Игра королей

Уезжая, Риардон знал, по возвращению его встретят как предателя. Но он не страшился ни взглядов, ни шепота за спиной, ни того, что может последовать дальше. Он был честен с собой, и в этой честности была страшная сила.

Путь назад пролегал через темный лес, где тишина сгущалась так плотно, будто сама природа боялась нарушить её. Ветер шевелил листья, словно шептал невысказанные слова, и казалось, что даже тени наблюдают за ним, взвешивая каждый шаг.

Он сжал в руке старый перстень — единственную память об отце. Это кольцо было словно печатью его долга, но и тяжким напоминанием о том, насколько зыбка грань между справедливостью и порядком.

« Я не предатель, — прошептал он себе. — Я делаю это ради страны, ради народа. Сохраняю мир».

Когда он спешился с коня на границе лагеря, его уже ждали Ладрейн, Скирилат и Вох. Их взгляды были остры, как кинжалы, и в каждом читалось предательство и подозрение.

— Вот и вернулся, — холодно произнёс Ладрейн. — Мы думали, ты пропадёшь навсегда.

Риардон не отводил глаз, не показывал ни страха, ни сожаления.

— Я пришёл с вестями, — сказал он ровно. — Вилберт готовит войско. Он собирается подавить мятеж силой.

— Ты вернулся с тайной вражеской территории и смеешь диктовать условия? — прорычал Вох, его голос звучал как угроза.

— Я вернулся, чтобы предупредить, — спокойно ответил Риардон. — Если мы не объединим силы, нас всех ждёт кровь и разрушение.

Скирилат прищурился, изучая его лицо, и наконец, сказал:

— Ты думаешь, что знаешь больше всех? Или ты предатель?

Вокруг сгущалась тишина. Риардон сжал перстень в руке, ощутив тяжесть отцовского напоминания.

— Я не предатель, — сказал Риардон. — Я только вернулся с задания от его Высочества и ужасно устал. Последнее, что я ищу после возвращения — это ссору, Вох.

— Но её ты и найдёшь, — процедил Вох, не опуская руку с рукояти меча.

— Довольно, — вдруг прервал их Галадриэль. — Его Высочество велел вам наблюдать, а не устраивать бойню у самой границы лагеря. Вы что тут творите?

— Чего ещё следует ожидать от альф, милый? — спросил Хелд, держа свою руку на талии Галадриэля. Он усмехнулся, нежно поглаживая Галадриэля по спине. — Они всегда думают, что сила — это крик, а не молчание.

— Не вмешивайтесь, — отрезал Вох, смотря на двух омег. — Это не ваше дело. Мы проверяем предателя, а не шутки здесь шутим.

Хелд не смутился. Он лишь чуть наклонил голову, его улыбка стала острее, но не злее — насмешливая, как лезвие, обтянутое бархатом.

— О, так я и есть дело, Вох, — произнёс он мягко, но с лёгкой издёвкой. — Я — тот, кто помнит, что мы пришли сюда не за тем, чтобы резать друг друга у ворот, а чтобы свергнуть короля. А ты, кажется, забыл, зачем мы здесь. Или тебе просто хочется доказать, что ты самый громкий в лагере?

Вох зарычал, но не двинулся с места.

— Хватит, — сказал Ладрейн, не отводя взгляда от Риардона. — Мы не можем судить его здесь, на границе. Если он принёс вести, пусть доложит принцу. Пусть его Высочество решит, предатель он или нет.

— Да, — кивнул Скирилат, хотя в глазах всё ещё читалась настороженность, — пусть скажет принцу, откуда он знает, что Вилберт собирает армию. И пусть объяснит, почему он единственный, кто вернулся. Где его люди?

Риардон медленно провёл рукой по лицу, усталость проступила в каждом движении.

— Мои люди погибли, — сказал он тихо. — Вилберт знал, что мы идём. Нас ждали. Это была засада. Я единственный, кому удалось уйти. Я не бежал. Я выполнил приказ: узнать, что он замышляет.

Тишина стала тяжелее.

— И что он замышляет? — спросил Скирилат.

— Он идёт. Не через неделю. Не через день. Он уже в пути. Его армия в три раза больше нашей. Он не будет вести переговоры. Он хочет уничтожить нас до того, как мы соберём силы, — он замолчал, оглядывая их. — Я не прошу доверия. Вы можете считать предателем меня, если вам так угодно. Но если вы хотите выжить, то отведите меня к принцу. Потому что, пока вы спорите, кто из вас предатель, враг уже идёт к вашим шатрам.

На мгновение никто не двигался. Затем из-за спины альф появился Тролмеэред. Он шёл медленно, опираясь на Элиаса, но держался прямо. Его серые глаза были холодны, как утро после битвы.

— Отведите его ко мне, — сказал он. — И закройте ворота. Никого не выпускать. Никого не впускать.

Альфы переглянулись.

— Ваше Высочество... — начал Вох.

— Молчи, ты и так нарушил мой указ, не усугубляй свое положение сильнее, чем есть, — перебил Тролмеэред. — Я сам решу, кто предатель и кого наказать, — он посмотрел на Риардона. — И ты, — добавил он, — расскажешь мне всё. Каждое слово. Каждый шаг.

— Я готов, — кивнул Риардон.

Тролмеэред отвернулся, но на мгновение замер.

— И, Вох... — сказал он, не оборачиваясь. — В следующий раз, когда захочешь устроить показательную казнь у ворот, спроси сначала меня.

По лагерю прокатился тихий смешок. Даже Скирилат не сдержал усмешки. Вох фыркнул, но опустил руку с меча.

— Да, ваше Высочество.

Тролмеэред направился к палатке, в сопровождении Элиаса, а Риардон следом за ними, зажатый между огромным Вохом и лишь немного уступающем ему Скирилатом. Хелд, всё ещё улыбаясь, сжал пальцы Галадриэля.

— Ну что, милый, — прошептал он, — как тебе мой герой?

— Ты невозможен, — Галадриэль покачал головой, но в глазах мелькнула тень улыбки.

— Ты любишь меня за это.

— Я люблю тебя за то, что, несмотря на всю твою болтовню, ты всегда рядом, когда нужно.

Хелд на мгновение замолчал. Его шутливый тон сменился чем-то тёплым, почти редким.

— Ну, кто ещё напомнит этим альфам, что ум — это тоже сила? — он пожал плечами. — К тому же, если бы я не стал герцогом в пятнадцать, кто бы стал? Труп моего отца?

Галадриэль вздрогнул — это было редкое признание, почти уязвимость под маской иронии.

— Ты не обязан шутить, чтобы быть сильным, — тихо сказал он, кладя свою темную голову на плечо супруга.

— А я и не шучу, — ответил Хелд, снова улыбаясь, но уже не так остро. — Я просто не хочу, чтобы они забыли, что омега может править.

— Ты не исправим, — тихо шепнул Галадриэль, оставляя нежным поцелуй на плече Хелда. Они направились следом за принцем.

Когда они добрались до палатки, в которой жил Риардон, Тролмеэред опустился на стул, а Элиас встал за его спину. Риардон остался стоять, его осанка была прямой, но в плечах читалась усталость, как будто он нес на себе не только доспехи, но и что-то гораздо тяжелее.

Внутри палатки царила полумрак, лишь слабый свет свечи отбрасывал длинные тени на стены. Риардон чувствовал, как его сердце бьётся тяжело и ровно — этот ритм был одновременно якорем и мучением. Перед ним был Тролмеэред — человек, которому он когда-то поклялся в верности, а теперь должен был объяснять, почему предал его идеалы. Серые глаза принца встретились с его взглядом, и в них не было ни гнева, ни осуждения, лишь бездонная усталость, которую разделял и Риардон.

— Говори, — приказал Тролмеэред, не повышая голоса. — С самого начала. Кто тебя видел? Кто знал, куда я тебя отправил?

Риардон глубоко вздохнул, чувствуя, как слова тянутся из глубины души, словно тяжёлые камни, которые нужно вынести на свет.

— Только вы, — ответил Риардон. — Вы сами отправили меня к границе под видом разведки. Я должен был подтвердить слухи о сборе войск.

— Продолжай, — кивнул Тролмеэред.

— Я, следуя плану, двигался через лесные тропы. Но уже на третий день заметил следы. За нами велась слежка. Я попытался уйти, но они были опытны, как те, кто напал на наш лагерь. Нас окружили на рассвете. Мы были в меньшинстве, — продолжил Риардон, голос его звучал ровно, но в нем сквозила усталость и боль. — Вилберт знал о нашем приходе заранее. Это была ловушка. Я видел, как погибали мои люди, один за другим. Я пытался сдержать их, но силы были неравны. Когда стало ясно, что мы обречены, я решил прорваться, чтобы донести вести. Я не мог позволить, чтобы наши погибли зря.

Тролмеэред молча слушал, его взгляд не отрывался от Риардона, будто пытаясь проникнуть в его мысли и понять, где правда, а где очевидная ложь.

— Почему ты остался один? Где остальные? — спросил принц тихо, но требовательно.

— Они погибли в бою, — ответил Риардон, чуть опуская глаза. — Я был последним, кому удалось вырваться.

— Значит, он знал, — сказал Тролмеэред, прикрывая глаза. — Что тебе удалось узнать? — спросил Тролмеэред, открывая глаза, в которых теперь горел холодный огонь решимости.

Риардон вздохнул и продолжил:

— Его Величество собирает армию вместе с графом Пером Сондстрёном. В лагере короля я видел его коня, его людей. Войско короля превышает наше вдвое, особенно после нападения на лагерь. Его Величество надеется застать нас врасплох. Его войско жестоко и дисциплинировано, но больше всего меня пугает то, что он не оставляет выбора — только война или смерть.

Тролмеэред тяжело вздохнул, его лицо исказилось тенью усталости и гнева.

— Значит, время для переговоров прошло.

Тишина палатки давила на Риардона, словно густая пелена, скрывающая все ответы и оставляющая лишь вопросы. Его сердце билось громко не только от усталости, но и от мыслей. Он знал, что перед ним сидел не просто принц, а человек, который доверял ему, ставил на карту судьбу народа и свою веру. И теперь эта вера висела на тонкой нити.

Тролмеэред, не спуская взгляда, сжал руку в кулак, а затем медленно выдохнул, словно отпуская часть своей тревоги.

— Ты выполнил приказ, — сказал он тихо, но с непоколебимой решимостью. — Но разве я могу доверять предателю? Ты можешь считать меня глупым, Риардон, омегой, неспособным управлять страной. Но то покушение, когда пострадал Элиас, а должен был я, это ведь ты меня заказал у конюха?

— Да, — честно признался Риардон. Он больше не видел смысла врать, он уже давно сделал всё, что хотел. — Но я не предатель. Я никогда не был на стороне Вилберта.

— Но и на моей ты не был, — тихо вымолвил Тролмеэред. Между ними повисла гнетущая тишина. Тролмеэред приказал войти Скирилату и Воху. — Прикуйте его к кровати цепями и поставьте охрану. Риардон не должен покинуть лагерь.

Риардон не сопротивлялся, когда Скирилат и Вох подошли к нему. Цепи холодно звякнули, обвивая запястья, и в их металлическом прикосновении не было ни жалости, ни сожаления, только суровая необходимость. Он знал, что теперь ему предстоит выживать в плену, где каждое слово и каждое движение могут стать последними.

Тролмеэред поднялся со стула, его взгляд стал еще более холодным и решительным.

— Ты останешься здесь, — произнёс он тихо, — до тех пор, пока я не решу, достоин ли ты смерти.

Риардон кивнул. Внутренне он был готов к любому исходу, но отказался показывать слабость.

— Я понимаю.

Тролмеэред вышел из палатки, оставив Риардона в полумраке. Скирилат и Вох уже готовились вывести его, но перед тем, как покинуть комнату, Скирилат, оглянувшись, бросил:

— Надеюсь, твои слова не окажутся пустыми. Потому что иначе, не останется ни тебя, ни твоей правды.

Полог опустился, и тишина окутала комнату.

***

В палатке, привязанный к кровати, Риардон лежал, глядя в темноту. Мысли метались в его голове, словно дикие звери: воспоминания о погибших, слова принца, страх и надежда переплетались в бесконечной борьбе. Но где-то глубоко внутри горела та самая честность, которая и вела его сквозь мрак.

«Я не предатель, — шептал он себе. — Я делал всё это ради страны. Ради народа».

Он повторял это как мантру, глядя на тусклый свет свечи, когда в палатку вошел Галадриэль. В руках у омеги была горячая похлебка, кусок хлеба и кружка с горячим настоем. Он аккуратно поставил это на столик возле кровати, занимая место на стуле. Он внимательно посмотрел на Риардона, глаза которого были прикрыты.

— Я принес тебе ужин. Он еще теплый, Элиас совсем недавно приготовил, — спокойно сказал омега. — Не отправлено. Обещаю.

Риардон открыл глаза, даже не взглянув на еду. Всё его внимание сосредоточилось на Галадриэле. Галадриэль выдержал его взгляд прямой, спокойный, как гладь воды перед бурей. Он не отводил глаз, не улыбался, не играл, просто смотрел.

— Ты пришел не за этим, — сказал Риардон, а затем замолчал, обдумывая следующие слова. — Ты пришел, чтобы увидеть, как падает граф.

Галадриэль чуть склонил голову, но выражение его лица не изменилось. Только в глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не жалость, а почти нежная, внимательная печаль.

— Я пришёл, — сказал он спокойно, — чтобы увидеть, остался ли в этом падении человек, — Риардон на миг задержал дыхание. Он ждал удара. Яда. Холодного триумфа. Но услышал нечто другое и оттого это било сильнее. — Я знаю, какого это бывает, когда тебя считают предателем. Когда тебя продают, как вещь. Когда тебя унижают за то, кем ты рождён. Когда цена твоей жизни не больше семи золотых, — Галадриэль смотрел прямо, обжигая своим взглядом открытые раны. — Но я не верю, что ты предал его Высочество ради власти.

— Ты добр и глуп, — холодно сказал Риардон. — Ты ничего обо мне не знаешь.

Галадриэль не разозлился, не оскорбился. Только тихо выдохнул, будто слышал это уже десятки раз от других или от самого себя.

— Быть добрым — это не слабость, — ответил он спокойно. — А быть глупым — значит не замечать, когда человек спасает страну ценой собственной души.

Он встал со стула, подошёл ближе и сел на край кровати, но не слишком близко: так, чтобы не нарушить пространство Риардона, оставив ему свободу даже в этих цепях. Говорил он всё так же тихо, но в голосе звучало железо, не уступающее стальным кольцам на запястьях графа.

— Ты не предал. Нет, — покачал головой Галадриэль. — Ты выбрал. И я хочу знать почему.

Риардон отвёл взгляд, словно слова Галадриэля были слишком прямыми, слишком голыми и потому невыносимыми. Он смотрел в стену палатки, в колышущиеся тени, будто надеялся найти в них спасение от правды, которую давно уже знал.

Он молчал. Секунды тянулись. Лишь дыхание да редкий скрип натянутой ткани. А затем он медленно поднял свою руку, снимая отцовский перстень, кладя на ладонь.

— Это было последнее, что оставил мне отец, — Галадриэль опустил взгляд на перстень. Простое, немного потёртое кольцо, с виду ничем не примечательное. Но он не коснулся его. Только внимательно, почти бережно посмотрел, будто это было не украшение, а сердце, вынутое из груди. Риардон продолжал, глядя на перстень, будто говорил не Галадриэлю, а самому себе. — Он умер когда я был ещё мальчишкой. Мне тогда было девять, когда Ландер отдал приказ о его казни за то, что он отказался сжечь деревню. За что посмел сказать королю в лицо: «Это не справедливость. Это месть», — он сжал пальцы вокруг кольца и только тогда вновь посмотрел на Галадриэля. Голос стал тише, но в нём звучала твёрдость. — Я стоял там, — сказал Риардон, и голос его дрогнул, как натянутый канат. — Между солдатами. Маленький, с лицом, ещё не умеющим ненавидеть. Смотрел, как его вели... как он шёл, не опустив головы. Как не просил пощады. Только смотрел прямо на меня и улыбался, — одинокая слеза скатилась по его щеке. — Знаешь, что сказал мне тогда Ландер? «Не плачь. Ты — граф. Графы не плачут». Но я плакал, а Ландер стоял на балконе и улыбался!

Галадриэль не сразу ответил. Он просто сидел, и его молчание было не тишиной, нет, оно было принятием. Признанием той боли, что, наконец, прорвалась наружу из сердца человека, которого называли холодным, безжалостным, падшим.

— Ты был ребёнком, — тихо сказал он, когда Риардон отвернулся, будто стыдясь слезы. — А он хотел, чтобы ты стал оружием.

Риардон усмехнулся. Горько, устало.

— Он не хотел. Он знал, что я стану. Просто смотрел, как это происходит. Как боль превращается в сталь.

— То, что ты выбрал не месть, а порядок, не делает тебя оружием в его руках. Ты просто думал, что лучше плохой король, чем анархия, — в голосе Галадриэля не было осуждения. Только понимание. Риардон прикрыл глаза.

— Не думал, — глухо сказал он. — Знал. Видел, чем заканчивается анархия. Как народ, освобождённый от тирании, начинает убивать друг друга за кусок хлеба. Как те, кто зовёт себя освободителями, потом строят свои дворцы на костях. И как снова появляется другой Ландер с другим лицом, другим именем, но той же жаждой власти, — он тяжело вдохнул, подбородок дрожал, но голос был спокоен. — Вилберт называл это сменой эпохи, а я — безумием. Я не хотел, чтобы Тролмеэред стал вторым Ландером, вторым Вилбертом. Я боялся, что его победа — это начало нового безумия. Что завтра начнут рубить головы тем, кто служил Вилберту. Что завтра мы назовем врагами друг друга.

Галадриэль слушал молча. Ни удивления, ни ужаса, будто все это он уже слышал. Или сам проговаривал когда-то. Он не перебивал, не спорил, не пытался переубедить. Просто был рядом. Как тишина, в которой рождаются настоящие ответы.

— Ты не хотел мятежа, — сказал он, наконец. — Ты хотел, чтобы хоть кто-то остался жив. Хоть что-то целым, — Риардон слабо кивнул. — Ты ошибся не в страхе, а в человеке. Тролмеэред не Ландер и не Вилберт. Он не хочет крови. Он хочет, чтобы больше никто не стоял на площади и не смотрел, как казнят его отца.

— Ты был рабом и веришь в это?

— Потому что я был рабом, поэтому и верю.