Бывает и Железу Больно ~2 Том.~

Около двух недель я ходила словно убитая. На моё состояние влияло слишком много всего: отвратительная сырая погода, которая, казалось, проникала под кожу, болезнь после той тренировки, когда я промёрзла до костей, тяжёлая правда об отце, газетные заголовки, которые с каждым днём становились всё мрачнее, и бесконечная усталость от обязанностей старосты. Я пыталась держаться, но с каждым днём чувствовала, как внутри меня что-то трескается.

Мне нужно было время. Время, чтобы разобраться в себе, в своих мыслях, в том, как жить дальше с этой правдой. Я почти перестала говорить с девочками — могла за весь день обменяться с ними парой слов. Они заметили это, но не давили. Только иногда бросали на меня тревожные взгляды, когда я проходила мимо, не поднимая глаз.

Теодор заметил это первым. Он был тем, кому было не плевать. Он не задавал вопросов, не пытался вытащить из меня слова. Он просто был рядом, и это было главное.

Однажды я узнала, что западная башня, где раньше проходили уроки астрономии, всегда открыта. Там никто не бывал, и это место стало моим убежищем. Я укутывалась в теплую одежду, садилась у стены, обхватив колени руками, и смотрела на горы, лес и озеро, думая о своём. Ветер дул, но мне было всё равно. Здесь я могла побыть наедине с собой.

В один из таких разов ко мне пришёл Теодор.

Он сел напротив, заслонив мне весь вид, и уставился прямо в глаза, будто пытался прочитать что-то в моей душе.

— Ты мне вид загораживаешь, Нотт, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он вышел усталым.

— Тут такой ветер, — сказал он, не обращая внимания на мои слова. — Тебе не холодно?

Он протянул руку и коснулся моих пальцев. Я вздрогнула от неожиданности — его ладонь была тёплой. Мои же руки были ледяными, как будто я уже несколько часов сидела в сугробе.

— Чёрт, — сказал он, отдёргивая руку. — Они невероятно холодные.

— Плевать, — ответила я, отворачиваясь.

— Не знаю, как ты, — сказал он, уже роясь в сумке, — но я хочу согреться.

Он достал маленькую картонную коробочку и палочку. Я смотрела, как он накладывает на нас обоих согревающие чары, а затем приземляется слева от меня. Я уже хотела спросить, что он делает, но он вытащил сигарету и закурил.

— Что это? — спросила я, не веря своим глазам. — Сигареты? Спрячь!

Он усмехнулся и, выдохнув дым, сказал с той же лёгкой насмешкой:

— Плевать.

Он протянул мне пачку, и я, сама не зная зачем, взяла одну. Я никогда не пробовала курить. Это казалось мне глупым и нездоровым. Но в тот момент я не хотела думать о последствиях. Я затянулась, и дым обжёг горло, заставив меня закашляться. Вкус был отвратительным. Но ощущение было другим — странным, приятным. Заполненность лёгких и лёгкое головокружение. Я чувствовала, как это снимает напряжение, хотя бы на мгновение.

Мы сидели молча, и это молчание не давило. Оно было тёплым, понимающим. Мы курили, пока пачка не опустела, и я смотрела на горы, чувствуя, как слова, которые я не могла сказать, остаются внутри, но становятся легче.

Когда мы спустились вниз, я всё ещё молчала, но усталость стала другой — не гнетущей, а почти уютной. Мы не произнесли ни слова до самой лестницы, но я знала, что он понимал меня без слов.

Так Теодор стал моим лучшим другом. Тем, с кем можно было молчать, курить на башне и не бояться осуждения. Тем, кто не спрашивал, а просто был рядом. И в этой тишине я чувствовала себя чуть менее сломленной.

–––

Турнир за кубок школы начался вчера, но тогда играли другие команды. Сегодня же на поле выходил Слизерин, и впервые за всё время я чувствовала настоящее воодушевление перед квиддичным матчем. Я никогда не была фанаткой этой игры, но сегодня всё было иначе. Сегодня играл Теодор. Человек, который поддержал меня в самые тёмные дни, который сидел со мной на башне и молчал, когда мне нужно было молчание. Я хотела отплатить ему тем же — быть рядом, даже если это просто шум на трибунах.

Игра началась стремительно. Слизерин и Гриффиндор шли вровень — мячи летали над полем, бладжеры свистели в воздухе, а крики болельщиков сливались в один сплошной гул. Я сидела на трибуне, вцепившись в край скамьи, и следила за каждым движением Теодора. Он был быстрым, ловким, и я видела, как он выкладывается на полную, как его лицо становится сосредоточенным до предела. На мгновение мне показалось, что мы сможем победить.

Но Гарри Поттер поймал снитч. А Уизли отбил решающий мяч, и трибуны Гриффиндора взорвались криками радости. Я видела, как наши игроки медленно спускались с мётел — обессиленные, мокрые от пота и дождя, с опущенными плечами. Теодор шёл последним, и я видела, как он сжимает метлу так, что костяшки побелели.

Когда я вернулась в гостиную Слизерина, там уже было шумно. Игроки сидели на диванах и креслах, всё ещё переживая прошедший матч, но теперь в их голосах звучала скорее усталость, чем злость. Кто-то сидел с бокалом в руках, кто-то жестикулировал, рассказывая о самых ярких моментах игры. Я заметила, как ребята обсуждают каждую деталь: неудачный бросок, упущенный момент, опасный манёвр Уизли. И хотя проигрыш всё ещё давил на плечи, в этой компании было что-то живое — они оставались командой.

Я села рядом с Теодором, который выглядел уставшим, но держался спокойно. Мы слушали, как игроки обсуждали игру, как они смеялись над своими ошибками и признавали силу противника. Это не было празднованием победы, но это было похоже на принятие. В какой-то момент я заметила, как чей-то бокал наполнился чем-то тёплым и сладким, и кто-то из ребят протянул мне такой же.

— За то, чтобы в следующий раз мы их разнесли, — сказал Забини, поднимая бокал.

Мы выпили, и я почувствовала, как лёгкое тепло разливается внутри меня, согревая даже те уголки души, которые я держала закрытыми.

И в этот момент в гостиную вошёл Драко. Он прошёл через комнату, не глядя ни на кого, словно нас не существовало. Его лицо было непроницаемым, но я заметила, как его плечи слегка напряжены. Он направился прямо к выходу из подземелий, ни разу не остановившись, чтобы сказать хоть слово. В гостиной повисла тишина, а затем кто-то фыркнул:

— Эгоист.

— Он даже не пришёл на игру, — добавил семикурсник Майлз.

Я смотрела на удаляющуюся фигуру Драко и чувствовала, как внутри меня поднимается лёгкое разочарование. Я не знала, что с ним происходит в последнее время, но его игнорирование было очевидным. И, казалось, это заметили все.

Вскоре после его ухода компания начала расходиться. Кто-то поднялся, потягиваясь, и пожелал всем спокойной ночи. Другие последовали его примеру, оставляя нас с Теодором почти одних. Я не заметила, как голова Теодора опустилась мне на плечо, и я услышала его ровное дыхание. Он уснул.

Я не стала его будить. Я просто сидела, чувствуя его дыхание и тепло, и смотрела на огонь в камине, который медленно угасал. Гостиная опустела, и я осталась одна с Теодором на плече, с ощущением тишины, которая не была пустой. Я думала о Драко, о прошедшей игре, о том, как мы все пытаемся держаться в этом году. И я поняла, что, возможно, именно в такие моменты — тихие и тёплые — мы находим силы идти дальше.

Я легонько коснулась головы Теодора, поправляя его, чтобы он не упал, и закрыла глаза. Мы так и сидели у камина, пока огонь догорал, и я слушала, как течение за окнами шепчет свои истории.