Бывает и Железу Больно ~2 Том.~

Мы пришли домой, и мама, едва переступив порог, загадочно улыбнулась. Я уже хотела спросить, что случилось, но она опередила меня:

— Я взяла отпуск на три недели. Мы едем во Францию.

Я застыла, не веря своим ушам. А затем внутри меня что-то взорвалось — радость, такая чистая и искренняя, что я едва не подпрыгнула на месте. Три недели с мамой. В Париже. Это было лучшее, что могло случиться после долгого года разлуки и тревог.

— Правда? — выдохнула я, чувствуя, как улыбка расплывается по лицу.

— Правда, — ответила она, и в её глазах блеснул тот самый свет, который я так редко видела в последнее время. — Мы это заслужили.

Перед отъездом мы дали друг другу слово: никаких тяжёлых разговоров, никаких вопросов о прошлом или будущем. Только отдых, только мы и самые красивые места. Мы договорились просто быть рядом и наслаждаться каждой минутой.

И мы сдержали обещание.

–––

Мы посетили Лувр, бродили по его бесконечным залам, останавливаясь у каждой картины, которая казалась нам особенной. Мама рассказывала о художниках, о том, что она когда-то изучала историю искусств, и я слушала её, затаив дыхание. В Опере Гарнье мы стояли под огромной люстрой и кружились, как в детстве, пока никто не видел. У Эйфелевой башни мы фотографировались до тех пор, пока у нас не онемели щёки от улыбок. А в Нотр-Даме мама показала мне старую молитву, которую когда-то читала её мать.

Мы были как две девочки, которые сбежали в сказку.

Трансгрессия помогала нам экономить время, и мы перемещались по городу с лёгкостью, останавливаясь в маленьких кафе на завтрак и забегая в книжные лавки, пахнущие старым пергаментом и пылью. У каждой достопримечательности я покупала открытку и отправляла её кому-то из друзей — Мелоди, Агнес, Астории. Иногда я думала о Драко и Теодоре, но не решалась писать им. Это было слишком личное.

Как оказалось, мама знала французский. Более того — её родители были французами, и она выросла в двуязычной семье. Она переводила мне вывески, помогала общаться с местными и даже шутила с продавцами на рынках. Я смотрела на неё и видела ту, другой маму — ту, которая не была загружена работой и тревогами. Я радовалась этому.

Когда мы обошли все самые известные и красивые места, мама наконец успокоилась и предложила пройтись по магазинам.

— Париж — столица моды, — приговаривала она, уверенно ведя меня по улицам, полным витрин и ярких вывесок.

Столько одежды я никогда не мерила за один день. В Китае школьная форма была частью жизни — она распространялась вплоть до пижам, нижнего белья и одежды на выход. Редко кто мог позволить себе что-то индивидуальное. До приезда в Хогвартс мой гардероб был скудным и строгим. Но мама решила избавить меня от этой проблемы раз и навсегда.

Мы купили юбки, кофты, поло, рубашки, топы — всё, что понравилось, тут же отправлялось в отель. Я никогда так не уставала от покупок, но каждый раз, когда я смотрела на маму, она улыбалась, и я понимала, что это стоит того.

Оставалось купить подарки. Мама уже знала, что привезёт коллегам, а я стояла перед выбором для друзей. Для девочек из комнаты я выбрала одинаковые серебряные браслеты с гравировкой — тонкие, изящные, почти невесомые. А вот для Теодора и Драко нужно было что-то особенное. Они не были моими близкими друзьями, но последние дни в Хогвартсе показали, что они стали для меня больше, чем просто однокурсниками.

Мы проходили мимо небольшого парфюмерного магазина, когда я остановилась. Внутри пахло чем-то невероятным — сложным и одновременно простым, как лес после дождя. Я зашла и долго выбирала. Для Теодора — аромат с нотами кедра и мускуса, тёплый и немного загадочный. Для Драко — более холодный и острый, с нотками цитруса и дыма. Мне казалось, что каждый из них отражал их суть. И я надеялась, что они почувствуют это.

–––

Отдых в Париже закончился так же внезапно, как и начался. Мы вернулись в Лондон, в наш милый дом, и я чувствовала, как внутри меня ещё долго будет играть эхо французских улиц. Мама возобновила работу, но теперь она была дома чаще, чем прошлым летом. Мы проводили вечера за обсуждением книг, а иногда она просила меня рассказать о Хогвартсе. Я видела, как она старается быть рядом, как в её глазах загорается свет, когда я говорю о школе. Она видела, как горят мои глаза, и я знала, что это важно для нас обеих.

Но однажды я поняла, что мама не знает о последних новостях в мире магии. Она предпочла работать с маглами и почти не следила за событиями. Я принесла ей газеты, показала заголовки, рассказала о том, что Волан-де-Морт вернулся, что сражение в Министерстве было реальным, что правда наконец вышла наружу.

Мама долго молчала. Она перечитывала статьи, её лицо становилось всё серьёзнее. А затем я увидела в её глазах тот самый страх, который я чувствовала, когда смотрела на замок после битвы.

— Я не думала, что это повторится, — сказала она тихо. — Я думала, мы пережили это, что всё осталось в прошлом. Но теперь... — она замолчала, а затем добавила, с трудом подбирая слова: — Я не хочу, чтобы ты взрослела в мире, где каждое утро может начаться с войны.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня поднимается странное спокойствие. Я не была готова к тому, что мир поворачивался спиной к миру, в котором я жила. Но, глядя на маму, я понимала, что у меня есть выбор: бояться, или двигаться дальше, даже если страшно. И я выбирала второе.

–––

Я много писала друзьям. Мелоди отвечала длинными письмами, полными восклицательных знаков и рисунков на полях. Агнес описывала итальянские пейзажи с такой страстью, что я почти видела их перед глазами. Астория присылала короткие, изящные заметки — о книгах, о погоде, о том, как она ждёт встречи в Хогвартсе. Я держала их письма в старой шкатулке, которую когда-то нашла в маминой комнате, и иногда перечитывала по вечерам.

Теодор писал реже, но его слова всегда были тёплыми. Он шутил, что я, наверное, уже зарылась в книги с головой и забыла, как выглядит солнце. Я отвечала, что он недооценивает мои способности к совмещению полезного с приятным. Он прислал мне в ответ кусочек пергамента с короткой фразой: «Докажи». Я улыбнулась и положила его в ту же шкатулку.

Про Драко я почти ничего не знала. Он не писал, не давал о себе знать, и я не решалась спрашивать о нём у Теодора. Я чувствовала, что он тоже проходит через что-то сложное, и уважала его право на молчание. Иногда я думала о нём, глядя на воду в старом пруду в конце нашего сада. Я вспоминала его взгляд, его голос, его плечи, которые дрожали, когда он извинялся. И я надеялась, что он справится.