Игра королей

Брачная ночь до сих пор была самым ужасным воспоминанием Хамы. Он мало что мог вспомнить. Лишь ужасное чувство, будто его тело перестало принадлежать ему. Ландер насильно влил им с Джасмалем в рот, какой-то настой. Жидкость горела на языке, как алкоголь, но куда страшнее было то, что она делала внутри. Совсем скоро Хаму накрыла жара. Она сжигала его изнутри, выкручивая мышцы, растапливая волю, превращая мысли в рваные клочья.

Он знал, что это. Все омеги знали. Так начиналась течка. Они с Джасмалем смотрели друг на друга, выглядя напуганными. Хама был на грани не только из-за тела, которое горело, как в лихорадке, но и от взгляда Джасмаля. Тот тоже боялся. Не Хаму, не короля. Себя. Того, что ему придётся сделать.

В этой комнате не было главного и подчиненного, не было первого и второго супруга. Только двое, запертые в клетке чужой воли. Ландер уселся в кресло, насмешливо наблюдая за страданиями двух омег. Он не произнес ни слова, не отдал приказ, но его давление омеги ощущали каждой частью своего тела.

Ландер просто был — этого хватало. Его взгляд обтекал комнату, как яд, растекающийся по венам. Неотвратимый. Он сидел, как Бог, ожидающий жертвы. Как судья, уверенный, что приговор будет приведён в исполнение.

Хаму замутило. Не от жара. Не от настоя. От взгляда. От тишины, обёрнутой в злое удовольствие. От того, что он не знал, сколько это будет продолжаться. Он прикрыл глаза, пытаясь удержаться на грани сознания. Живот сжимало судорогой. Тело будто выворачивало наизнанку не от боли, а от предательства, когда даже собственное тело не твой союзник.

— Посмотри на него, Джасмаль, — наконец заговорил Ландер, голос его был вязким, как мед, но холодным. — Видишь, как Хама красив в течке?

Хама судорожно вдохнул. Этот голос резал сильнее, чем самый острый кинжал. Он заставлял быть вещью не человеком.

— Нет... — прохрипел он, и сам не понял — это Ландеру или себе. Джасмалю? Но Ландер услышал.

— Что ты сказал? — он встал и подошёл ближе, с каждым шагом приближая тень. Пальцы короля обхватили подбородок Хамы, резко, словно крюк. — Повтори. Я ведь должен понимать твои желания.

Хама сжал зубы, не произнеся ни звука. Глаза его были влажными, но не от слёз, от злости. От того, что его ломают, а он не может даже закричать.

— Не хочешь? — Ландер отпустил его так резко, что тот ударился затылком об подушку. — Джасмаль.

Джасмаль не двигался. Он сидел на полу, как прикованный. Только шепнул:

— Он совсем ребёнок, Ландер. Ты знал это, когда нас отравил.

— Не отравил, — возразил король с ленивой усмешкой. Он занял место в кресле. — Выживают те, кто умеет покоряться.

Хама почувствовал, как от жара начинает мутнеть рассудок. Мир наклонялся, тень в углу комнаты двигалась, дышала. Он хотел провалиться в беспамятство, но цеплялся за реальность. И тогда Джасмаль подошёл. Его лицо было мертвенно-бледным.

— Прости, — прошептал Джасмаль, склоняясь над лежащим в течке. Комната наполнилась смешавшимися запахами лада и шоколада. Дальше всё запомнилось лишь обрывками: горячие руки, блуждающие на его теле, губы, целующие его, обжигающее удовольствие, которое поглотило, но от него воротило. Мерзкий, сальный взгляд безумного короля. Джасмаль, берущий то, что ему не принадлежало.

И тогда Хама понял, что это была не брачная ночь, а казнь. Только без крови. Без мечей. Он не кричал. Не звал на помощь. Потому что помощи не было.

И всё же... внутри него что-то выжило.

Что-то выжило. Как сказал лекарь — это звалось ребёнком.

Хама не знал, что чувствовать. У него не было радости. Не было злости. Была лишь всепоглощающая пустота внутри и... ребёнок. Их с Джасмалем ребёнок.

Он не мог винить старшего мужа короля, ведь тот тоже был жертвой коронованной безумной вседозволенности. Хама ненавидел Ландера. Но Джасмаля он просто не мог. Слишком хорошо помнил, как дрожали его руки, как он шептал «прости», не смея даже смотреть в глаза. Это не была страсть, не было желания. Только страх...

Шли недели затянувшегося молчания, опущенных глаз в пол, молчаливых кивков при встрече. Хама ел мало, спал прерывисто, а отовсюду, даже от собственного отражения, хотелось отвернуться. Джасмаль не навязывался. Но и не исчезал.

Каждое утро кто-то аккуратно расправлял покрывало на его кровати, ставил еду, оставлял свежие ткани. Иногда книгу. Иногда маленький букет цветов. Он не подписывал ничего, но Хама знал, что это он. И странное тепло, смешанное с неуверенностью, просыпалось где-то внутри.

Джасмаль не навязывался, но тихо оберегал, не позволяя сыну и мужу приближаться к Хаме слишком близко. Хама замечал это: как Джасмаль становился его тенью, не приближаясь, но не отступая. Он стоял между ним и Ландером, ловил взгляды, порой бросал слова в защиту, которые, казалось, сами жгли ему губы. И всё это молча. Без признаний. Без надежды на благодарность.

Однажды Хама заметил его возле своих покоев тихо стоящего в углу. Хама, поддаваясь нелепому порыву, подошёл ближе, хватая Джасмаля за ладонь не сильно, лишь давая понять, что Джасмаль может остаться, но и не лишая права уйти.

— Я хотел... — было начал Джасмаль, но прервал себя, прикусывая губу, и брови его изогнулись, показывая, как внутри он боролся с собой: сбежать или остаться?

— Останься? — шёпотом спросил Хама. Он не отпустил руку, но и не сжал сильнее. И в этом простом касании, в этом шёпоте, Джасмаль будто услышал больше, чем сказал Хама. Это не было прощение. Не было даже принятие. Это было разрешение быть рядом, пусть ненадолго, может, на миг. Но для Джасмаля это было даром.

Он медленно сел на пол у двери, осторожно, так словно любое лишнее движение может всё разрушить. Его пальцы по-прежнему оставались в ладони Хамы, но чуть дрожали. Не от холода, а от страха. Хама сел рядом, касаясь плечами, не выпуская дрожащей руки.

— Я... — начал Джасмаль хриплым голосом, но вновь замолк. Он боялся произнести это вслух, боялся сделать реальным. Если он скажет хоть слово, воспоминания накроют лавиной, давая понять, что тот кошмар не был сном. Хама не торопил, давая Джасмалю время собраться с силами. — Слышал от лекаря, что ты...

— Ношу дитя, — кивнул Хама, когда Джасмаль вновь позволил себе смолкнуть.

Слова прозвучали просто, без надрыва, будто он уже тысячу раз произносил их про себя, но вслух впервые. Они легли между ними не грузом, а чем-то неосязаемо живым. Джасмаль вздрогнул. Его взгляд метнулся к животу Хамы, ещё совсем плоскому, но уже хранившему в себе чью-то судьбу.

— Я... — Джасмаль попытался заговорить, но в горле застрял ком. — Это точно?

— Да, — мягко перебил Хама. — Лекарь не ошибается. Уже второй месяц.

— Два месяца, — повторил глухо Джасмаль. В его голосе не было радости, не было грусти. Лишь усталость. Тяжелая, тянущаяся по жилам. Он прикрыл глаза, откинув голову на каменную стену. И сидел так молча, не шевелясь. Лишь дыхание сбивалось, будто он сдерживал крик или слёзы. А может, и то и другое.

— Вы не обязаны, — сказал Хама, смотря на Джасмаля без жалости, без ненависти, но и без прощения. Джасмаль тоже был жертвой, но и не был безвинным. И в этих словах, произнесённых почти равнодушно, не было укоров.

Джасмаль кивнул. Медленно. Как будто кивком признавал всё: вину, боль, свою беспомощность. Он не просил прощения: не имел на это права. Он просто продолжал сидеть рядом, позволяя Хаме самому решить, что делать с этим «рядом».

— Но я хочу, — произнёс Джасмаль, а после увереннее добавил, — я должен. Не ради прощения и не ради нас, а ради ребёнка. Я не могу позволить ему стать тенью Ландера, когда уже упустил одного сына.

***

Хама не помнил, как его сморил сон, но помнил жгучую боль, от которой проснулся. Она пришла резко, словно вспышка молнии во время грозы. Он сжал зубы, едва не вскрикнув, и судорожно схватился за живот. Казалось, внутри всё перекручено, словно в нём не новая жизнь зарождалась, а нечто дикое, вырывающееся наружу.

— Тише... я рядом, — услышал он, ещё не открывая глаз. Теплая и нежная рука коснулось лица, поглаживая по щеке.

— Мне больно, — прошептал Хама, хмуря брови. Ему показалось, что слова не прошли сквозь стиснутые зубы, будто они застряли где-то между дыханием и сердцем. Но Джасмаль услышал. Или почувствовал. Или просто знал.

— Я знаю, — тихо ответил старший супруг, выпуская запах шоколада. — Твоё тело меняется, и ребенку нужен запах отца, — слова прозвучали почти священно. Не как навязанная обязанность или роль, а как тихая данность, которая говорила быть рядом, быть безопасным. — Можно? — прошептал Джасмаль и в его голосе было то же, что и в ладони Хамы накануне — просьба быть рядом, не вторгаясь. Не ради желания, а ради того, чтобы Хама не был один в боли. Хама лишь кивнул. Джасмаль медленно прижал омегу в себе, накрывая запахом, как самым теплым покрывалом. Ладонь осторожно легла на плоский живот, боясь потревожить нечто хрупкое внутри. — Всё хорошо, я рядом. Ты не один.

Тело Хамы дрожало от боли, но не от страха. Тепло, исходившее от Джасмаля, казалось, размывало пульсирующую боль, заполняя пустоту, которая раньше зудела под кожей внутри. Он всё ещё не прощал. Но сейчас это было неважно.

— Если ты снова сделаешь мне больно... — прошептал он срывающимся голосом.

— Я исчезну, — ответил Джасмаль сразу, твёрдо. — Не позволю себе остаться, если хоть раз наврежу.

Это был не клятвенный союз, не признание. Это было условие существования рядом. Хама закрыл глаза. Он не верил словам. Он ждал поступков. Но... сейчас этого было достаточно.