Бывает и Железу Больно ~2 Том.~

Утро Пасхи встретило нас серым, мокрым туманом, который стелился над полями, словно сама земля выдыхала прохладу. Хогвартс провожал нас сонной тишиной — замок ещё не проснулся, когда мы уже стояли у выхода с чемоданами в руках.

Я бросила последний взгляд на тёмные окна подземелий, прежде чем отправиться к каретам. Теодор стоял рядом, и его присутствие стало привычным, как утренний чай или шум дождя за окном. Мы не говорили о важном — только перебрасывались короткими фразами о погоде, о домашних заданиях, которые не успели доделать.

В поезде он нашёл купе в самом конце и сразу скинул мантию на верхнюю полку.

— Ты выглядишь так, будто едешь на войну, — заметила я, усаживаясь напротив.

— Я еду домой, — поправил он, усмехнувшись. — Это хуже.

Я улыбнулась, хотя внутри меня поселилось странное беспокойство. Я впервые за долгое время возвращалась к маме, зная, что она хочет поговорить серьёзно. И я не знала, что она скажет.

Поезд нёс нас через холмы и поля, и я смотрела, как за окном медленно тает утренний туман, уступая место бледному солнцу. Теодор сидел напротив и читал, но я чувствовала, что он тоже думает о своём. Иногда он поднимал глаза и смотрел на меня, как будто хотел что-то сказать, но отворачивался, так и не решившись.

Станция встретила нас привычным шумом, голосами родителей, топотом ног и грохотом чемоданов. Я вышла из вагона и тут же увидела маму. Она стояла у колонны, в длинном пальто, и улыбалась той самой улыбкой, которую я помнила с детства. Когда наши взгляды встретились, она шагнула ко мне, и я почувствовала, как внутри меня разливается тепло.

Мы обнялись крепко и молча. Всё остальное подождало бы.

— Ты похудела, — сказала мама, отстраняясь. — Но выглядишь хорошо.

— Я скучала, — ответила я, и это было правдой.

В этот момент к нам подошёл Теодор. Он перекинул сумку через плечо и остановился рядом с лёгкой, чуть неловкой улыбкой.

— Мам, это Теодор, — сказала я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна тепла. — Теодор, это моя мама.

Мама посмотрела на него внимательно, с тем особым взглядом, который женщины умеют дарить, когда хотят понять, кто перед ними. Она протянула руку, и он пожал её с той мягкой учтивостью, которая была ему свойственна.

— Приятно познакомиться, — сказала она ровно, но в её голосе я уловила лёгкое удивление.

— Взаимно, — ответил он, и я заметила, как он чуть напрягся.

Мы стояли втроём, и я чувствовала, как мама пытается сложить пазл — почему этот парень так близок к её дочери. Но она не стала спрашивать при нём.

— Твои родители здесь? — спросила она у Теодора.

— Отец ждёт меня у выхода, — ответил он.

Мы обменялись коротким взглядом. Я видела, как в его глазах мелькнула искра — та самая, что появлялась, когда он хотел сказать что-то важное, но не решался. Вместо этого он улыбнулся и чуть коснулся моего локтя.

— Увидимся, Линь, — сказал он тихо.

— Увидимся, — ответила я.

Мама взяла меня под руку, и мы пошли к выходу. Я чувствовала, как он смотрит мне вслед. Я не обернулась, но знала, что он ещё стоит там, провожая меня взглядом.

В машине которую мама приобрела за мое отсутствие, она молчала несколько минут, а потом тихо спросила:

— Он тебе нравится?

Я посмотрела в окно на проплывающие дома и не сразу ответила.

— Он — мой друг. Мой самый близкий друг.

Мама ничего не сказала. Она только кивнула, и я поняла, что этот ответ её устроил. Пока что. И это было начало Пасхи, которая обещала быть не такой, как все предыдущие, которые я никогда не отмечала.

–––

Дом встретил меня запахом фруктов и старого дерева — тем самым, который я вдыхала каждое утро будучи ребенком в Китае. Мы прошли на кухню, и мама поставила чайник, пока я снимала верхнюю одежду и вешала её на спинку стула. За окном серел лондонский вечер, и дождь тихо стучал по стеклу.

Мы сели за стол, и я сжала в ладонях тёплую кружку, чувствуя, как её тепло проникает сквозь кожу. Разговор начался легко — я рассказывала о занятиях, о Слизнорте, о кубке школы, о том, как мы с Теодором нашли альбом его отца. Мама слушала, иногда кивала, но я заметила, что в её взгляде появилась та настороженность, которую я так хорошо научилась узнавать.

— На работе сменилось начальство, — сказала она, когда я замолчала. — Новый человек, довольно спокойный. И требований стало меньше. Я чувствую, что могу дышать свободнее, чаще бываю дома, даже обзавелась парой приятелей с работы.

— Я рада, — ответила я, хотя внутри меня уже зрело предчувствие.

Повисла тишина. В ней было что-то тягучее, как утренний туман над озером. Я отставила кружку в сторону и посмотрела маме прямо в глаза.

— Ты говорила, что хочешь рассказать мне что-то важное. Я готова слушать.

Мама помолчала, собираясь с мыслями. Она перевела взгляд на окно, где за стеклом стекали капли дождя, и заговорила не сразу.

— Я знаю, что ты нашла записи, — начала она тихо. — И я знаю, что ты уже поняла, кто был твой отец. Ты, наверное, злишься на меня за то, что я молчала.

— Я вроде не злюсь, — сказала я. — Я просто хочу понять.

Она кивнула и выдохнула, как будто сбрасывая с себя тяжёлый груз.

— Мы с Эваном поженились не по любви. Это был союз, которого требовали наши семьи. Он был старше и уже тогда связан с теми, кто позже станет Пожирателями смерти. Я знала это, но я была молода и думала, что смогу его изменить. Что смогу вытащить его из этой тени.

Она замолчала, и я видела, как её руки дрожат на кружке.

— Перед тем как я узнала что забеременела, он изменился. Он стал мягче. Он перестал исчезать по ночам. Я думала, что он начал выбирать нас, выбирать меня. Но война всё равно догнала его. Грюм убил его не просто так. Он был опасен, Люси. Он успел сделать много плохого. Но я помню его тем, каким он был со мной — и это расходится с тем, каким его знали другие.

— Почему ты не сказала мне всё это раньше? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Потому что я хотела, чтобы ты жила без этого груза. Без прошлого, которое могло бы сломать тебя так же, как сломало меня.

Тишина повисла между нами, и я чувствовала, как в ней плавятся все мои вопросы. Я не знала, что ответить, и поэтому сделала единственное, что могла: взяла мамину руку в свою и сжала её.

— Спасибо, — сказала я. — Теперь я понимаю немного больше.

Она улыбнулась — устало, но с тем теплом, которое осталось только у неё.

— Мы справимся, Люси. Вместе. Как бы ни было тяжело.

— Но есть ещё кое-что, — сказала она, и её голос дрогнул. — То, о чём я никогда никому не говорила. Даже тебе.

Я замерла.

— Когда мне было почти двадцать, мой отец — твой дед — привёл меня на одно светское мероприятие. Я думала, что это будет обычный вечер, что я встречу старых знакомых. Но вместо этого меня поставили перед выбором, который не был выбором. Мне сказали: либо ты принимаешь знак, либо мы убьём тебя на месте. Мне казалось, что земля уходит из-под ног. Но я согласилась, потому что я хотела жить.

Я перестала дышать. Её слова повисли в воздухе, как дым, который не может рассеяться.

— Мне поставили Чёрную метку, — произнесла она, и её голос сорвался на шёпот. — Я стала Пожирательницей смерти, хотя никогда не участвовала в их делах. Я носила этот знак как клеймо, как напоминание о том, что я не имела права голоса. Когда война закончилась, я сделала всё, чтобы скрыть это. Я сменила имя, переехала в Китай, начала новую жизнь. Я хотела, чтобы ты никогда не узнала, что твоя мать носила этот знак.

Я сидела неподвижно, глядя на неё, и внутри меня всё рушилось и собиралось заново. Она была Пожирательницей. Моя мать, которая каждое утро варила мне чай, которая улыбалась мне с фотографий, которая прятала правду, чтобы защитить меня.

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросила я, и мой голос звучал глухо, как из-под воды.

— Потому что я боялась, что ты посмотришь на меня так, как я смотрела на себя все эти годы, — ответила она, и я увидела в её глазах слёзы. — Я не хотела, чтобы ты знала, что твоя мать была частью того мира. Я хотела, чтобы ты была свободна от этой тяжести.

Я сидела за столом, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Мама стояла у окна, глядя на дождь, но я видела, как её плечи напряжены, как она собирается с силами.

— Ты хочешь знать всё, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я не буду больше ничего скрывать.

Она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах решимость — ту, которая появляется, когда человек уже перестал бояться.

Мама перевела дыхание. Её лицо было неподвижным, но я видела, как её пальцы дрожат.

— Я не просто носила этот знак, Люси. Я жила среди них. Я знала, как они убивают, как они уничтожают семьи, как они вырывают души из людей. Как Пожиратели смерти ворвались в Министерство, где были моя мать и брат. Они оба работали там. Они не были бойцами, мама была чиновницей и взяла младшего брата с собой, но это не имело значения. Их убили в тот день, когда Пожиратели захватили здание. Их просто стёрли с лица земли.

Я сглотнула. Воздух стал слишком холодным.

— Я не знала этого до следующего утра, — продолжила она. — Когда мне сказали, я... я перестала дышать. Они убили мою мать и моего брата, и я даже не могла оплакать их по-настоящему — потому что я тоже была частью этого мира. Я носила знак. Я была одной из них.

Она перевела дыхание, и её голос стал тише.

— Отец — я имею в виду моего отца, твоего деда — отдал меня замуж за Эвана, чтобы спасти себя. Когда война началась, он просто исчез. Сбежал из страны, оставил меня с этим грузом и с этим именем. Я не знаю, жив ли он до сих пор. И честно говоря, я не хочу знать.

Мама замолчала, и я видела, как её глаза потемнели, как она вспоминала что-то, что не хотела вспоминать.

— А потом была Беллатриса, — сказала она, и её голос стал холоднее. — Правая рука Того Кого Нельзя Называть. Она не угрожала мне напрямую, не говорила, что убьёт меня. Она нагнетала. Она говорила, что я — прицеп. Что из-за меня Эван не сможет быть полезным, что я буду обузой для него. Что моё присутствие подвергает его опасности. И что если у меня когда-нибудь будет ребёнок, он тоже будет в опасности.

Она помедлила, и я заметила, как её руки начали дрожать.

— И однажды она сказала мне, что если я решу завести ребёнка, она будет наблюдать за мной. Она сказала, что, возможно, она сама заберёт его у меня после рождения. Чтобы воспитать его правильно. Она улыбалась, когда говорила это, Люси. Она говорила так, будто это была шутка. Но я знала — она не шутила.

Я сидела, не в силах произнести ни слова. Внутри меня всё рушилось и собиралось заново. Моя мать жила в страхе потерять меня ещё до того, как я родилась.

— Я думала о том, чтобы никогда не заводить детей, — сказала она тихо. — Но когда я узнала, что беременна тобой, я решила, что буду защищать тебя любой ценой. И я уехала. Я оставила всё. Чтобы ты никогда не узнала, что такое страх быть прицепом. Чтобы ты была свободна.

Я подошла к ней и обняла. Крепко, как в детстве, когда она была моим целым миром. Она дрожала, и я чувствовала, как её плечи поднимаются и опускаются.

— Ты — моя мама, — сказала я. — И я люблю тебя. Независимо от того, что было в прошлом. Мы справимся.

Мы стояли так долго, пока за окном не стих дождь. И я поняла, что наши тайны теперь лежат на поверхности, как камни на дне высохшего озера. Теперь нам оставалось только собирать их, по одному, и строить что-то новое на руинах прошлого.