Relapse // Видель

Так что, пока не поздно, беги, и себя береги
Я так тебя люблю
Элли на маковом поле - Нерасказанное

— А это Виктория, моя дочь.

Взгляды Адель и Вики пересеклись, разрезая душный воздух комнаты подобно вспышке молнии.

Вика сидела неподвижно, изящная и отстранённая. Её лицо выглядело почти болезненно бледным в полумраке, а черты застыли фарфоровой маской. Так было всегда. Вика научилась прятать любые эмоции настолько глубоко, что казалась высеченной из льда статуей, к которой невозможно подступиться.

Но Адель знала её слишком хорошо.

Сквозь годы разлуки, через толщу обид и молчания, Адель уловила ту самую едва заметную деталь: у Вики рвано дернулся желвак на плотно сжатой челюсти. Это незаметное движение мгновенно выдало её с головой. За безупречной фасадной холодностью скрывался загнавший дыхание шок.

Вика тоже не была готова. Для неё эта встреча стала точно таким же выбивающим почву из-под ног ударом. И в этой натянутой до предела тишине обе они знали — прошлые призраки вернулись, и сбежать от них уже не получится.

**
Три года назад.

— Виктория! Ко мне. Живо.

Голос Андрея Николаева раскатистым эхом проносится по анфиладе комнат, заставляя дорогую хрустальную люстру в холле едва заметно звякнуть. Тон ледяной, неестественно ровный, и от этой сухой строгости по спине пробегает холодок. Вика знает этот тон. Это та самая стадия, когда спокойствие её отца — лишь тонкая корка льда над бурлящим вулканом ярости. Ещё одна секунда, и этот лед провалится, а спокойный тон сорвётся в оглушительный крик.

Она находит его в кабинете. Отец стоит у окна, спиной к двери, сцепив руки за спиной в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Очертания его монументальной фигуры в дорогом костюме чётко вырисовываются на фоне сгущающихся сумерек.

— Садись, — не оборачиваясь, бросает он, и это слово падает в тишине комнаты тяжёлым камнем.

Вика молча проходит к массивному кожаному креслу напротив рабочего стола и опускается в него. Спина идеально прямая, подбородок чуть приподнят, лицо — привычная маска абсолютного спокойствия и покорности. Она научилась этому совершенству годами тренировок перед зеркалом.

Никто в этой комнате, да и во всём мире, не должен догадаться, что внутри у неё всё сжимается от первобытного, липкого страха. Она до дрожи в коленях боится этого человека, стоящего у окна. Она боится его разочарования, боится его холодного презрения, боится этого надвигающегося крика, который заставляет её чувствовать себя маленькой и никчёмной. Но сейчас, сидя в кресле и глядя на его спину, она лишь крепче сжимает подлокотники, не позволяя себе даже единой дрожи в пальцах.

Отец медленно поворачивается от окна и делает шаг к столу, удерживая на Вике тяжелый, удушающий взгляд.

— Помнишь, в каких условиях ты родилась, Виктория? — его голос понижается до глухого полушепота. — Помнишь, как мы считали последние копейки на хлеб и детскую смесь? Как твоя мать плакала по ночам, а я не спал сутками, судорожно соображая, чем кормить семью?

Оно началось. Вика не меняет позы и даже не моргает, но внутри у неё всё привычно сжимается в тугой узел.

— Я тогда дал себе клятву, — продолжал отец, медленно чеканя каждое слово. — Я поклялся, что моя дочь никогда не будет ходить с протянутой рукой. Я выстроил эту империю с нуля, из грязи и крови, пробивал стены локтями — и всё это ради того, чтобы у тебя было абсолютно всё. Чтобы ты ни минуты своей жизни не нищенствовала.

Вика молча слушает этот монолог, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая тошнота. Она знает эту пластинку наизусть, помнит каждую паузу и каждый драматический вздох. Через эти классические манипуляции и прививание чувства бесконечной вины она проходила уже десятки раз. Это его коронный разогрев. Наглядное напоминание о том, кому она обязана каждым сделанным вдохом и каждым съеденным куском.

И этот сценарий всегда означает только одно: прямо сейчас её будут безжалостно отчитывать и смешивать с грязью.

Вика еще сильнее сжимает челюсти, ощущая, как рвано дергаются желваки. Лихорадочные мысли в голове сменяют одна другую, но она в упор не понимает, в чём провинилась на этот раз. Что она сделала не так? Где оступилась? В чём её ошибка?

Она ждёт главного удара, продолжая сохранять непроницаемое выражение лица.

Отец опирается обеими руками об стол, нависая над Викой, и его спокойный тон окончательно даёт трещину — в голосе прорезаются ядовитые, шипящие ноты:

— Я думал, что рощу наследницу. Думал, моя дочь вырастет настоящей принцессой, от одного взгляда которой мужчины будут сходить с ума и падать к её ногам! А ты? На кого ты похожа? На какого-то подстрелыша! И ладно внешность, но крутить романы с девушками?!

Последние слова бьют по Вике сильнее, чем если бы он отвесил ей пощёчину. Внутри всё мгновенно леденеет. Воздух с шумом вырывается из лёгких. Откуда? Откуда он узнал?! Вика тщательно прятала эту часть своей жизни, стирала каждую улику, контролировала каждый шаг. Страх, смешанный с паникой, накрывает её волной. Она открывает рот, губы едва заметно дрожат, она хочет спросить, выгородить себя, хоть как-то защититься:

— Отец, я...

— Замолчи! — оглушительно рявкает он, бья ладонью по столу так, что тяжелая паркеровская ручка подпрыгивает на полированном дереве. — Не смей перебивать! Ты не скажешь ни слова!

Вика тут же захлопывает рот, сжимая зубы до хруста. Желваки на её бледном лице ходуном ходят от адского напряжения, но она заставляет себя замереть и слушать дальше.

— Я всегда мечтал, как поведу свою единственную дочь под венец, — продолжение звучит глухо, но в нём слышна стальная, беспощадная решимость. — Как буду нянчить внуков, продолжу свой род и передам им всё, что создал. И так будет. Ты меня услышала, Виктория? Я сделаю всё — абсолютно всё, — чтобы ты не позорила моё имя и мою фамилию перед партнерами и обществом. Ты переступишь через себя, выкинешь эту дурь из головы и выйдешь замуж, как все нормальные люди.

Вика медленно, отчеканивая каждое движение, поднимается с кресла. Её бледное лицо кажется высеченным из камня, но в янтарных глазах больше нет ни капли прежнего детского страха. На смену панике пришла звенящая, отчаянная решимость человека, которому больше нечего терять.

Отец уже набирает воздух в грудь, готовый вновь сбить её рявканьем, но Вика начинает говорить первой. Ей удаётся удержать голос — он звучит негромко, но настолько сухо и твёрдо, что отец на удивление замирает и действительно начинает слушать.

— Я никогда не пойду под венец с мужчиной, — ровно произносит она, глядя ему прямо в глаза. — И это не «дурь», которая пройдёт. Я люблю её. Слышишь? Люблю эту девушку. Мы не просто близкие подруги, отец. Мы встречаемся. И я не собираюсь перед тобой притворяться или отказываться от того, что чувствую.

В кабинете повисает тяжёлая, гробовая тишина. Слова Вики будто застывают в воздухе плотным, невидимым туманом.

Отец смотрит на неё долгим, непроницаемым взглядом, а затем медленно, будто теряя к ней всякий интерес, разворачивается спиной и снова подходит к окну. Он на мгновение затихает, разглядывая вечерний город за стеклом, и произносит слова таким спокойным, будничным тоном, от которого у Вики по коже пробегает настоящий мороз:

— Значит так, Виктория. Ты бросишь её. Прямо сейчас. И мы уезжаем далеко отсюда.

**

Адель первой ломает звенящую, натянутую до предела паузу. Словно по щелчку пальцев, она мгновенно натягивает на себя привычную маску равнодушия, делая вид, будто ничего не произошло и между ними с Викой только что не пронеслась разрушительная буря из прошлого. Она лишь непринуждённо повела плечом и едва заметно отвернулась.

А вот Катя перевести дыхание не может. Она сидит напротив и смотрит на Вику во все глаза — с таким диким, застывшим ужасом, будто перед ней только что материализовался мертвец, вынырнувший из самых тёмных воспоминаний.

Разговор за столом возобновляется. Взрослые, не замечая натянутого до предела напряжения между девушками, переключают внимание на Адель. На неё со всех сторон сыплются вопросы о бизнесе, о текущих делах ее отца, о показателях и планах на будущее.

Адель сцепляет пальцы под столом и старается отвечать ровным, отстранённым тоном. Однако удерживать идеальный фасад становится всё сложнее. Выпитый за вечер алкоголь даёт о себе знать: мысли слегка путаются, реакция опаздывает, и временами она запинается на простых экономических терминах, сбиваясь с ритма и рвано сглатывая.

— Мы... мы планируем расширение на следующий квартал, — сухо, с едва заметной запнувшейся паузой выговаривает Адель, стараясь смотреть строго на бокал перед собой и избегать янтарного взгляда Вики. — Все ключевые показатели в норме. Контракты уже... уже на подписании.

Вика сидит напротив абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, и молча наблюдает за тем, как Адель пытается справиться с заплетающимся от алкоголя языком.

Напряжение за столом становится почти физически ощутимым, сжимая грудную клетку и перекрывая доступ к воздуху. Ледяной взгляд Вики напротив, липкий ужас Кати и этот нескончаемый, фальшивый разговор о показателях бизнеса — всё сливается в один давящий шум.

Адель чувствует, как алкогольный хмель окончательно ударяет в голову, смывая остатки самоконтроля.

Решительным, резким движением она тянется через стол и хватается за тяжёлую бутылку красного вина.

— Адель, перестань, — тут же шипит отец, подаваясь к ней и едва слышно, сквозь зубы, пытаюсь её отговорить. Его пальцы нервно сжимают край салфетки, а в глазах читается предупреждающая ярость. — Что ты творишь? На нас люди смотрят. Поставь на место.

Адель даже не поворачивает к нему головы. Она полностью игнорирует его шепотные угрозы и с глухим стуком ставит перед собой пустой стеклянный стакан. Рука чуть подрагивает, но она уверенно наклоняет бутылку. Тёмно-бордовая жидкость с шумным журчанием наполняет бокал до самого верха, едва не переливаясь через край.

Все за столом на мгновение замолкают. Вика не шевелится, лишь её глаза въедаются в Адель с нечитаемым выражением.

Адель поднимает полный стакан, на секунду встречаясь взглядом с Викой, и не раздумывая опрокидывает его в себя. Вино обжигает горло, давится в пищеводе, но она выпивает всё до последней капли, залпом, и с громким, звонким стуком опускает пустой бокал обратно на скатерть.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, Адель слегка туманным взглядом окидывает присутствующих.

— Ну? Я готова к новой порции ваших душных вопросов. На чём мы там остановились?

Отец Адель мгновенно заливается краской, его лицо искажает ярость, перемешанная с глубоким стыдом перед партнерами. Он виновато, с фальшивой улыбкой расплывается в извинениях, нервно поправляя манжеты и разводя руками:

— Прошу прощения... Извините её, пожалуйста, разбаловал совершенно. Перенервничала, устала с дороги, молодые — сами понимаете...

Адель не даёт ему договорить. Алкоголь и закипевшая внутри злость окончательно срывают все предохранители. Она резко поднимается со своего места, едва не опрокидывая тяжелый стул, который с противным скрипом отезжает по паркету.

— Да пошёл ты, папа, — громко, без капли стеснения чеканит Адель, пренебрежительно окидывая ядовитым взглядом весь стол — и сжавшегося отца, и шокированных гостей, и застывшую Вику. — И вы все тоже идите к чёрту с вашим бизнесом.

Не слушая ошеломлённые возгласы и закипающий крик отца за спиной, Адель разворачивается и быстрыми, немного неверными шагами направляется к выходу. Она преодолевает зал, вылетает на свежий воздух и с размаху, изо всей силы бьёт тяжелой дверью.

Оглушительный хлопок эхом разносится по улице, подчёркивая жирную точку, которую она только что поставила в этом вечере. Адель останавливается на холодном ветру, жадно хватая ртом воздух и пытаясь унять дрожь в руках.

Прохладный воздух приятно обжигает вспыхнувшие щёки, смывая липкую духоту зала. Адель щурится от резкого порыва ветра и замечает чуть вдалеке, на небольшом островке сквера, деревянные качели — широкие, подвешенные на толстых цепях и похожие на уютную садовую скамейку.

Она направляется прямо туда, чуть пошатываясь. На ходу достаёт из кармана мятую пачку, цепляет губами сигарету и щелкает зажигалкой. Огонек вспыхивает, на секунду освещая её лицо, и Адель делает жадный, глубокий глоток дыма. Едкий дым заполняет лёгкие, и уже через секунду, с первым медленным выдохом, внутри становится хоть немного легче. Кажется, будто вместе с этим серым облаком из неё выходит часть накопившейся ярости и алкогольного тумана.

Адель доходит до скамейки и тяжелым мешком опускается на деревянное сиденье. Цепи тихо и жалобно звенят.

В её ушах всё это время глухо бубнили наушники — она даже не вынимала их, когда устраивала скандал за столом. Теперь, сжав сигарету в пальцах, Адель слегка добавляет громкость и тихо, едва слышно напевает знакомую строчку прямо в такт стучащей в висках музыке. Качели медленно, едва ощутимо раскачиваются из стороны в сторону. Ритм трека, сигаретный дым и плавная динамика движений наконец-то начинают действовать: плечи постепенно опускаются, дыхание выравнивается, и её накрывает долгожданное расслабление.

Ритмичный бит в наушниках привычно заглушал окружающий мир, погружая Адель в спасительное оцепенение. Но вдруг сквозь плотную стену звука пробился чужеродный, тонкий и отчаянно жалобный звук.

Адель вздрогнула, резко выдергивая один наушник. В тишине ночного сквера звук повторился — тихий, дрожащий писк. Она повернула голову на звук. Неподалёку, у подножия старого тополя, сидел крошечный, грязный рыжий комок. На фоне тёмной коры горели два огромных, полных страха и надежды глаза. Котёнок смотрел прямо на неё, сжавшись в комочек от холода и одиночества.

Напряжение, ещё минуту назад сковывавшее Адель, мгновенно испарилось, уступив место неожиданной, щемящей нежности. Забыв о сигарете, она поднялась с качелей и медленно, стараясь не спугнуть малыша, подошла ближе. Кроссовки тихо стукнули по асфальту. Сев на корточки, Адель протянула к нему руку. Котёнок не шелохнулся, лишь снова издал свой жалобный писк, отчаянно вглядываясь в её лицо.

— Привет, маленький, — тихо, совсем не тем голосом, которым только что кричала на отца, произнесла Адель. — Ты откуда здесь такой? Где твоя мама, малыш? Почему ты совсем один в такую погоду?

Котёнок в ответ лишь снова мяукнул, прерывисто и тонко, словно пытаясь объяснить ей всю свою нехитрую, но такую страшную беду. Адель осторожно просунула ладони под его тельце. Он оказался совсем невесомым, грязным и пугающе холодным. Она бережно подняла его, прижимая к себе. Его крошечное сердце билось так часто и сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Адель быстро расстегнула пиджак, засовывая котёнка поближе к телу, в тепло. Сжав его в своих ладонях, она вернулась на качели. Села, подтянув ноги, и начала аккуратно дышать на рыжую шёрстку, согревая его своим дыханием и теплом рук.

— Ну всё, всё, не плачь, — зашептала она, баюкая его. Котёнок, почувствовав долгожданное тепло и защиту, затих, прижимаясь к ней всё сильнее. — Теперь всё будет хорошо. Я тебя согрею. Мы с тобой вдвоём, два одиночества. Не бойся, рыжий. Слышишь, как сердце стучит? Это значит, мы живы. И мы справимся. Ты только не мерзни, ладно? Мы что-нибудь придумаем.

Вдруг с противоположной стороны деревянная скамейка прогнулась, и цепь жалобно звякнула — на другой край качелей тихо опустилось чьё-то тело.

Адель даже не повернула головы. Ей и не нужно было смотреть. Она мгновенно уловила этот знакомый, еле ощутимый шлейф духов и ощутила то самое присутствие, от которого по коже бежали мурашки. Адель знала: это она. За три года ничего не изменилось — она привыкла к тому, что Вика умеет передвигаться абсолютно бесшумно, словно призрак, и так и не отвыкла от этой её особенности спустя столько лет.

Несколько секунд над сквером висела звенящая, холодная тишина, нарушаемая только тихим, прерывистым мурлыканьем отогревающегося малыша.

— Я могу попросить слуг... Они найдут ему хорошие, добрые руки, — тихо, почти сдавленно произнесла Вика. Её голос прозвучал прохладно и ровно, но в нём угадывалось едва заметное напряжение.

Адель продолжала бережно поглаживать рыжий лобик пальцем. Она так и не повернулась к Вике, делая вид, что той вовсе не существует, и продолжала говорить исключительно с котёнком — нежно, тихим и бархатным шёпотом:

— Слышишь, рыжий?.. Твои добрые руки тебя уже нашли. Никуда я тебя теперь не отдам.

Адель наконец повернула голову. На её губах застыла ядовитая, горькая усмешка, а в разноцветных глазах, блестевших от выпитого вина и нахлынувших чувств, плескалась настоящая буря.

— Зачем ты пришла? — прямо, без предисловий спросила она, крепче прижимая согревшегося котёнка к груди.

Вика не ответила сразу. Её бледное лицо оставалось всё таким же непроницаемым, но янтарные глаза въедались в Адель с невыносимой, почти физически ощутимой тоской.

— Соскучилась, — тихо, но отчетливо произнесла Вика, и в этом единственном слове прорезалась вся отчаянная правда, которую она так долго в себе давила.

Адель не удержалась — из её груди вырвался сухой, надломленный смешок.

— «Соскучилась»? — переспросила она с резким вызовом, вскидывая подбородок. — Серьёзно, Вика? Соскучилась?!

Алкоголь, обида и годы глухой, невыплаканной боли словно прорвали плотину, и Адель больше не могла и не хотела останавливаться:

— Прошло три года. Три грёбаных года! Ты просто взяла и бросила меня. Все, что между нами было — вся эта игра, всё, во что я верила, — оказалось всратым спором! А теперь ты приходишь сюда, садишься рядом и так легко бросаешься этим словом? Будто мы не виделись от силы неделю, будто ты не растоптала меня и ничего вообще не произошло?!

Вика даже не шелохнулась под этим шквалом ярости, лишь желваки на её челюсти снова едва заметно дернулись, выдавая дикое внутреннее напряжение.

— Адель... Ты многого не знаешь, — глухо сказала она, проглатывая тяжелый ком в горле.

— А мне многого и не говорили, чтобы я знала! — отрезала Адель, и её голос на мгновение сорвался. — Ты сама так решила.

Не желая больше слушать ни единого оправдания и боясь, что ещё одна минута рядом с Викой окончательно её сломает, Адель резко поднялась со скамейки. Она аккуратно поправила пиджак, пряча рыжего малыша за пазухой от холодного ветра, развернулась и пошла прочь по тёмной аллее сквера.

Она уходила, не оборачиваясь, оставляя Викторию сидеть в полном одиночестве на раскачивающихся качелях.

Вика не стала оставаться на месте. Как только Адель сделала несколько шагов по темной аллее, сзади раздались быстрые, частые шаги. Виктория в несколько мгновений догнала её, протягивая руку и хватая за локоть.

— Адель, подожди! Я всё тебе объясню, слышишь? Ты должна выслушать...

— Не трогай меня! — Адель с силой отдёрнула руку, резко разворачиваясь к ней всем телом. Котёнок за пазухой испуганно притих. — Мне сейчас не нужны твои объяснения!

Она пыталась удерживать привычный защитный барьер из ярости и яда, но фасад дал трещину. Алкоголь, давящая ночная тишина и физическая близость человека, из-за которого её жизнь когда-то разлетелась на куски, окончательно добили самоконтроль.

— Ты... ты не ответила ни на один мой звонок, — произнесла Адель, и её голос вдруг изменился, предательски задрожав на последнем слове.

Первая крупная слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку на вспыхнувшей от холода коже. Адель попыталась смахнуть её тыльной стороной ладони, но слёзы уже повалили неудержимым ручьём, застилая глаза и перекрывая дыхание. Вся та боль, которую она аккуратно прятала за дерзостью и громким смехом последние три года, прорвалась наружу одним махом.

Вика замерла на секунду, глядя на этот надлом, а затем сделала шаг вперёд. Без лишних слов, опустив привычную холодность, она притянула Адель к себе, сжимая её в крепких, защищающих объятиях.

На удивление, Адель не стала вырываться. Она не ударила её, не оттолкнула, а лишь бессильно уткнулась лбом в плечо Вики, чувствуя всё тот же родной, до боли знакомый запах. Руки Адель, всё ещё бережно поддерживающие рыжего котёнка под пиджаком, слабо прижались к талии Вики.

— Зачем ты бросила меня? — глотая слёзы, судорожно зашептала Адель прямо в её куртку. Голос звучал совсем по-детски, отчаянно и ранимо. — Зачем ты так со мной...

Вика крепче замкнула руки на её спине, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы Адель. В её янтарных глазах плескалась такая же глухая, разрушительная боль.

— Я всё тебе расскажу, — тихо, но с абсолютной, звенящей искренностью зашептала Вика ей на ухо, прижимая к себе всё сильнее. — Обещаю. Я обязательно всё тебе расскажу.

Когда Адель, пряча за пазухой рыжего котенка, проскользнула через боковой вход огромного особняка и тихо поднялась в гостевое крыло, силы окончательно покинули её.

Катя ждала её в комнате. Она нервно мерила шагами просторную спальню, прекрасно зная, какой скандал только что разразился внизу. Но стоило ей увидеть Адель — бледную, сломанную, с дрожащими руками, бережно прижимающими к груди грязный рыжий комочек, — все заготовленные расспросы разом исчезли. Катя не произнесла ни слова. Не спросила ни про выходку за столом, ни про встречу в саду, ни про котенка. Она просто шагнула навстречу и крепко, спасительно обняла подругу.

Адель судорожно выдохнула и осела прямо на мягкий ковер у кровати, утягивая Катю за собой. К ним тут же подошли её верные друзья. Пес Честер тяжело вздохнул и уложил свою массивную теплую голову прямо Адель на колени, тихо поскуливая. С другой стороны бесшумно подошла Чарли — грациозная кошка потерлась пушистым боком о плечо хозяйки, деликатно и с любопытством обнюхивая сжавшегося от страха крошечного нового соседа.

Так они и просидели всю эту бесконечную ночь — на полу чужого особняка, в тесном сплетении рук, лап и хвостов.

Сначала Адель просто давилась беззвучными рыданиями, уткнувшись в Катино плечо, а потом слова полились сами собой — рваным, болезненным потоком. Она выплескивала всё, что гнило и болело внутри долгие три года. Всю ту горечь от предательства, весь тот липкий страх одиночества, всю ненависть, которая, как оказалось, была лишь обратной стороной отчаяния. Катя лишь гладила её по растрепанным волосам, укачивая, как ребенка, и позволяя слезам вымывать из ран накопившийся яд. Честер преданно слизывал слёзы с её рук, а Чарли успокаивающе мурлыкала, свернувшись клубочком рядом с уснувшим рыжим котенком.

И именно в эту ночь Адель столкнулась с самой пугающей, жестокой правдой.

Она поняла, что ничего не отпустила.

Все эти три года были лишь грандиозным самообманом. Она отчаянно убегала, строила вокруг себя железобетонную стену из дерзости и цинизма, искренне веря, что стала неуязвимой. А теперь судьба сыграла с ней злую шутку, заперев их под одной крышей.

Эта иллюзия независимости разлетелась в пыль за одно мгновение там, в саду. Адель с горьким, опустошающим ужасом призналась себе: несмотря на всю причиненную боль, на растоптанные чувства и годы тишины, стоило ей лишь раз посмотреть в эти янтарные глаза — и её броня рухнула. Одно тихое слово Вики, одно её «я всё объясню» — и Адель снова слепо и безоговорочно, готова была поверить во всё, что та скажет.

На часах было ровно девять утра. Они провалились в тяжелый, изматывающий сон только около пяти, так и оставшись сидеть на ковре среди скомканных пледов, сплетенных рук и спящих питомцев.

Тишину спальни разорвал резкий, настойчивый звонок стационарного телефона. Аппарат надрывался долго, разрезая утренний покой на куски. Первым не выдержал Честер — пес вскинул голову и выдал глухой, раскатистый лай, предупреждая невидимого врага.

Этот звук наконец вырвал Катю из оцепенения. Она с трудом разлепила глаза, чувствуя, как затекла спина, и потянулась к тумбочке, чтобы снять трубку.

— Доброе утро, — отчеканил вежливый, но не терпящий возражений голос горничной. — Господа ожидают вас в малой столовой к завтраку через двадцать минут.

В трубке раздались короткие гудки. Катя со вздохом положила её на базу и посмотрела на подругу. Будить Адель было до безумия жаль — её лицо, осунувшееся, бледное после бессонной ночи и слез, казалось совершенно измученным. Но выбора не было.

— Дель... Адель, вставай, — тихо позвала Катя, осторожно тряхнув её за плечо. — Нас ждут внизу.

Адель открыла глаза. Никаких стонов, никаких вопросов. Она молча, словно на автопилоте, поднялась с пола и направилась в ванную. За дверью зашумела вода. Горячий душ смыл остатки ночной слабости, ледяная вода привела в чувство, а плотный слой консилера надежно спрятал лиловые синяки и красноту под глазами. Надев чистую, строгую одежду и уложив волосы Адель снова натянула на себя привычную маску. Выйдя из ванной, она выглядела в разы лучше — по крайней мере, внешняя броня была восстановлена до идеального состояния.

Катя кивнула, оценив её вид, и скрылась в ванной.

Адель же, прихватив сигареты, вышла на широкий балкон. У её ног тут же закрутились Честер и Чарли в ожидании своего законного завтрака, но главной задачей сейчас был рыжий найденыш. Крошечный котенок жалобно и настойчиво пищал — ему срочно нужно было поесть.

Адель достала из мини-бара обычное молоко, быстро подогрела его, чтобы оно стало теплым, и нашла в дорожной аптечке небольшой шприц без иглы. Устроившись в кресле на балконе, она зажгла сигарету и, выдыхая дым в сторону улицы, принялась аккуратно кормить малыша. Котенок вцепился в пластиковый носик крошечными лапками, жадно глотая теплое молоко.

— Ешь, давай, мелочь, — тихо приговаривала Адель, глядя на то, как уморительно дергаются его крошечные уши. В её голосе скользнула слабая, но искренняя нежность. — Сегодня же выберусь в город и куплю тебе нормальное кошачье молоко. Обещаю. А пока потерпи, ладно? Нам с тобой сегодня понадобятся силы.

Катя вскоре вышла из ванной, выглядя собранной и свежей. Убедившись, что котенок сыт, они принялись обустраивать ему безопасное место. На дно просторной переноски легли теплые грелки, поверх которых Адель заботиливо устроила малыша, бережно укрыв его мягким шерстяным пледом. Рыжий комочек, согревшись и наевшись, тихо засопел. Оставив Честера и Чарли охранять его сон, девушки вышли из комнаты.

Спускаться по широкой парадной лестнице особняка было сродни пути на эшафот, но Адель держала спину идеально прямо. Ни единого следа вчерашней истерики, ни намека на ночные слезы — лишь холодная, неприступная грация.

В малой столовой уже собрались все участники вчерашнего застолья. Воздух был пропитан запахами свежесваренного кофе, горячей выпечки и тяжелым, звенящим напряжением, которое взрослые старательно прятали за утренними газетами и светскими улыбками.

— Доброе утро, — ровным, абсолютно безразличным тоном произнесла Адель, входя в зал. Катя вежливо повторила приветствие, стараясь держаться чуть позади подруги.

Они прошли к столу и заняли свободные места. Перед тем как притронуться к приборам, Адель сжала челюсти и заставила себя выдавить:

— Всем приятного аппетита.

Каждое слово отдавало на языке пеплом. Больше всего на свете Адель ненавидела эти утренние фальшивые ритуалы. Выдавливать из себя «доброе утро» людям, чье общество её душило, и желать «приятного аппетита», когда от одного вида этих лиц кусок не лез в горло — всё это казалось ей верхом лицемерия, от которого тошнило еще сильнее.

Но настоящая, изощренная пытка ждала её впереди.

Судьба, словно в насмешку, распорядилась так, что стул Адель находился ровно напротив места Вики. Их разделяла лишь узкая полоса белоснежной накрахмаленной скатерти, уставленная хрусталем и фарфором.

Адель опустила глаза в тарелку, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Пространство между ними искрило, казалось физически плотным и наэлектризованным. Ей даже не нужно было поднимать голову, чтобы знать: Вика смотрит на неё. Этот тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд ощущался почти кожей, от него покалывало кончики пальцев, а воздух в легких мгновенно становился тяжелым. Из-за этой пугающей, вынужденной близости атмосфера за столом стала для Адель настолько невыносимой, что даже сделать глоток черного кофе казалось непосильной задачей.

Как только тарелки опустели и формальности приличия были соблюдены, они с Катей поспешно покинули столовую. Стоило тяжелой дубовой двери их спальни закрыться, как Адель наконец смогла сделать нормальный, глубокий вдох — вдали от этого пронизывающего янтарного взгляда дышать стало значительно легче.

Она сразу же подошла к подготовленному месту и максимально бережно, стараясь не тряхнуть, подняла переноску со спящим внутри котенком. Сегодня его ждал осмотр у ветеринара.

Заметив сборы, Честер тут же оживился. Пес радостно замахал хвостом и начал нетерпеливо подпрыгивать вокруг Адель, переминаясь с лапы на лапу и всем своим видом умоляя взять его с собой на прогулку. Его скулеж гулко разнесся по комнате.

Адель слабо, но совершенно искренне улыбнулась — впервые за всё это тяжелое утро. Она свободной рукой ласково потрепала пса по густой шерсти и заглянула в его умные, преданные глаза.

— Сейчас нельзя, мой хороший, — мягко произнесла она, успокаивающе почесывая его за ухом. — Мне нужно отвезти этого малыша к врачу. Но как только я доделаю все дела, обещаю, мы пойдем на самую долгую прогулку. И Чарли с собой возьмем, договорились?

Кошка, словно услышав свое имя, грациозно спрыгнула с кресла и потерлась о ноги Кати. Девушка с улыбкой присела, ласково погладив обоих животных на прощание, и молча пошла следом за подругой.

Они быстро преодолели коридоры особняка, стремясь как можно скорее покинуть этот дом. На улице их встретил прохладный утренний воздух и черный представительский автомобиль, поблескивающий глянцем на подъездной дорожке. Личный водитель уже стоял наготове, предупредительно распахнув заднюю дверцу.

Адель скользнула в салон, бережно придерживая переноску на коленях, Катя села рядом.

— В ближайшую хорошую ветеринарную клинику, пожалуйста, — ровным, командирским голосом велела Адель, откидываясь на кожаную спинку сиденья.

Водитель коротко кивнул, двери мягко захлопнулись, отрезая их от давящей атмосферы особняка. Тяжелая машина плавно тронулась с места и зашуршала шинами по гравию, увозя Адель подальше от окон дома, из которых за ней всё ещё неотрывно наблюдали.

Приехав в клинику, Адель и Катя заняли места в светлом коридоре. Ожидание в очереди тянулось медленно, и Адель нервно покусывала губу, поглаживая пластиковый бокс переноски. Больше всего её сейчас волновал языковой барьер: действие происходило во Франции, а французского Адель совершенно не знала. Оставалось лишь надеяться, что местный ветеринар владеет английским, иначе объяснить ситуацию будет крайне сложно.

Наконец, дверь кабинета открылась, и приятная женщина в медицинской форме пригласила их войти. Адель поставила переноску на металлический смотровой стол и сжала руки в замке.

— Здравствуйте. Вы говорите по-английски? — с надеждой спросила Адель. — Я совершенно не понимаю французский.

— Доброе утро. Да, конечно, не волнуйтесь, — мягко улыбнулась женщина, мгновенно переходя на беглый английский. — Что у вас случилось? Чем могу помочь?

— Я нашла этого котенка вчера ночью прямо на улице, в сквере, — выдохнула Адель, аккуратно открывая дверцу переноски. — Он был совсем один и сильно замерз. Я привезла его на полный осмотр. Хочу убедиться, что с ним всё в порядке.

Врач бережно достала сонного рыжего малыша на стол. Котенок пискнул, но сопротивляться не стал.

— Какой крошечный герой, — ласково произнесла ветеринар, начиная осторожно прощупывать его животик и осматривать шерсть. — Расскажите мне всё. Что он ел за это время? Как себя вел? Где спал ночью?

— Вчера он был очень напуган, дрожал и постоянно пищал, — подробно начала отвечать Адель. — Сначала я спрятала его под куртку, чтобы отогреть. Потом он спал в нашей комнате, в этой самой переноске. Мы положили на дно теплые грелки и укрыли его пледом. Вел себя тихо, почти сразу уснул. Утром я покормила его из шприца... обычным подогретым коровьим молоком. Я знаю, что это неправильно, но специального под рукой просто не было.

— Вы всё сделали абсолютно правильно в таких условиях, главное, что согрели малыша и не оставили голодным, — успокоила её врач, заглядывая котенку в ушки и проверяя крошечные зубки. — Ну что ж, могу вас обрадовать. Это мальчик. И ему примерно около месяца. Для уличного котенка он в неплохом состоянии.

— Что нам нужно делать дальше? Какие процедуры? — деловито уточнила Адель, внимательно следя за действиями врача.

— План следующий, — ветеринар взяла планшет и начала делать пометки. — Через пару недель вам нужно будет привезти его на дегельминтизацию и обработку от блох и клещей. Сейчас он пока слишком мал для таких препаратов. А еще через месяц мы сделаем ему чипирование и поставим первую комплексную прививку.

— Поняла. Мы можем сразу оформить на него документы? Мне обязательно нужен международный ветеринарный паспорт.

— Да, разумеется, мы оформим его прямо сейчас. Как запишем имя?

— Чаки, — слабо улыбнулась Адель.

— Договорились, сейчас всё подготовим, — кивнула врач, заполняя синюю книжечку паспорта. — И последнее, насчет питания. Коровье молоко больше не давайте. Купите специальный заменитель. А примерно через неделю начинайте понемногу вводить прикорм: это может быть качественный влажный корм для котят или сухой, но с самыми маленькими гранулами. Сухой корм первое время лучше слегка размачивать.

— Спасибо вам огромное, — Адель забрала готовый международный паспорт и бережно вернула котенка обратно в теплую переноску. — Я куплю всё необходимое сегодня же.

Адель вышла из кабинета, и на её лице, впервые за эти бесконечно долгие и тяжелые сутки, сияла искренняя, теплая улыбка. Напряжение, сковывавшее её плечи с самого завтрака, наконец-то немного отступило.

— С ним всё отлично, — с облегчением выдохнула она, подходя к ожидающей в коридоре Кате. — Абсолютно здоровый парень. И, кстати, знакомься — его зовут Чаки.

Совсем рядом с клиникой, буквально в соседнем здании, удачно расположился большой зоомагазин с яркой витриной. Оставив громоздкую переноску со спящим Чаки в теплом салоне автомобиля под бдительным присмотром водителя, девушки направились за покупками.

Первое, на что они наткнулись, зайдя внутрь — длинные стеллажи с переносками. Адель не задумываясь забраковала жесткие пластиковые боксы и выбрала для Чаки красивую, мягкую сумку-переноску благородного бежевого оттенка, внутри которой малышу будет гораздо комфортнее.

Следом в корзину полетели крошечные пушистые лежанки и объемная упаковка впитывающих пеленок. Найдя стенд с молочными смесями, Адель взяла специальное кошачье молоко и набор миниатюрных бутылочек с мягкими сосками. Чтобы не тратить время на еще одну поездку через неделю, она решила подготовиться к прикорму заранее: выбрала изящные керамические миски и взяла сразу несколько разных вкусов качественного корма от дорогого, проверенного бренда — и нежные паштеты, и сухой корм с самыми мелкими гранулами.

Уже направляясь к кассе, Адель замерла у витрины с игрушками. Разглядывая стеллаж, она не смогла удержаться. Набрав звенящих мячиков и мягких мышек для Чаки, она с любовью выбрала новую яркую дразнилку из перьев для Чарли и прочный, тяжелый канатный узел для Честера. Никто из её пушистой банды не должен был остаться без подарка.

Выйдя из магазина с полными пакетами, они вернулись к машине. Адель первым делом распаковала новую покупку и бережно переложила котенка в бежевую мягкую переноску. Оказавшись на новой, уютной подстилке, Чаки лишь сладко зевнул, потянулся крошечными лапками, свернулся рыжим калачиком и моментально уснул под тихое урчание мощного двигателя автомобиля.

Когда автомобиль плавно затормозил у парадного входа особняка, мотор стих, и Чаки, словно по команде, тут же открыл глаза. Едва Адель успела вытащить бежевую переноску из машины, как изнутри донеслось требовательное, настойчивое мяуканье — малыш проснулся и категорически заявлял, что умирает от голода.

— Вот обжора, — усмехнулась Адель, быстрым шагом направляясь в их спальню.

Катя, помогая нести пакеты, лишь покачала головой, сдерживая улыбку. Оказавшись в комнате, Адель сразу же бросилась к покупкам. Она быстро вскрыла упаковку со специальной смесью, развела её теплой водой точно по инструкции и наполнила крошечную бутылочку с мягкой соской.

Чаки не заставил себя ждать. Стоило Адель присесть на ковер и поднести бутылочку к его мордочке, как котенок вцепился в нее передними лапками и зачмокал с такой невероятной скоростью, что молоко едва успевало поступать через соску.

Адель не выдержала и звонко рассмеялась, наблюдая за этим зрелищем.

— Ты посмотри на него! — сквозь смех обратилась она к Кате, поддерживая крошечное тельце. — Он уплетает так, будто недавно не ел шприц молока с таким же зверским аппетитом. У него там что, черная дыра вместо желудка?

Когда бутылочка полностью опустела, а животик Чаки стал похож на тугой, круглый барабанчик, Адель аккуратно перенесла его на свежую впитывающую пеленку, которую Катя предусмотрительно расстелила в углу комнаты.

— Ну давай, малыш, — скомандовала Адель, усаживаясь рядом на корточки. — Процесс пошел, ждем результатов.

Ожидание затянулось. Чаки неуклюже бродил по пеленке, обнюхивал края, пытался грызть край ткани, но делать свои дела явно не спешил. Девушки сидели напротив, не сводя глаз с рыжего комочка, словно от этого зависела судьба человечества.

Спустя минут двадцать напряженного ожидания, Чаки наконец-то сосредоточенно замер, покрутился на месте и сделал то, чего от него так ждали.

— Есть! — радостно выкрикнула Катя, вскидывая руки.

— Да! Умница! — подхватила Адель, хлопая в ладоши.

Они рассмеялись так громко и искренне, глядя на маленькую лужицу на пеленке, что Чарли на кресле недовольно приоткрыла один глаз. Девушки радовались этому крошечному событию так бурно и восторженно, словно только что выиграли целое состояние в лотерею, а не просто дождались, пока их рыжий найденыш сходит в туалет.

После бурной радости комната наконец погрузилась в уютное спокойствие. Сытый, согретый и уставший от первых в своей жизни приключений Чаки, недолго думая, свернулся рыжим калачиком в новой бежевой переноске и моментально провалился в глубокий сон.

Катя, бросив взгляд на экран завибрировавшего телефона, немного виновато посмотрела на Адель.

— Дель... Ты не будешь против, если я отъеду ненадолго? Хочу встретиться с подругой, мы так давно планировали увидеться, — мягко спросила она.

Адель прекрасно знала эту девушку — они с Катей общались уже много лет, и та всегда была для нее хорошей поддержкой. Поэтому Адель лишь тепло улыбнулась, отгоняя любую тень сомнения.

— Конечно, поезжай, даже не спрашивай. Отдохни и развейся немного, — кивнула она, поправляя плед на кровати. — Я тут сама прекрасно справлюсь.

Катя с благодарностью обняла подругу и, быстро собравшись, выпорхнула из комнаты. Как только за ней закрылась дверь, Адель перевела взгляд на своих старших питомцев. Честер, словно только и ждавший этого момента, подскочил на лапы и нетерпеливо забил массивным хвостом, отбивая по ковру глухой ритм. Чарли тоже грациозно спрыгнула с кресла, потянулась, выгибая спину дугой, и всем своим видом показала, что она к променаду абсолютно готова.

— Ну что, банда, я же обещала, — усмехнулась Адель, подходя к шкафу за амуницией.

Она еще раз проверила спящего Чаки — малыш тихо сопел, спрятав нос в пушистые лапы. Оставив переноску приоткрытой ровно настолько, чтобы поступал свежий воздух, но котенок не мог выбраться, Адель взялась за поводки. Она привычным движением защелкнула мощный карабин на ошейнике Честера и аккуратно застегнула изящную шлейку на Чарли — кошка давно привыкла к прогулкам на поводке и чувствовала себя на улице вполне уверенно.

Сжимая в руке две рулетки, Адель вышла из комнаты. Впереди её ждала долгая прогулка по огромной, усыпанной листьями территории особняка. Это было её законное время — время, когда она могла наконец вырваться из удушающих стен чужого дома, подышать холодным воздухом и побыть в тишине с двумя самыми верными существами, которые любили её просто так и никогда не задавали сложных вопросов.

Выйдя за массивные кованые ворота особняка, Адель углубилась в тишину парковой аллеи. Честер уверенно шествовал слева, натягивая поводок, в то время как Чарли семенила чуть впереди.

Вдруг поводок кошки неожиданно натянулся. Кто-то лёгким, но уверенным движением перехватил его с другого конца.

Адель даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто это. Сердце пропустило удар, а по спине пробежал знакомый холодок. Она прекрасно знала этот жест — в прошлом они всегда гуляли именно так: Чарли выгуливала Вика, а Честер оставался с Адель. Это была их привычка, въевшаяся в подкорку за годы вместе, и от осознания того, как легко прошлое вернулось в настоящие минуты, внутри всё болезненно сжалось.

Вика молча встала рядом, подстраиваясь под её шаг.

Они шли по аллее в абсолютной тишине. Слов в голове вертелось безумное множество — тысячи невысказанных вопросов, упрёков и обвинений давили изнутри, но ни одна из них не осмеливалась заговорить первой. Осенний ветер трепал волосы, где-то вдалеке шумели машины, а между ними висело такое плотное, осязаемое напряжение, что казалось, его можно резать ножом.

Время тянулось медленно, шаг за шагом погружая их в прошлое. Наконец звенящая, давящая тишина стала совсем невыносимой, словно натянутая до предела струна.

Адель не выдержала первой. Бросив короткий взгляд на идущую рядом девушку, она тихо и как-то обречённо усмехнулась:

— Знаешь... это всё-таки жутко странно.

Вика повернула голову, на секунду задерживая на ней свой пронизывающий янтарный взгляд, и едва заметно кивнула, соглашаясь.

— Согласна, — так же тихо ответила она.

— Знаешь, — нарушив короткую паузу, первой заговорила Вика, чуть ослабляя натяжение поводка. — Я ведь... нашла здесь компанию. В основном русские ребята. Иногда по ночам выбираемся на трассу, катаемся на мотоциклах. Хоть как-то отвлекает.

Адель горько усмехнулась, глядя под ноги на шуршащие листья.

— А я после того раза почти никого к себе не подпускала. Только Катя со мной осталась, — тихо произнесла она, сжимая в руке поводок Честера. — Знаешь, Вика... после тебя я будто перестала быть человеком. Мне плевать на чужие чувства, я абсолютно ничего не чувствую к людям.  Почти каждый вечер заканчивается с какой-нибудь новой девушкой в постели. Просто чтобы заглушить пустоту.

Вика резко замерла на месте, в её янтарных глазах мелькнула острая, колючая боль, но Адель даже не посмотрела на неё, продолжая смотреть вперед.

— Правда, сейчас у меня есть постоянная, — продолжила Адель, и в её голосе проскользнула странная, равнодушная усталость. — Саша. У неё ангельский характер, ангельские глаза... она души во мне не чает. Но я её не люблю. Я сама не знаю, почему захотела, чтобы она осталась рядом.

Вика медленно выдохнула и шагнула ближе, преграждая ей путь.

— Адель. Посмотри на меня, — её голос прозвучал тихо, но с такой пронзительной силой, что Адель волей-неволей пришлось поднять голову. — То пари... тогда. Я не спорила на тебя. Ни единого слова из того, что я к тебе чувствовала, не было фальшью. Всё было искренне. До единой секунды.

Адель на секунду затаила дыхание, чувствуя, как внутри всё обрывается от этого признания, но тут же попыталась отвести взгляд.

— И моя жизнь после этих слов, она была примерно такой же, как твоя, — с трудом выдавила из себя Вика, опуская глаза. — Я точно так же топила всё в этом дерьме, пытаясь убежать. Мне бесконечно жаль, Адель. Мне так жаль, что всё вот так случилось.

Адель замерла посередине аллеи, чувствуя, как ветер пробирает до костей, но холод снаружи не шел ни в какое сравнение с тем ледяным ожогом, что вспыхнул внутри. Рука крепче сжала поводок Честера.

— Зачем?.. — голос Адель прозвучал надломленно, едва слышно. Внутри всё дрожало, готовое в любую секунду сорваться в истерику. — Если всё было искренне... зачем ты сказала мне те слова? Зачем было топтать меня так жестоко, если можно было просто... объяснить?

Вика опустила голову, её плечи напряглись под тяжелым пальто. На секунду воцарилась такая глухая тишина, что было слышно, как шуршат листья под лапами Честера.

— Отец узнал, — глухо, сквозь стиснутые зубы произнесла Вика. Её голос едва не срывался. — Про нас... про нашу связь. Для него это было неприемлемо. Он устроил настоящий ад.

Она подняла глаза на Адель, и в них плескалась вся та невыносимая тяжесть, которую она носила в себе все эти три года.

— Он давил на меня всеми возможными способами. Угрожал разрушить всё вокруг, шантажировал... и в конце концов манипуляциями заставил меня бросить тебя, — Вика горько усмехнулась, но в этой усмешке не было и тени веселья, только бесконечная усталость. — Я была загнана в угол, Адель. У меня не было выбора.

— И ты решила просто выкинуть меня из своей жизни?! — Адель вспыхнула, в её глазах блеснули слезы. — Бросить без единого объяснения, сделав вид, что я для тебя пустое место?!

— Нет, — резко перебила Вика, делая шаг навстречу. — Я думала о тебе. Только о тебе, что бы ты ни говорила. Я знала, какой у тебя характер, если бы ты знала правду... если бы осталась хоть малейшая искра надежды, ты бы начала бороться. Ты бы пошла против моего отца, против всех, и он бы просто уничтожил тебя. Растоптал бы окончательно.

Вика замолчала на мгновение, тяжело сглотнув ком в горле, и её голос упал до болезненного шепота:

— Я решила, что будет лучше, если ты возненавидишь меня. Чтобы у тебя не осталось ни единой надежды, чтобы ты не мучила себя ожиданием и злостью. Я сказала то, что сказала, и сыграла эту роль до конца... думала, так тебе будет легче отпустить меня и жить дальше. Я и представить не могла, что мы обе будем гореть в этом аду все три года.

**

После того как Вика оборвала все связи с Адель, она не сдалась. Она объявила собственному отцу настоящую войну. Всё, что делала Вика на протяжении двух долгих лет, было пропитано чистым, разрушительным протестом — она делала абсолютно всё назло его правилам, его планам и его проклятому одобрению. Она шла наперекор во всём, сжигая мосты и демонстрируя, что её нельзя сломать.

И отец сломался первым. Спустя два года бесконечного противостояния он наконец смирился с тем, что его дочь никогда не пойдет по проторенной дорожке и уж точно не выйдет замуж за того, кого он для нее присмотрел.

Однажды вечером, во время тяжелого, тягучего разговора в его кабинете, отец тяжело вздохнул, глядя на упрямый профиль дочери, и неожиданно для самого себя произнес то, чего Вика никогда от него не ожидала услышать.

— Знаешь... если бы можно было вернуть время назад, я бы не стал делать то, что сделал. Наверное, я бы просто разрешил тебе остаться с той девочкой.

Для Вики эти слова прозвучали как удар обнаженного кабеля под высоким напряжением. Её прошибло током от макушки до пят. Любое упоминание об Адель все эти годы было открытой, кровоточащей раной, триггером, от которого внутри всё сжималось в ледяной узел.

Внутри Вики всё оборвалось. Ярость, смешанная с глухим отчаянием, накрыла её с головой.

— Лучше бы ты этого не говорил, — процедила она сквозь стиснутые зубы, и её голос опасно дрожал.

Она резко поднялась из кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Отец думал, что проявляет милосердие, что эти слова принесут ей облегчение. Но он сделал только хуже. Бесконечно хуже.

Потому что сейчас, услышав это запоздалое «прости», Вика осознала самую страшную вещь: все эти годы ада, всё одиночество, сломанная психика, её собственное предательство и слезы Адель — всё это было абсолютно зря. Она принесла в жертву свою любовь и сломала жизнь самого дорогого человека просто ради того, чтобы в конце концов услышать это запоздалое отцовское одобрение, которое теперь, когда всё было безвозвратно потеряно, не имело уже никакого значения.

**

Адель замерла, осмысливая услышанное, а затем на её губы легла горькая, полная ядовитого сарказма усмешка.

— Значит... теперь твой отец одобряет? — тихо процедила она, глядя Вике прямо в глаза.

Вика тяжело опустила взгляд и едва заметно кивнула.

— Да, — глухо ответила она.

Лицо Адель мгновенно окаменело. Вся та хрупкая боль, только что прорвавшаяся наружу, в один миг сменилась ледяной, разрушительной яростью. Она резко качнула головой, с силой сжав пальцы на поводках, и в её голосе зазвучала чистая ненависть.

— Знаешь что? Теперь я ненавижу его еще больше.