Parfait

«Провальное выступление, испорченные отношения. Почему именно сегодняшний вечер обернулся таким казусом?» — сокрушалась Вель.

Одолеваемая тяжёлыми мыслями, она резко остановилась, прислонившись спиной к тяжёлой ткани, и прижала руку к сердцу, бешено колышущемуся в груди. И лишь когда оно стало биться медленнее, Вель отправилась дальше.

«Тошнит уже от этого Матьё! — гневно размышляла она, скрывшись в узком коридоре за сценой. — Зачем брат снова притащил его на моё выступление?! Это он виноват, что вечер оказался испорчен. Он же специально усадил меня рядом с... с ним!»

Подумав о критике, Вель растерянно оглянулась и тут же отогнала от себя любые мысли о нём, зашагав быстрее. Она словно бежала от собственных чувств, что жалящим комом сплелись в её груди: злость на брата, неловкость от повторной встречи с критиком, колкость слов Матьё и его друзей — всё это отравляло её ранимое сердце.

Едва Вель успела дойти до лестницы, как ноги предательски заныли. Она переступила на месте и тут же прошипела от боли — новые туфли за вечер успели стереть кожу и теперь в её грациозной походке появился изъян. Вель наклонилась, чтобы поправить ненавистный ремешок, впившуюся в пятку.

Пока она возилась с туфлей, в конце узкого коридора у чёрного входа возник посыльный с корзиной цветов в руках. Завидев Вель, он поспешил ей навстречу.

— Простите за беспокойство, мадемуазель. У меня цветы для месье Ламара.

— Да? — Вель слегка растерялась, а затем широко улыбнулась. — Это я!

«Почему же не для Вель?» — остро кольнула мысль.

Доставщик с сомнением смотрел на неё. И, подумав, отдал букет.

— Merci, — поблагодарила его Вель. — О, это же лаванда! Ха-ха, какая прелесть! Люблю её.

Проводив посыльного до выхода и напоследок ещё раз поблагодарив его, Вель направилась к себе. Усталость после тяжёлого выступления давала о себе знать. Очертания лестницы, окутанной вечерними сумерками, плыли перед глазами. Стук каблуков эхом проносился по опустевшему зданию, гулко резонируя в груди.

Временами Вель останавливалась, чтобы рассмотреть букет получше. Цветы показались ей смутно знакомыми. Она подумала, что ей уже дарили подобный букет, но никак не могла вспомнить, так ли это.

После каждого выступления ей присылали так много подарков — и не только цветы — в воспоминаниях они давно смешались пёстрым калейдоскопом. Были среди них и дорогие конфеты, и парфюм, и различные украшения. Чаще всего Вель находила подарки в своей гримёрной, аккуратно сложенными работниками кабаре. Но были и те поклонники, кто хотел вручить подарок лично танцовщице, и она, хоть и избалованная дарами, с искренней радостью принимала каждый.

Отправленный с посыльным букет оказался необычным. Бумага, в которую тот был аккуратно завернут, оказалась лёгкой, почти невесомой — Вель осторожно коснулась её, стараясь не порвать, пальцы мягко скользнули по гофрированному материалу чёрного цвета, словно по гладкой поверхности атласной ленты. Цветов в букете оказалось не очень много, но по чарующему аромату и восхитительной расцветке едва раскрывшихся свежих бутонов Вель решила, что этот невесомый букет — невероятно дорогой подарок.

Она осторожно раздвинула стебли, пытаясь достать записку и узнать, от кого же он. Осторожно вытянув карточку, Вель повертела её в руке, разглядывая едва заметный узор: тонкие нарисованные нити переплетались в причудливый силуэт бабочки.

«И больше ничего?» — недоумевала она. Разве поклонники, оставляя ей подарки, не стремились назвать своего имени, чтобы танцовщица их запомнила и в следующий раз уделила им чуть больше внимания со сцены?

Вопросы бесконечным вихрем крутились в её голове: «Поклонник забыл оставить подпись, отправив букет в последний момент? Или ошиблись и принесли не той девушке? Нет, доставщик назвал её имя. Ха-ха! Месье Ламар. Не брату же прислали букет? Он в жизни не стал бы терпеть такие подарки!»

Оторвавшись от разглядывания пустой карточки, Вель устало взглянула на пустой коридор третьего этажа, ожидая, что оттуда кто-то выйдет и скажет, что этот букет — подарок от всех, и Вель улыбнётся им, и перестанет мучить себя догадками.

В самом деле, кто мог прислать ей — месье Ламару — букет, зная, что она...

«Что я — не женщина?» — Вель сглотнула, её внутренний голос дрогнул, а пальцы до хруста сжали подарочную бумагу.

Устало помотав головой, она направилась в сторону гримёрной — персональной комнаты, в которой она могла переодеваться отдельно от остальных девушек. Вель любила отдыхать в ней после выступлений: лежать на диване, курить, изящно зажав в пальцах сигарету, и обдумывать ближайшие планы на выходные. Мест, куда она хотела сходить, было много — в Париже каждый день появлялось что-то новое, а свободного времени, которое она с трудом выкраивала между репетициями, становилось всё меньше.

Вель любила танцевать в кабаре. Каждое выступление для неё как глоток свежего воздуха, а овации зала — музыка для ушей.

Жизнь вне сцены была другой: спокойнее, без ярких красок и громких звуков, — и Вель никак не могла привыкнуть к такой резкой смене ощущений. Казалось, спектакль вот-вот продолжится, но вместо привычного шума — лишь тишина четырёх стен. Даже открытое окно и звуки неспящего Парижа — ничего не спасало Вель от удушающего одиночества.

Только на сцене она ощущала себя по-настоящему счастливой. Живой.

Пройдя в гримёрную, Вель сбросила с ног туфли на высоких каблуках — этот элемент сценического образа оказался самой неудобной вещью в её жизни, ведь обычно каблук делали куда меньше. Затем она прошла к будуарному столику, где обычно приводила себя в порядок перед выступлениями, и положила на него цветы. Бросила записку туда же, отчего клочок бумаги затерялся среди разбросанных склянок косметики.

Вель повертелась перед зеркалом, стараясь расстегнуть платье — встала в профиль и, приподняв руку, ловким движением пальцев расстегнула пуговицы вдоль рёбер, — тяжёлое платье, сверкая стальным узором, съехало с её тела вниз, оставив после себя лишь атласное бельё. Рука скользнула по голому бедру и, подцепив чулок, стянула его вниз. Избавившись от второго и смыв яркий макияж, Вель прошла к шкафчику, достала из него заранее сложенную стопку вещей, надела их и придирчиво посмотрела на себя в зеркало.

О Вель напоминали лишь длинные, вьющиеся волосы и мягкие черты лица, но в отражение на неё смотрел молодой мужчина.

Вент.

Модный костюм неплохо смотрелся на нём: белый жакет изящно подчёркивал изгибы тела, обтягивая талию. Младший Ламар хорошо умел подбирать образы, и сама мода двадцатых годов словно была создана для таких, как он.

Думая об этом, Вент с улыбкой пригладил светлые брюки — лёгкие и воздушные, в противовес тяжёлой ткани мужской одежды — и тут же обулся в элегантную обувь, которая аккуратно села на ногах, завершая его образ.

Вент подбежал обратно к столу и ещё раз взял цветы, не заметив, как на руках сильно выделялись золотые браслеты, которые он поспешно забыл снять.

Комната благоухала ароматом цветов, но принесённый Вентом букет выделялся на фоне остальных подарков.

Покрутив букет в руках, Вент тщательно осмотрел упаковку со всех сторон: по краям, на чёрной, как ночь, бумаге серебрилась россыпь холодных и прекрасных звёзд. Этот узор напоминал и брызги морской пены на чёрных волнах бумажного рельефа.

Наклонившись к цветам, Вент вдохнул исходящий от них аромат. Его незаколотые каштановые локоны мягко упали поверх букета. От сладко-горьких оттенков кружилась голова, этот аромат успокаивал и в то же время легонько теребил душу.

«Ты будто любишь меня и ненавидишь. — Вент нежно провёл пальчиком по хрупкому бутону лаванды. — Желаешь и отвергаешь. Думаешь обо мне, как ни о ком другом, и эти мысли наполняют твоё сердце горечью...»

Вент неловко рассмеялся от собственных мыслей. Он не умел читать на языке цветов и знал только язык танцев, но сейчас это знание не могло помочь ему разгадать тайное послание. Поглядев по сторонам в поисках вазы, он нашёл подходящую и наполнил её водой, а затем поставил в неё цветы вместе с упаковкой и облокотился о стол, продолжая разглядывать цветочную композицию.

В тоскливой синеве лаванды робко скрывались молочно-белые розы, удивительно нежные и невинные; голубые лепестки гортензии обрамляли букет пышным облаком. Этим букетом можно было любоваться весь вечер.

Вент задумчиво вглядывался в бутоны, поглаживал гладкие края упаковки, не заметив, что серебряный узор успел намокнуть и теперь прожилки краски тускло блестели в воде, напоминая замёрзшие слёзы.

Он так глубоко задумался, что в какой-то момент сердце дрогнуло от возникшей надежды: «А что если это от него?»

Дрожащими руками Вент вытащил письмо, спрятанное в шкафчике будуарного столика. Все эти годы он бережно его хранил, перечитывал по вечерам или перед выступлениями, находя в знакомых строках ободрение и поддержку. Бесчисленное множество раз Вент открывал его, пробегался глазами по ровным строкам, и каждый раз пальцы осторожно касались старой помятой бумаги, словно хрупкого высушенного цветка.

Наклонённые буквы в конце небольшого листа складывались в почти выцветшую подпись: Noireau.

Имя, оставшееся на пожелтевших листах, хранило в себе не только приятное воспоминание, но и стало своего рода маленьким талисманом Вель, приносящим успех на сцене.

Когда всё рушилось, а кабаре таяло на глазах, Нуаро единственный продолжал верить в него. Всего пара строк — и на душе становилось спокойно, как в штиль на море. Только благодаря ему Вент смог выстоять после неудачи и найти в себе силы на то, чтобы следовать за мечтой.

Сегодня этот человек мог быть в зале, но Вель настолько увлеклась критиком, что не замечала никого вокруг. Вент ощутил, как что-то внутри него рухнуло, и горько усмехнулся. Если есть хоть малейший шанс узнать от кого эти цветы...

Вент задумчиво прикусил губу. Он мог пойти к брату и попросить его помощи. У старшего Ламара были хорошие связи в городе, а у Вента — совсем безобидная просьба, от которой как никогда зависела вся его жизнь.

Всего один вопрос — Вент надеялся, что брат не станет снова отчитывать его за женский образ и неподобающие мужчине увлечения.

***

Вент смахнул ткань портьеры и вышел в пустой зал, прижимая к груди вазу с букетом. Все гости, включая Матьё и критика, уже разошлись, и только в самом конце зала сидел Вивьен Ламар, хмуро изучая какие-то буклеты.

Вент ловко проскользнул мимо официантов, которые заканчивали уборку, сдвигая столы и стулья, отчего тот стал ещё просторнее.

— А где критик?

— Ушёл, — бросил Вивьен, не посмотрев на брата.

Вент со стуком поставил вазу на стол, привлекая к себе внимание. Тогда Вивьен, наконец, поднял на него взгляд.

— Зачем ты принёс сюда цветы?

— Брат, ты же можешь узнать для меня, от кого они? — спросил Вент, проведя пальцами по упаковке.

— Зачем?

— Просто хочу знать. — Вент осмелился посмотреть брату в глаза, хотя и ощущал, что ноги слегка дрожат не то от волнения, не то от усталости. — Это очень важно для меня.

Вивьен вздохнул и дотронулся до виска, потерев наболевшую точку. Другой рукой приподнял буклет и обмахнулся им, словно веером.

— Тебе кто-то понравился и ты ждёшь от него подарок? — спросил Вивьен более мягко.

Вент едва удержался, чтобы не запротестовать, но вместо этого набрал полную грудь воздуха и выдал на одном дыхании:

— О чём ты?! Брат, только взгляни, — он прикоснулся к вазе и повертел её перед братом, демонстрируя ему букет, — какая редчайшая цветочная композиция! Какой изысканный вкус! Ты только посмотри, какого качества эта бумага!

Под недоумённым взглядом Вивьена Вент кашлянул и завел руки за спину.

— Я всего-навсего хотел пообщаться с флёристом, собравшим столь прекрасный букет. Мне нужно украсить зал для следующего выступления! Брат, пожалуйста, найди мне этого человека, я очень хочу с ним или с ней поговорить!

— Допустим. — Вивьен задумчиво переводил взгляд с цветов на Вента и назад.

— Так ты согласен? — продолжал настаивать Вент.

Вивьен вздохнул, прикрыв глаза:

— Хорошо, твоя взяла, — согласился он.

Вент лучезарно улыбнулся, подавляя в себе порыв обнять брата. Он не ожидал, что его импровизированная речь возымеет такой быстрый и действенный эффект. Брат всё-таки не отказал ему! Да не просто не отказал — даже упрекать не стал!

Заметив, что Вент не спешит уходить, Вивьен спросил:

— Что-то ещё хотел?

— Кстати, да. Я ведь так и не спросил, как тебе мой подарок? Понравился?!

Вивьен на секунду задумался и, улыбнувшись, кивнул:

— Спа... — Но не успел он договорить, как сильный грохот эхом прокатился по залу.

Встревоженные братья одновременно обернулись в сторону сцены. Картонные облака, которые ещё не так давно качались высоко под софитами, теперь лежали на полу. От прекрасного посвящения остались одни обломки.

Один из работников вскоре крикнул, что кто-то слабо закрепил веревку.

— Быть не может! — воскликнул Вент.

— Хорошо, что реквизит не упал во время выступления. В следующий раз следи за подготовкой внимательнее. — За нравоучительным тоном Вивьена едва можно было уловить нотки беспокойства.

Вент кивнул, тревожно глядя на разлетевшиеся по сцене щепки. В глубине души затаилось нехорошее предчувствие. Его талисман удачи разбился в самый неподходящий момент, предвещая грядущие несчастья.

Вент уже собирался уйти, чтобы лично всё осмотреть, но Вивьен остановил его:

— Постой. Раз уж ты здесь, хочу с тобой обсудить кое-какие дела.

— Дела? Хорошо. — Вент грациозно присел напротив брата, поставив локти на стол и мелодично звякнув своими браслетами, положил подбородок на ладони и объявил: — Я весь внимание, брат.

Вивьен хмуро посмотрел на золотые украшения в виде широких колец на его тонких руках.

— Сколько раз я тебе говорил, что...

— Мужчины не носят браслеты, они носят часы? — Вент недовольно закатил глаза, стянул украшения с рук и со звоном бросил их на стол. — Доволен?

— И волосы прибери. Представление давно закончилось, — проворчал Вивьен.

Вент собрал волосы в пучок, не переставая сверлить взглядом брата. Меньше всего ему сейчас хотелось препираться и спорить.

Вивьен благосклонно кивнул и подвинул к нему несколько постеров:

— Взгляни на это.

Вент, хоть и выглядел недовольным, с любопытством склонился над афишами. На одной карикатурный человек в красном пиджаке держал в ладонях миниатюрный Париж, из которого вылетали серебристые бабочки. Необычную картину сопровождала надпись: «Каждый, кто бывал в Phantom Papillon, упорхнул на крыльях вдохновения!» На другой афише этот же человек укрывался под красным зонтом от серебристого дождя, указывая на надпись на доме: «Phantom Papillon укроет от невзгод!» На третьей афише Железная дама, не удержавшись от любопытства, склонилась и заглянула в окно нового кабаре, а надпись недвусмысленно намекала, что во всём Париже заведения интереснее не сыщешь — унылая, серая жизнь станет красочной и яркой, стоит только взглянуть на «Призрачную бабочку».

Каждый плакат украшали сотни, а может тысячи, серебристых бабочек, и Вент с интересом обвёл пальцем линии, всматриваясь в знакомый витиеватый узор. Он уже видел его на той карточке, что пришла вместе с цветами!

Вент оторвался от плакатов и с сомнением посмотрел на брата.

— Кто это?

— Марсель Руж. Владелец кабаре Phantom Papillon.

— Никогда о нём не слышал, — признался Вент.

— Кабаре открылось пару месяцев назад, но уже пользуется немалой популярностью, — с толикой раздражения добавил Вивьен и придвинул к брату ещё несколько бумаг. — Вот, посмотри его репертуары. Мне нужно знать твоё мнение.

Вент взял листы и бегло осмотрел программы. Репертуар «Фантома» разительно отличался от выступлений в «Ламер». Чего там только не было! Иллюзионисты и жонглёры, поэты и актёры, мимы и дрессировщики, а в ближайшие дни на сцену должен был выйти сам владелец кабаре.

— Давай сходим туда? — предложил Вент спустя несколько минут, в его зелёных глазах блеснул хитрый огонёк.

— Ты в самом деле этого хочешь? — с сомнением уточнил Вивьен. — Своего кабаре тебе недостаточно?

— Дело не в этом, — махнул рукой Вент. — Всё, чего я хочу, — чтобы мой брат хоть иногда отдыхал от бесконечной работы. Ты себя в зеркале давно видел? Похож на замученное работой привидение! — преувеличил он, однако его слова были не так далеки от истины.

Вивьен тонул в работе, предпочитая не обращать внимания на любые признаки накопившейся усталости. Будучи старшим, он привык быть ответственен не только за себя, но и за младшего брата, — ведь больше никого в их семье не было. Даже когда выпадала свободная минута, у Вента не получалось вытянуть брата из бесконечного списка дел, который только разрастался, закручивался в одну большую воронку, которая если и сужалась, то только обязательствами вокруг шеи.

— Брат, вспомни, когда мы в последний раз выбирались куда-нибудь вместе? За пределы «Ламер», — настойчиво продолжал Вент, играясь с браслетами на столе. — Давай хоть разочек сходим куда-нибудь вдвоём? Лучшего места для полезного отдыха, чем кабаре конкурента, и не сыщешь!

— Будь по-твоему, — согласился Вивьен, потирая вновь наболевшую точку на лице.

— Правда? Ты пойдёшь со мной?

Вивьен кивнул и потянулся за своим ежедневником.

— Пойду.

— И... Когда?

Вент внимательно наблюдал за тем, как старший Ламар открыл распухший блокнот и начал просматривать лист за листом.

— Сходим на следующей неделе, — ответил Вивьен, заприметив свободное окно в своём расписании.

— О, отлично, ты знаешь, я могу...

— Хотя, на следующей неделе я не смогу, есть неотложные планы. — Вивьен покачал головой, листая книжицу, и Вент накуксился, предчувствуя, что радость его была преждевременна.

— Как обычно, не найдешь и минуты лишнего времени на своего брата, — проворчал Вент.

— Думаю, в конце месяца сможем выбраться.

— Зачем столько ждать? Сходим завтра! У тебя как раз выходной, а у меня — день рождения.

— Разве ты не хотел отметить его здесь, вместе со всеми? — удивлённо спросил Вивьен.

— Хотел, но все отлично отпразднуют и без нас, — всплеснул руками Вент. — Брат, давай завтра сходим в «Фантом», пожалуйста!

— Возьму с утра билеты, — сдался Вивьен.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо тебе! — Вент так обрадовался, что не выдержал и крепко обнял Вивьена. Счастливо прижимаясь и продолжая рассыпаться в благодарностях, он повторял: — Ты самый лучший старший брат на свете!

— Иди уже, тебе стоит отдохнуть после выступления, а то тоже станешь уставшим от работы приведением, — мягко проворчал Вивьен.

Вент попрощался, расцеловав брата в обе щёки, и убежал в приподнятом настроении. Безмерно довольный окончанием дня он сиял детской улыбкой, а Вивьен, проводив его взглядом, устало улыбнулся.

***

— Жаль прерывать семейную идиллию. — Матьё, наблюдавший за братьями, подошёл к партнёру, стоило Венту уйти.

— Я думал, ты уехал развлекаться, — бросил Вивьен, обернувшись к нему.

— Уже вернулся. И как видишь, не зря. — Матьё присел рядом, поставив перед ним бокал с вином. — Хочешь, помогу с поисками? Мне есть у кого поспрашивать.

— Не нужно, — отказался Вивьен, продолжив листать свой ежедневник.

Матьё скучающе пробежался пальцами по бутонам, отчего хрупкие цветы размеренно закачались.

— Не трогай цветы. — Вивьен искоса взглянул на него. — И не делай вид, что не слышал.

— Не могу поверить, что ты действительно хочешь сам заниматься такой ерундой, — скучающе бросил Матьё. — Теряешь хватку, дружище.

Вивьен проигнорировал его слова, и Матьё разочарованно хмыкнул.

— Стараешься для своего младшенького после всего, что он успел натворить сегодня?

— Вент ещё научится вести себя в деловом кругу, не дави на него, — проворчал Вивьен.

— С трудом могу в это поверить, с трудом. Вив, ты потакаешь каждой её прихоти. — Матьё как бы невзначай кивнул на эксцентричный портрет Вель в виде прекрасной морской нимфы на витражном стекле.

И без того хмурый взгляд Вивьена стал тяжёлым.

— Ты хотел сказать его? — поправил его Вивьен. Его пальцы железной хваткой сомкнулись на ножке стоявшего рядом бокала.

— Я сказал именно то, что сказал. — Матьё откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. — Сколько лет это длится? Пять? Десять?

— К чему эти вопросы, Матьё?

— Я волнуюсь. — Матьё взял бокал и задумчиво покрутил его в руке. — Волнуюсь за тебя. Если братец в женском наряде пойдёт в чужое кабаре, то что будешь делать?

Матьё знал, сколько бы Вивьен ни критиковал внешний вид младшего брата — дальше ворчания обычно дело не заходило. Он лелеял надежду, что со временем это глупое детское увлечение пройдет, что всё решится само собой. Но годы шли, а увлечение Вента не проходило. Казалось, что тот вжился в эту нелепую роль и не желал что-то менять.

Вивьен тяжело вздохнул:

— Не знаю. Придумаю что-нибудь.

— Напомню, что ни одна из твоих задумок так и не сработала, — поддел его Матьё.

Вивьен не ответил и, помотав головой, уткнулся в бумаги, ища в них своё спасение.

Матьё щёлкнул пальцами, чтобы один из официантов принёс им вина, но даже это не смогло привлечь внимание Вивьена. Тот продолжал делать вид, что разговор окончен, но Матьё понимал, что это не так, что прямо сейчас в голове его друга крутится множество сомнений и страхов. Он продолжил вслух свои размышления:

— Птенец и правда когда-нибудь переплюнет закостенелого ястреба.

— Что ты хочешь этим сказать? — отложив в сторону ручку, Вивьен внимательно на него посмотрел.

— Ты не сможешь всегда его контролировать, а он только и будет, что верёвки из тебя вить.

— Матьё, это уже не твои заботы. — Вивьен откинул папку с документами на соседний стол; работать, когда Матьё надоедал своими разговорами, у него никогда не получалось. — Как-нибудь с этим справлюсь.

— Обижаешь, дружище. — Матьё обеспокоенно посмотрел на друга. — Я же вижу, что проблема давно тебя гнетёт.

За всё время их знакомства не было ни одной трудности, с которой Вивьен бы не справился, порой идя по головам, забывая о любых нормах морали и приличиях. Но насколько бы чёрствым и непробиваемым для всех остальных ни казался этот человек, Матьё знал, что единственным слабым местом Вивьена всегда был и остаётся его младший брат. И любые проблемы, связанные с ним, старший Ламар с трудом переживал, пряча свои чувства где-то в глубине души. Даже сегодня он с головой погрузился в работу, лишь бы не думать об очередной ссоре с младшим братом.

— Прямо сейчас меня гнетёт другая проблема. — Вивьен кивнул на цветы. — Лучше поспрашивай завтра о букете. У своих многочисленных дам, — подчеркнул он с едва скрываемой улыбкой на лице.

— Их не так уж и много. — В голосе Матьё послышались обиженные нотки. Он хоть и имел дурную славу вечного донжуана, но Вивьену ли не знать о том, каков Матьё де л'Амори на самом деле.

— Не больше, чем цветов в этом букете, да?

Матьё рассмеялся.

— А букет-то хороший. Уверен, что прислали не тебе?

— Кто же осмелится прислать мне цветы, кроме тебя?

— Я бы выбрал что-нибудь побольше и не настолько унылое, так что, увы, этот букет не от меня.

Перекинувшись ещё парочкой шуток, они распили бутылку вина — ровесника Вивьена, как успел подметить Матьё, — обсудили с десяток простых тем и договорились в июле прокатиться до моря близ Марселя, отдохнуть пару дней вместе.

Матьё ещё раз взглянул на цветки лаванды среди гортензий. Всё-таки было в этом букете что-то неправильное, на его взгляд.

— Тебе не кажется, что поклонники у твоего братишки какие-то странные? — озабоченно спросил Матьё.

— О чём ты? — Вивьен непонимающе взглянул на букет — Цветы как цветы.

— А то, что такие цветочки дарят скорее на похороны, чем за красиво показанные на сцене ножки, — высказал своё опасение Матьё.

После резких слов друга Вивьен пододвинул букет к себе и повертел его, рассматривая со всех сторон взмокшую, хлипкую упаковку — та быстро начала осыпаться от прикосновений, оставляя черные крошки на руках.

Вивьен тут же вскочил с места, бросив короткое:

— Быть не может...

— Что ты делаешь? — Матьё недоумённо смотрел на друга, с лица которого сошла недавняя радость, а руки продолжали нервно стряхивать шелуху с некогда красивой цветочной упаковки. — Да постой ты, Вив...

Матьё хотел остановить Вивьена, чтобы тот прекратил издеваться над чужим подарком. Но заметив, что под кусочками краски обнажился обрывок желтоватой газетной бумаги, напряжённо замер.

На проступившей в воде странице отчётливо виднелась дата: 4 сентября 1920 года. А следом под датой всплыл жирный заголовок: «L'amour не состоялась!»

— Не смей говорить об этом Венту, — одними губами предупредил Вивьен.

— Вив...

— Он не должен ничего знать! — прохрипел Вивьен, и Матьё, нахмурившись, сдержал недовольство.

Он помнил, как четыре года назад этот клочок бумаги почти полностью уничтожил Вивьена, разрушил всё, чего он добился тяжёлым трудом. И вот теперь, словно проклятье из прошлого, эта статья вновь ворвалась в его жизнь, заставляя рваными движениями хвататься за край стола.

Матьё придержал Вивьена, взгляд которого застыл в ужасе. Под полностью развалившимся верхним газетным слоем, поверх местами расплывшегося чернильного текста, было вычерчено алой краской:

châtiment