— А я тебе говорю — для Сани Белого преград нет, — Саня по-хозяйски присел рядом, приобняв её за плечи и заглядывая прямо в глаза со всей своей искренней мужской нежностью. — Ты учись давай, Венера Юрьевна. Врачом у нас будешь, профессурой. Главное — улыбайся вот так почаще. А я ради твоей улыбки весь мир на изнанку выверну, поняла?
Венера прижала бесценную книгу к груди и счастливо рассмеялась, окончательно позабыв про все страхи Маргариты Сергеевны. Накрытая на двоих поляна в пустом кафе уже ждала их, уральский вечер за окном догорал тёплым золотом, и Венера точно знала: ни на каком рассвете она от своего Сани больше не уедет.

Венера завороженно смотрела на старинный фолиант в своих руках, не веря собственным глазам. Слёзы счастья окончательно размыли остатки её утренней ледяной брони. Она резко отложила бесценную книгу в сторону, рванулась вперёд и изо всех сил, намертво за шею обняла Белова. Венера прижалась к нему всем телом, тщательно, до хруста в костях стискивая пальцы на его плечах, и шептала, кажется, сто раз подряд одно только слово: «Спасибо, Саш... Господи, спасибо тебе! Спасибо!».
Саня негромко, хрипло рассмеялся своей неподражаемой безруковской улыбкой, бережно подхватил её под талию и на секунду даже приподнял над полом, утыкаясь лицом в её пахнущие лавандой чернильно-черные волосы. Вся ночная война, обиды и дурацкий дневник были окончательно забыты. Пацанское сердце Белого, истосковавшееся по настоящему теплу за этот проклятый год ссылки, наконец-то отпустило.
Официант вскоре принёс дымящееся горячее мясо и тот самый заветный берёзовый сок. Напряжение улетучилось без следа, и у Венеры, которая не маковой росинки не съела за целые сутки, моментально прорезался дикий, просто зверский аппетит. Они поужинали вместе, в абсолютной тишине пустого закрытого зала, переглядываясь через пламя свечи и негромко переговариваясь о московском дворе. Саня абсолютно по-хозяйски подкладывал ей лучшие куски, а Венера счастливо улыбалась, чувствуя себя настоящей королевой.
Как только с ужином было покончено, Белов бросил на стол увесистую пачку рублей, поднялся и подмигнул ей:
— Ну че, Малыш, насиделись в четырех стенах. Погнали, я тебе тут одно место покажу козырное.
Они сели в машину и поехали гулять в парк. Это был самый красивый, ухоженный и романтичный парк уральского городка, спрятанный среди столетних кедров и сосен. Вечерние сумерки плавно опускались на землю, зажигались старые фонари, отливая мягким желтым светом, а таёжный воздух был непривычно чистым и прохладным.
Они гуляли по пустынным аллеям, крепко держась за руки. Венера переплела свои тонкие пальцы с его широкой, мозолистой ладонью, чувствуя себя в полной, абсолютной безопасности. От её утренней гордости и напускной «актрисы» не осталось и следа. Саня, врубая всё своё безруковское обаяние, вовсю травил дворовые московские анекдоты, смешно изображая в лицах то Пчёлу на разборках, то Космоса, когда тот в первый раз сел за руль отцовской «Волги». Венера заливисто, открыто смеялась на весь парк, запрокидывая голову назад.
В какой-то момент Саня шутливо дёрнул её за локон, ухмыльнулся и бросился наутёк по асфальтированной дорожке:
— А ну, догоняй, профессура! Кто последний до фонтана — тот моет Линкольн!
— Ах так?! Ну держись, Белов! — весело вскрикнула Венера, подхватила подол кардигана и припустила за ним.
Они бегали друг от друга по темным аллеям, петляли между вековыми деревьями, играли и дурачились как маленькие дети, начисто позабыв про уличные законы, бандитов Кабана, рэкет и наступающие суровые девяностые. Саня резко затормозил у старой скамейки, обернулся, и Венера с разбегу влетела прямо в его раскрытые объятия. Они оба тяжело, прерывисто дышали от быстрого бега, смеялись в голос, и Саня, не разжимая рук, бережно прижал её к себе, глядя прямо в её сияющие лазурные глаза. На этом уральском клочке земли, под сенью кедров, шестнадцатилетняя Венера окончательно поняла: этот мужчина — её судьба, и она пойдёт за своим Саней сквозь любой шторм.
Когда в очередной раз Саша догнал Венеру у раскидистой старой ели, он крепко схватил её за руку и плавно, но уверенно развернул к себе. Смех мгновенно смолк. Они замерли посреди пустынной аллеи, тяжело и прерывисто дыша после весёлого бега. Вокруг сгущались прохладные таёжные сумерки, и в мягком желтом свете паркового фонаря их тени казались бесконечно длинными.
Они молча смотрели друг другу в глаза. В безруковском взгляде Сани больше не было пацанского задора — только огромная, давящая серьёзность и растерянность мужчины, который наконец-то осознал масштаб чужого чувства. Саша тихо, с глубокой проникновенной хрипотцой спросил:
— Ты правда меня любишь? Слышь, Малыш... Правда?
Венера замерла, не отводя своих огромных лазурных глаз от его лица. Сердце бешено колотилось в груди, и она уже открыла рот, готовая впервые вслух произнести те самые слова, которые годами прятала на страницах дневника. Но не успела она договорить, как этот интимный, хрупкий момент безжалостно раскололся — в кармане Сашиной куртки требовательно, оглушительно зазвонил портативный телефон.
Белов чертыхнулся сквозь зубы, упрямо сжал челюсти и, не выпуская прохладных пальцев Венеры из своей левой руки, правой достал трубку. Он нажал на кнопку ответа:
— Да.
— Сань, ну вы где, а?! — в динамике раздался громогласный, каноничный бас Космоса, перекрываемый довольным хохотом Пчёлы. — Мы уже приехали! С озера вернулись, тайменя приперли, блин! Приезжайте давайте в барак, обмывать улов будем!
Саша резко зыркнул на Венеру, пряча глаза исподлобья, и быстро, скомканно перебил шурина, сбавляя тон:
— Да-да, Кос... Сейчас, сейчас приедем, сейчас. Всё, давай, отбой.
Саня отключил связь и убрал телефон обратно в карман. Романтическая магия парка рассеялась, суровая уличная реальность уральской ссылки снова напомнила о себе. Белов бережно сжал её ладонь, натянув на лицо привычную, тёплую улыбку вожака:
— Ладно, пойдём, Малыш. Кос звонил. Пошли домой, уже конкретно темнеет.
Венера тихо кивнула, пряча лёгкий вздох разочарования под пушистыми ресницами. Они развернулись, пошли к машине и уже через пару минут уехали обратно в сторону деревянного барака.