Игра королей

Скрывать долго правду от Ландера было невозможно. Он всегда был рядом, знал больше всех, его глаза и уши были повсюду, от них не было возможности сбежать, скрыться. Король не спрашивал напрямую. Его власть была похожа на тонкую игру, где каждое слово и взгляд были оружием. Но в тишине его присутствия читалось ясно, он понял.

В его радости было безумнее, в его безумии — радость, а в знании — власть. От пронзительного взгляда ореховых глаз Хаму бросало в дрожь. Этот взгляд говорил без слов, что он видел всё, даже то, что Хама старался скрыть от самого себя.

Ландер не спешил давать волю своим эмоциям. Он медленно приближался, словно наслаждаясь игрой, в которой он был единственным победителем. Его голос, ровный и холодный, проникал в самые глубины души:

— Ты не можешь утаить от меня то, что давно стало очевидным.

Джасмаль обернулся, со злостью в глазах уставившись на Ландера, пряча за своей спиной Хаму. Он выступал живым щитом между омегой, носящим его сына, и воплощением безумия. Ландер остановился всего в паре шагов. Он слегка наклонил голову, словно с любопытством разглядывал картину, а не живых людей. На его губах играла не яркая, а едва заметная усмешка, от которой становилось только страшнее.

— Как трогательно, — сказал он. — Защищаешь того, кого сам сломал?

Джасмаль не ответил. Его дыхание сбилось, но он не отводил взгляда. Его тело оставалось недвижимым, как камень, как последняя преграда, стоящая между Ландером и тем, кого он поклялся защищать.

— Чего ты хочешь? — спросил Джасмаль глухо, словно знал, что любой ответ будет приговором.

— Я уже получил, что хотел, — слова Ландера звучали, как насмешка. У него был сын, наследник, которого Джасмаль родил сам. Тогда чего добивался король, делая из Джасмаля чудовище? Заставляя его... надругаться над Хамой?

— Тогда чего ты добивался, Ландер? — голос Джасмаля дрожал не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. — Тебе было мало меня?

Король стоял у окна, которое сам же до этого распахнул. Свет, падавший на его лицо, делал его ещё страшнее: не как чудовище, а как Бог, которому дозволено всё.

— Мало? — переспросил он, почти ласково. — Я добиваюсь не много и не мало. Я добиваюсь верности. И, Джасмаль, ты мне её дал. Как пёс, которого долго били, чтобы он научился протягивать лапу, — альфа медленно перевёл взгляд на Хаму, который, хоть и стоял за спиной Джасмаля, всё же ощущал этот взгляд прожигающий кожу. — А ты, Хама, — продолжил Ландер, — ты стал для меня подарком. Сломать тебя было вопросом времени, но я не ожидал, что ты подаришь мне больше, чем слёзы.

Хама сжал кулаки, его губы побелели от напряжения.

— Он не твой и никогда твоим не станет, — прохрипел он. Ландер засмеялся. Смех был тихим, но звенящим, как звон ржавого металла, заставляющий всех в комнате ужаснуться.

— О, дитя, — прошептал он. — Всё, что рождается в этих стенах, по праву моё. Кровь не делает тебя родителем. Власть — вот что делает.

— Ты не получишь его, — сказал Джасмаль. — Ни сейчас, ни потом.

— Не получу? — Ландер подошел к Джасмалю вплотную. Его фигура, нависшая черной тенью, внушала не меньше страха, чем клинок. — Вы оба забылись. Подумали, что любовь может дать защиту? Что сожаления стирают вину? — Джасмаль прижал Хаму к себе сильнее, стараясь упрятать от всевидящего ока. — Смотри, как он тебя защищает, — бросил Ландер Хаме. — А ведь совсем недавно эти руки держали тебя в поту и слезах, крича «прости». И ты ему веришь?

Хама не ответил. Он знал, что любое слово может быть обращено против них. Джасмаль тоже молчал, но в его взгляде кипел гнев.

— Ты прав, — вдруг сказал Джасмаль, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Я сломался. Я позволил тебе вылепить из меня чудовище. Но я не позволю тебе сломать моего сына.

Ландер склонил голову, будто обдумывая ответ.

— Значит, ты готов умереть за него?

— Да, — отрезал Джасмаль.

Тишина повисла на долю секунды. А затем Ландер медленно улыбнулся.

— Прекрасно. Тогда я позволю вам жить. Пока. Наслаждайтесь своими днями, своими страхами, своей ложной надеждой, — он повернулся к выходу, не глядя более ни на кого. — Но помните, — бросил он, прежде чем уйти. — У детей есть привычка вырастать. И когда придёт время, он будет мой.

***

Они и правда, жили, наслаждаясь своей надеждой, ведь это было единственным дозволением им в этом месте без воздуха.

Тролмеэред родился омегой, больше похожим на Хаму, нежели на Джасмаля. Только в сыне Хама снова обрёл дыхание. Тихие ночи у детской кроватки, едва слышные колыбельные из уст Джасмаля — всё это поддерживало угасающую с каждым днём веру в лучшее. В то, что будущее всё-таки может не напоминать прошлое. Когда Тролмеэред подрос, Хама начал уносить его по ночам в сад подальше от стен, от страха. Там, под чёрным небом он смотрел на звёзды и загадывал желание на каждую падающую. Одно и то же, раз за разом. Пусть он будет свободен. Хама повторял это про себя снова и снова, каждую ночь, глядя в небо, как мантру, как заклинание, последнюю молитву.

А потом Ландер их отослал. Без объяснений. Без прощаний. Без обещаний, что это навсегда. Просто взял и забрал всё в один день, лишив Хаму единственной опоры в жизни. Он смог исполнить свое обещание — сломал. Просить было глупо, Ландер никогда не отдаст Тролмеэреда Хаме. Король знал, что сын был слабым местом Хамы и умело этим пользовался.

Но сам Ландер упивался своей победой недолго. Вилберт — сын, похожий на своего отца, как две капли воды, решил, что настала его пора власти. Поздней ночью, принц пробрался в покои отца и занес над отцом кинжал, тот, что Ландер когда-то подарил сыну. Вот так просто умер самый большой страх в жизни трёх омег и на место ему пришел Вилберт. Так, как день сменяет ночь.

Юный Тролмеэред, которому лишь недавно исполнилось семь, напуганный смертью отца и начавшейся грозой, пробрался в покои к брату. Его маленькие пальцы дрожали, когда он коснулся двери.

Принц, теперь уже король, сидел у окна, скрестив руки на груди и глядя на мрачное небо, словно ожидая, что сама буря станет его союзником. Его глаза сверкали холодом и решимостью, в них уже не было тени детской неуверенности, лишь жажда власти и безжалостность.

— Ты пришёл, — сказал Вилберт, не поворачивая головы, голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая угроза.

Тролмеэред не мог ответить, горло пересохло. Он едва слышно прошептал:

— Что теперь будет с нами?

Вилберт усмехнулся и наконец повернулся к брату, улыбка была хищной и страшной.

— Теперь начинается новая эпоха. Моя эпоха. И никто не встанет у меня на пути, даже ты, маленький омега, — он медленно поднялся и подошёл к Тролмеэреду, наклонившись к его лицу так близко, что мальчик почувствовал запах ржавого железа. — Помни, — прошептал Вилберт, — власть — это всё. А слабость... слабость — это смерть.

Тролмеэред замер в оцепенении, но где-то глубоко внутри зажглась тихая и хрупкая, как луч света в ночи искорка сопротивления. И он знал, борьба только начинается.

— Я хочу к маме, — тихо сказал Тролмеэред, глядя в глаза старшему брату. Его голос дрожал, но в нем слышалась непоколебимая решимость. Вилберт усмехнулся, словно слушая детскую забаву, и шагнул ближе, заставляя мальчика отступить назад.

— Мама... — повторил он с издевкой. — Он далеко. И вряд ли сможет помочь тебе теперь. Ты слишком мал, чтобы понимать, что значит настоящая власть.

Тролмеэред ощутил, как холод пробежал по спине, но он не отступил. Внутри его сердца разгорелся огонь. То был не только страх, но и надежда, и смелость, которых раньше у него не было.

— Я не боюсь тебя, — прошептал он, сжимая кулаки. Вилберт замер, глаза его сузились.

— А стоит, — прошипел Вилберт в лицо ребёнку. — Одно мое слово и твою маму казнят вместе с тобой. А знаешь почему? — глаза принца, ныне короля, сузились, пронизывая Тролмеэреда взглядом. — Потому что ты бастард. Ландер никогда не был твоим отцом. Ты — порождение греховной связи двух омег: Хамы и Джасмаля.

Слова висели в воздухе, словно ледяной клинок, вонзающийся в самое сердце мальчика. Тролмеэред почувствовал, как мир вокруг сжимается, как рушатся все устои, которые казались ему твердыми и нерушимыми. Но внутри него разгорелся новый огонь. Это был не слепой страх, а тихое сопротивление, жажда доказать свою силу и право на жизнь.

— Ты чудовище, как папа, — тихо, но решительно сказал он. Вилберт замер, его глаза сузились до тонкой щели, на губах появилась едкая усмешка.

— Умница, — прошипел он, — ты учишься быстро. Слабость в этих стенах не прощают. И ты либо станешь сильным, либо умрёшь.

Тролмеэред смолчал, чувствуя, как слова Вилберта глухо отдаются эхом в его голове. Но внутри, несмотря на всю тяжесть и боль, росла новая решимость не сломаться, не стать очередной жертвой игры, в которую он был втянут с рождения. Вилберт наклонился чуть ближе, словно проверяя, насколько ребенок способен выдержать давление.

— Запомни, — прошептал он, — в этом дворце нет места слабым. И если ты хочешь выжить, то научись играть по моим правилам. Или умри.

Тролмеэред поднял голову, встретившись взглядом с братом. В его глазах больше не было страха, только холодное, ровное пламя непоколебимости.

— Спасибо, брат, — тихо сказал он. Вилберт хмыкнул и отступил в тень, оставляя мальчика наедине с бурей, что разразилась за окном и в его душе.