Игра королей

Лес встретил их молчанием. Только дождь шипел в кронах деревьев, укрывая их бегство. Элиас шёл, шатаясь, еле волоча за собой тело принца, прижимая его к себе так, словно держал в руках драгоценность.

Когда на горизонте проступили очертания охотничьего домика, Элиас с трудом ускорил шаг. Постройка была старой: крыша съехала в сторону, местами протекала, но стены стояли. Для того, чтобы переждать дождь, домишко был сносен. Элиас втащил принца внутрь, захлопывая покосившуюся дверь и укладывая омегу на прохудившийся матрас.

Даже весь грязный и истекающий кровью, с болезненным выражением на лице Тролмеэред выглядел по-особенному красиво. Позволив себе немного передохнуть и полюбоваться бледным лицом, Элиас вышел во двор.

Сзади дома стоял старый колодец. Элиас опустил ведро, набирая воды. Ему нужно было промыть рану принца, прежде чем нанести хоть какую-то мазь. Благо, Элиас успел ухватить одну баночку с травяной мазью для ран ещё с утра, когда Хелд и Галадриэль заподозрили что-то неладное.

Вернувшись внутрь, Элиас сел на колени перед матрасом. Руки Тролмеэреда лежали безжизненно, а лоб принца покрылся потом — лихорадка. Элиас оторвал от своего платья ещё кусок ткани, смочив в прохладной колодезной воде, и приложил к ране на плече. Тролмеэред едва заметно застонал, но глаз не открыл. Его брови слегка дрогнули, лицо исказилось. Элиас прикусил губу, продолжая обрабатывать рану, тонким слоем нанеся мазь.

— Вы не должны умирать, — прошептал он, глядя в красивое лицо. — Это неправильно. Вы ведь так много обещали и ещё так мало сделали. Вы обязаны сдержать каждое своё слово, слышите?

Он провёл пальцами по влажным светлым волосам, убирая их с алого пятна у виска. Рука дрогнула. Было что-то пугающе хрупкое в том, как этот высокомерный спаситель лежал теперь на старом матрасе, без меча, без власти. Совсем как обычный человек.

Ночью Элиас не сомкнул глаз. Он подбрасывал в огонь сухие ветки, которых удалось наскрести в лесу, поил Тролмеэреда, обтирая его от пота. Лишь под утро позволил себе задремать, уставший, прямо у матраса, положив голову рядом. Когда он проснулся, серые глаза смотрели на него с любопытством и чем-то ещё, более глубоким, что Элиас ещё не мог понять.

— Ты спал, — хрипло сказал Тролмеэред. Элиас резко поднялся, словно его застигли врасплох. Он не сразу после сна понял, что принц пришел в себя. На ещё бледных губах блуждала легкая тень улыбки.

— Только немного, — смущенно пробормотал Элиас.

— Немного? А мне показалось вечность, — принц с трудом говорил. Голос его казался слабым, словно Тролмеэред пытался говорить сквозь толщу воды. Элиас бросился к ведру, зачерпнув воды в деревянную чашу и поднося к губам принца.

— Медленно, — предостерег он, — вы ещё слабы.

— Странный омега, — протянул Тролмеэред, прикрывая глаза. — Мне казалось, я отдал тебе долг за спасенную жизнь, но ты вновь меня спас. Так нравится принц в должниках?

— Я не думал о долгах, — прошептал Элиас, отставляя чашу. — Просто я не мог позволить вам умереть. Не там и не тогда.

— Ты ведь мог просто уйти. Бросить меня, — усмехнулся Тролмеэред. — Никто бы не узнал, не осудил.

— Я бы себя осудил, — возразил Элиас. Повисло молчание. Лес за окном всё ещё хранил тишину, нарушаемую лишь отдалённым постукиванием воды по листве. Внутри домика пахло сыростью, костром и мазью, но в этом хрупком уединении было нечто почти уютное. Взгляды двух омег встретились, пытаясь отыскать в глубинах ответы на все волнующие вопросы.

— Зачем? — наконец спросил Тролмеэред, так и не найдя ответа в зеленых глазах.

— Я и сам не понимаю, — честно признался Элиас. Он сжал в руках подол своего рваного платья, переведя взгляд на сжатые руки. — Сколько себя помню, я всегда был слугой. Нянем для его Высочества принца Ограостэда Ателфэра Форсберга. И я не желал ничего большего: мне нужны были награды, пышные наряды, короны, своя семья и дети. Мне было достаточно, когда юный принц прибегал ко мне в покои ночью во время грозы, прижимался к боку и просил рассказать сказку. А потом Холлдоур вошел в Еплавиль со знаменами Норсгарта, — сказал он тихо, словно боялся потревожить не только Тролмеэреда, но и память, — и всё изменилось. Моего юного мальчика призвали в Вэлес, отдавая мужчине старше него, поставившего на колени короля Ограостэда. Что мне следовало думать? Что чувствовать? — голос Элиаса дрожал, но он не прятался за жалостью к себе. Это была не исповедь, а скорее, признание самому себе впервые вслух. — Когда его призвали в Вэлес, я, конечно, последовал за ним. Разве мог я бросить своего господина? А что в Вэлесе? Куча грубых и неотесанных людей, которые так и норовили оскорбить Ателфэра. А король? — с вызовом спросил Элиас, поднимая, наконец, свой взгляд на Тролмеэреда. — Этот неотесанный коронованный болван и дня не мог прожить, чтобы не задеть честь моего принца. Высокомерный самовлюбленный урод! — яростно выплюнул Элиас. — Что мне следовало думать о вас, когда я видел вашего брата, слышал слухи о вас? Разумеется, вы мне сразу же не понравились.

— Тогда, почему ты спас меня дважды, если настолько ненавидел? — спросил молчавший до этого Тролмеэред. Элиас, замолчал, прикусывая нижнюю губу, всматриваясь в красивое лицо перед ним. Элиас мог пытаться обманывать кого-то угодно, но от кривой и неприглядной правды сам убежать не мог. Ответ, что всё это время лежал так близко на поверхности, но от которого Элиас бежал, заставил отвести взгляд.

В этом было тяжело признаться даже самому себе, но омега перед ним... ему нравился. Он был тем, кого там сильно презирал — влюбленным, уязвимым... старше Тролмеэреда. И хуже всего, принц нравился ему по-настоящему. Когда это случилось? После разговора в палатке? Задолго до? Элиас и сам не знал ответа. Он не хотел знать.

— Просто, я увидел в вас Ателфэра, — покривил душой Элиас, после долгого молчания.

Тролмеэред не нашелся с ответом сразу. Лишь на мгновение прищурился, пытаясь уловить ложь, но промолчал. Его веки вновь опустились, дыхание стало ровнее. Элиас подумал, что он уснул, но потом услышал негромкое:

— Спасибо, что не позволил мне умереть.

Элиас не знал, что ответить. Он просто сидел, прислушиваясь к шуму дождя за стенами, к треску костра и размеренному дыханию принца. Тяжесть в груди никуда не уходила, но он позволил себе закрыть глаза, всего на миг, вспоминая, как юный Ателфэр прижимался к нему в темноте. Все внутри него рушилось, но эти мгновения были по-настоящему живыми.

***

Принц спал эту ночь спокойно, лихорадка отступила. Элиас проснулся первым. Он осторожно встал, стараясь не разбудить принца, и накинул на плечи плащ. Лес встретил его сыростью после дождя, стоял сильный запах сырой земли.

Он натаскал дров, набрал воды, вымыл испачканную в крови ткань. Потом вернулся в домик, снова сменил повязку и попытался приготовить что-то из того, что нашел в лесу: грибов, нескольких пряных трав. К полудню принц открыл глаза.

— Ты выглядишь хуже меня, Элиас, — хриплым после сна голосом сказал Тролмеэред. Элиас вздрогнул, но не обернулся.

— Я хотя бы не на грани смерти, — спокойно ответил он.

— Я рад, что это не ты, — усмехнулся Тролмеэред. Элиас подошёл, подал чашу с ещё тёплым отваром. Тролмеэред с трудом сел, опираясь на руку, и сделал глоток. Горячее было почти безвкусным, но согрело изнутри.

— К чему вам эта война, если вы не готовы рисковать жизнью обычных слуг? — спросил Элиас, опускаясь рядом. Его голос был тихим, но в нём не было упрёка, только усталость и немного любопытства. Возможно, им он заразился от юного Шара.

Тролмеэред посмотрел на него поверх чаши. Долго. Так, словно, сам Элиас уже давно знал ответ, возможно и сам был ответом.

— А ты как думаешь, ради чего я начал эту войну? — спросил Тролмеэред. Он поставил чашу на пол, слегка дрожащими пальцами.

— Раньше я думал, что ради власти, — честно признался Элиас, не отводя взгляда от принца. — Вы казались таким же высокомерным и мнительным, как ваш брат, жаждущим власти, упивающимся вседозволенностью при короне на голове.

— Я понимаю, отчего ты так думал, — усмехнулся Тролмеэред, но усмешка его была горькой. — Мой брат он... он не простой человек. Он груб, высокомерен, самовлюблен и жесток, но таким его сделала жизнь. Отец был не намного лучше брата, — тихо сказал Тролмеэред и замолк. Элиас увидел в серых глазах, что то, что силиться произнести Тролмеэред, может изменить всё. — Но я не сын Ландера Османа. Никогда им не был, — сказал Тролмеэред почти шёпотом. Словно это имя по-прежнему имело над ним власть. Элиас не сразу понял, что услышал. Он моргнул, на секунду перестав дышать.

— Что? — произнёс он с трудом.

— Я не сын короля, — повторил Тролмеэред, не глядя на Элиаса. — Я не брат Вилберта. У меня нет ни единого права на трон, не потому что я омега, а потому что бастард.

Элиас неверующе смотрел на него. Его пальцы сжались в складках одежды.

— Значит... всё это правда? — спросил он еле слышно.

— Да, — кивнул Тролмеэред и вдохнул так, словно то, что он скажет дальше, будет ещё хуже. Его глаза были сухими, но в них поселилась такая тьма, что Элиасу стало не по себе. — У Ландера было двое супругов: старший — Джасмаль, мать Вилберта и младший — Хама. Мой родитель, — Тролмеэред сглотнул вязкую слюну. — Ландер с первых дней брака ни разу не притронулся к Хаме. Вместо этого, — Тролмеэред зажмурил глаза, словно ему было больно говорить дальше, — он заставил Джасмаля овладеть Хамой на его глазах. — Тролмеэред с трудом вдохнул, словно этот воспоминания душили его изнутри. Элиас, услышав последние слова принца, в ужасе раскрыл рот. — Я рожден от связи двух омегМаленькое пояснение: в моем мире омегаверса омеги могут завести ребёнка друг с другом, но это всегда будет только омега..

Элиас почувствовал, как кровь будто застыла в жилах. Слова Тролмеэреда ударили по нему, словно холодный нож, и в одно мгновение весь мир вокруг померк. Его пальцы сжались, ногти впились в ткань платья, но Элиас не мог отвести взгляда от бледного лица принца, на котором отражалась тяжесть невысказанной боли. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

Насколько прогнившим был Ландер, который заставил двух омег возлечь друг с другом ради собственного удовольствия? Элиас почувствовал, как под ним будто проваливается земля. Мир вокруг утратил чёткость. Остался только принц, сидящий перед ним, с лицом, застывшим в печальной исповедальной маске. Воздух в грудной клетке стал тяжёлым, словно набит свинцом. Он попытался вдохнуть, но тщетно. Лёгкие отказывались повиноваться.

— Ты спросил для чего мне эта война, — продолжил Тролмеэред, возвращаясь к началу. — Мне не нужна власть или корона, звание спасителя, похвальба. Я хочу освободить этот мир от таких альф. Я хочу освободить себя, — всхлипывая, произнес Тролмеэред. По его лицу текли горькие слёзы. И вот, перед Элиасом сидел не омега, готовый вести за собой людей в бой, поднимающий мятеж, а ребёнок, взваливший на себя грехи отца и брата.

И его это сломало.

Потрясение охватило его волнами. Первая — гнев. На Ландера, на всю эту гниль под проклятой короной, на Вэлес, на войну, на себя, за то, что осуждал... за то, что посмел осуждать не того. Вторая — стыд. Как же он мог? Как он смел так легко ставить Тролмеэреда в один ряд с братом? Судить по слухам, по надменной улыбке, по словам? Как он мог не увидеть сразу сломленного одинокого ребенка? А третья — страх. Пронзительный страх перед тем, что он теперь знает. Страх, что весь этот мир не просто порочен, а уже давно сгнил до основания.

Элиас вдруг понял, что дрожит. Руки тряслись, голос, когда он всё же заговорил, был сорванный, едва различимый:

— Я... не знал, — он прижал плачущего принца к своей груди, давая Тролмеэреду возможность выплакаться.