Игра королей

Нитар, ведомый желанием похвастаться перед приезжим омегой, пригласил Шара понаблюдать за его тренировкой. Но откуда было знать Нитару, что и Шар неплохо обращался с оружием?

Тренировочная площадка, что находилась на заднем дворе замка, была просторной. Каменные стены защищали её от посторонних взглядов. Здесь Нитар обычно оттачивал свои боевые навыки, играя в наследника и бесстрашного воина. Он стоял посреди площадки с мечом в руках, уверенный в себе и в том, что произведёт впечатление. Ветер играл его тёмными волосами, а в глазах сверкала гордость.

Лаусиан, которого Нитар долго уговаривал встать с ним пару, скучающе зевнул и с ленивой улыбкой оглядел площадку. На деревянных скамьях сидели Эсвель и Ателфэр, присматривая за детьми. На руках у Эсвеля тихо сидел четырёхлетний Керри — первый омега, рожденный Эсвелем за тринадцать лет брака. Лаусиан тепло улыбнулся младшему брату, театрально отвешивая поклон.

— Лаусиан такой забавный мальчик, — подметил Ателфэр, обращаясь к сидящему рядом Эсвелю.

— Да, — кивнул Эсвель, соглашаясь с Ателфэром. — Лаусиан тихий ребёнок. Радость для меня после Нитара.

В этот момент на площадке меч Нитара сверкнул в лучах солнца, когда он сделал очередной выпад. Его гордость и уверенность переполняли его. Он старался доказать всем, что был достоин называться наследником своего отца.

Шар, тем временем, спокойно наблюдал, готовясь ответить. Его руки уже ощутили вес меча, и он был уверен, что их игра станет интересней. Когда Нитар вновь занёс меч, чтобы продолжить бой с Лаусианом, в игру вступил Шар. Шар шагнул вперед, уверенно заняв место Лаусиана, который отступил в сторону, наблюдая с лёгкой улыбкой. Его движения были плавными и точными, как у воина, давно привыкшего к оружию. Нитар не мог скрыть своего удивления: его глаза расширились от неожиданности, а затем заблестели азартом.

— Так вот ты какой, омега, — пробормотал Нитар с улыбкой, — не ожидал.

Шар не ответил словами. Он просто поднял меч и сделал первый выпад быстрый, уверенный. Искры разлетались от столкновения клинков, и Нитар с каждым ударом чувствовал растущее в груди возбуждение.

Шар был хорош. По-настоящему хорош. Его стойка, скорость, контроль — всё выдавало натренированность. И пусть Нитар сохранял преимущество в силе, он уже понял, победа не будет лёгкой. Ему это нравилось. Сердце билось быстрее не только от боя, но и от острого интереса к омеге, который вдруг оказался совсем не таким, каким его представлял Нитар.

Бой стал стремительным, в нём не было злобы, но было живое напряжение. Нитар ускорился, сделал неожиданный выпад сбоку. Шар не успел полностью отбить удар, и остриё меча Нитара легко коснулось его плеча.

— Победа, — выдохнул Нитар, опуская меч, и улыбнулся. В его глазах сверкало искреннее уважение. — Не думал, что омега умеет так драться.

— Ты был прекрасен! — подбежал Диль, сияя. Шар с лёгкой улыбкой поблагодарил, всё ещё дыша часто от напряжения. — Поздравляю с победой, брат, — мягко сказал Диль, обращаясь к Нитару.

И тут вся лёгкость исчезла. Слова Диля больно вонзились под кожу. «Брат» — как же это раздражающе звучало из его уст.

— Сколько раз мне тебе повторять? — резко бросил он. — Не брат ты мне!

Улыбка на лице Диля погасла. Он замер на месте, не зная, что сказать. В уголках его глаз блеснула влага, но он не заплакал. Эсвель медленно встал со скамейки, глядя на Нитара с холодным, почти усталым выражением лица.

— Нитар! — крикнул он на сына, но Шар заступился за Диля раньше.

— С чего это ты такими словами бросаешься? — голос Шара был твёрдым, неожиданно взрослым. — Твой отец назвал вас братьями. Или ты считаешь, что знаешь лучше?

Нитар резко повернулся к нему, щеки полыхали от злости. Нет, не на Шара, а на себя, на Диля, на всё, что копилось в нём годами. Он открыл рот, словно собираясь огрызнуться, но взгляд Шара, спокойный, испытующий, полный достоинства, сбил его с толку.

— Он мне не брат, — сказал Нитар глухо. — Ты не знаешь, кого защищаешь. Да, если бы не он!..

— Нитар, Диль не виноват, — мягко сказал Лаусиан, несмело кладя руку на плечо старшего брата. Нитар, зло взглянув на Лаусиана, с раздражением сбросил его руку со своего плеча и, развернувшись, ушёл в сторону замка.

— Нитар! — вновь повторил Эсвель, уходящему вслед сыну.

— Он всегда такой? — спросил Шар у Лаусиана.

— Нет. Не всегда, — пожал плечами Лаусиан. — Но часто... Когда дело касается Диля. Он... не может простить. Хотя и сам уже не помнит, чего именно.

— Значит, просто злится? — уточнил Шар, глядя в ту сторону, куда ушёл Нитар.

— Не только, — покачал головой Лаусиан. — Отец просто не любил нас. Никогда не любил. Только с Дилем отец позволяет себе проявлять отцовские чувства. А из нас всех именно Нитару не хватает этой любви.

Шар молча кивнул, не зная, что сказать. Его взгляд скользнул по площадке, где только что сверкали мечи, где царило напряжение, а теперь осталась только пыль, рассеивающаяся на ветру.

— Знаешь, — тихо сказал он после паузы, — мне жаль его. Но это не оправдание.

— Нет, — согласился Лаусиан. — Но Нитар боится быть забытым отцом. Он хочет быть достойным, хочет любви, но...

— Это моя вина, — тихо всхлипнул Диль. Омега опустил голову, его плечи слегка дрогнули.

— Нет, — возразил Шар, — здесь нет твоей вины. Омега, родивший меня, тоже погиб, и мой отец сыграл свадьбу во второй раз. Матушка скоро подарит мне брата, но я ведь не ненавижу его, потому что нас родили разные омеги.

Диль поднял голову, в его глазах мелькнула благодарность.

— Спасибо, Шар, — тихо сказал он.

— Нитару просто нужно время, — сказал Шар, обнимая всхлипывающего омегу. — Надо учиться прощать, не ради кого-то, а ради себя.

Лаусиан усмехнулся сквозь лёгкую грусть:

— Слова мудрые. Может, однажды и Нитар поймёт это.

Вдали, за стенами замка, последние лучи солнца окрашивали небо в тёплые тона. А на площадке, где только что сверкали мечи, воцарилась тишина наполненная надеждой.

***

Они не договаривались заранее, но как-то сами собой собрались в покоях Хамы и Джасмаля. Ателфэр, уложивший сына спать, вошёл последним, прикрывая за собой дверь. Ему было неспокойно на душе, ведь слишком долго не было новостей от мужа. И когда тревога стала невыносимой, он пришёл туда, где надеялся найти поддержку, к тем, кто умел молчать, слушать и понимать.

Он был удивлён, увидев Эсвеля, сидящего в кресле у камина, лицо его было задумчивым, а глаза устремлены в пляшущие огоньки.

— Ты вовремя, милый, — тепло сказал Хама, повернувшись к нему. Последние недели он будто светился, словно что-то внутри него стало источником покоя и радости.

Ателфэр опустился на низкую подушку рядом с креслом Эсвеля. В комнате царила мягкая, обволакивающая полутьма, а слабый свет свечей отражался в старинных витражах, скользил по стенам.

— Как давно вы здесь? — тихо спросил он.

— Не так давно, — ответил Эсвель, не отводя взгляда от огня. — Вы переживаете о чём-то?

— О муже, — признался Ателфэр. Его голос дрогнул. — Уже больше недели ни слова. Ни весточки, — он перевёл взгляд на Джасмаля. — Оттуда действительно ничего не приходило?

Джасмаль вздохнул и покачал головой.

— Нет, — сказал он глухо. — Я отправил письмо, как только мы добрались до Силеса. Написал, что у нас всё в порядке. Но ответа не было. Даже от Трола... он должен был написать.

Голос его дрогнул на имени сына. Хама, сидящий рядом, крепко сжал ему руку.

— Это может быть просто задержка, — осторожно заметил Ателфэр, но в его голосе не было уверенности. — Но...

— Но слишком долго, — завершил за него Джасмаль. Он опустил взгляд, будто боялся увидеть в чужих лицах своё собственное беспокойство. — Я не могу перестать думать о том, что могло случиться. Война... она никогда не отпускает нас до конца, даже когда кажется, что всё позади.

— Ты не один, — мягко сказал Хама. — И если что-то случится... мы справимся. Все вместе. Не в первый раз.

Ателфэр кивнул, но тишина, наступившая после этих слов, была глухой и тревожной. Он вдруг почувствовал, как сильно скучает по Холлдоуру, за то, как он смотрел на него, как умел одной фразой развеять страх. Скучает по Элиасу, который был ранен, оставлен один. Что с ними двумя там?

— Мне страшно, — вырвалось у него почти шёпотом. — Если с ними... — он замолчал, не в силах договорить. Эсвель, до сих пор молчавший, отвёл взгляд от огня и посмотрел на него медленно, по-отечески тепло.

— Бояться — это нормально, — тихо произнес он, — но нельзя отдаваться страху полностью. Вы должны быть сильным, верить, что они вернуться целыми и невредимыми и молиться Богам.

Ателфэр опустил голову, его пальцы нервно теребили складки на подоле рубашки.

— Я верю, — прошептал он. — Но иногда вера — это как держать воздух в ладонях. Пальцы сжимаются, а ты всё равно чувствуешь, как он ускользает.

Эсвель мягко кивнул:

— Потому и молимся. Не потому что знаем, а потому что не знаем. Потому что не можем иначе.

В камине с треском лопнуло полено, и на миг пламя вспыхнуло ярче, осветив лица собравшихся. Джасмаль устало провёл рукой по лицу, Хама положил голову ему на плечо, будто стараясь стать якорем в этой зыбкой тьме.

— Как Нитар? — спросил Ателфэр, словно желая отвлечься, а заодно и проверить, насколько далеко зашёл сегодняшний конфликт.

— Сложно, — тихо ответил Эсвель. — Он весь день как на иголках. То уходит в себя, то рвётся доказывать что-то мечом. Я оставил с ним Тэрена, устав бороться с несносным характером. Пускай теперь воюет отец, — сказал Эсвель, и в его голосе прозвучало не раздражение, а усталость. — Может, хоть он сумеет достучаться.

— А если не сумеет? — тихо спросил Джасмаль. — Чета Кель'Тат сильна в военной деле, но нисколько — в любви к детям. По Тэрену видно, что он любит детей, но видно это взрослому, а ребёнку нет.

Эсвель чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья.

— Да, Тэрен любит детей... Но он из тех, кто привык выражать чувства делом, а не словами. И сам был воспитан сурово. Как командир, он безупречен. Но как отец... он всё ещё учится.

— А у детей нет времени ждать, пока взрослые научатся, — тихо сказал Ателфэр, и в его голосе звучала печаль. — Они просто живут. И либо чувствуют себя любимыми, либо нет.

— Потому и важно, чтобы мы, омеги, были рядом, — проговорил Хама. — Чтобы хотя бы кто-то из нас знал, как говорить, как объяснять и как обнимать. Даже если это не твой ребёнок.

Джасмаль сжал руку Хамы, словно соглашаясь с каждым словом.

— Я пытался говорить с Нитаром. Но у него словно доспех на душе. Всё отторгает. Не верит. Потому что привык бороться, — мягко сказал Эсвель. — Привык, что любовь надо заслуживать. А заслуженная любовь — это не любовь, это сделка.

Ателфэр вздрогнул.

— Не говори так. Это ужасно.

— Но так он чувствует, — сказал Эсвель. — Так чувствовал себя я, — свет, словно напоминая положение этого омеги, упал на его рабский ошейник. Хама подался вперёд, его пальцы едва заметно коснулись руки Эсвеля.

— Ты больше не там, — сказал он тихо. — Этот ошейник не твоя суть, он просто часть пути, который ты прошёл.

Эсвель не отреагировал сразу. Только пламя отразилось в его глазах, в тех, что слишком много видели, чтобы просто забыть.

— Кто родился рабом, рабом и умрет, — произнес он, прикрывая глаза.

— Рабом можно быть не только нося ошейник, как и наоборот, — возразил Джасмаль. — Но, даже нося на своей шее признак чей-то власти, ты всё ещё волен выбирать свою судьбу сам.

— Вы были рабом? — спросил Ателфэр, цепляясь за слова Джасмаль.

— При королевской власти, — ответил Джасмаль. — Я был мужем Ландера — всё равно, что быть рабом, но не носить ошейник. — Эсвель глубоко вдохнул, его глаза встретились с Ателфэром. — Быть рабом значит не только носить ошейник, — продолжил Джасмаль тихо, — но и жить под постоянным давлением, страхом, что завтра может всё измениться. Тогда ты либо сломаешься, либо научишься хранить огонь внутри.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине.

— Вы научились? — спросил Эсвель.

— До сих пор учимся, — ответил за Джасмаля Хама.