Бывает и Железу Больно ~2 Том.~

Утро после бала было серым и тихим. В гостиной Слизерина пахло ёлкой и воском, но суета последних дней сменилась суетой другого рода — ученики собирали чемоданы, перекрикивались в коридорах, прощались до января. Большинство уезжало на каникулы домой.

Я сидела на своей кровати и смотрела, как девочки упаковывают вещи. Агнес с шумом закидывала в сундук подарки для семьи, Мелоди аккуратно складывала мантию, а Астория перебирала пергаменты. Они были заняты, счастливы, и я не могла не заметить, как внутри меня разрастается пустота.

Мама так и не прислала ни одного письма. За четыре месяца — ни строчки. Я понимала, что у неё много работы, что после переезда на неё свалилось всё сразу, но внутри меня всё равно жила обида. Тихая, ноющая, как зубная боль. Она не написала мне даже на Рождество. Она не спросила, как я, не поздравила. И я чувствовала, как эта тишина отдаляется от меня, как холодная стена, которую я не могу пробить.

— Люси, — сказала Мелоди, присаживаясь рядом. — Ты ведь остаёшься здесь?

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мама не пишет. Наверное, слишком занята.

— Мы будем писать тебе, — пообещала она, сжимая мою руку. — Каждый день. Или почти каждый.

— Я знаю, — улыбнулась я, чувствуя благодарность. — Спасибо.

Когда они уехали, замок опустел. Коридоры, ещё вчера полные голосов, теперь звенели тишиной. Каждый шаг отдавался эхом, и я чувствовала себя маленькой в этом огромном каменном мире. Я бродила по пустым залам, смотрела на мокрый снег за окнами и понимала, что внутри меня тоже пусто.

Первые дни каникул я провела в библиотеке, пытаясь занять себя чтением, но мысли всё время возвращались к маме. Почему она молчит? Неужели я настолько не важна для неё? Или с ней что-то случилось? Эта мысль была страшнее обиды, и я гнала её прочь.

На третий день каникул я встретила Грюма в коридоре. Он хромал навстречу, опираясь на свою трость, и, увидев меня, остановился. Его магический глаз вращался, изучая пустой коридор.

— Мисс Линь, — произнёс он, и в голосе его не было обычной резкости. — Я слышал, вы остались в замке.

— Да, профессор, — ответила я. — Моя мама не смогла приехать.

Он кивнул, будто ожидал этого.

— Тогда, возможно, вы составите мне компанию. Я тоже остаюсь в замке. У меня есть кое-какая работа, и мне понадобится помощник.

Я удивилась. Он предлагал мне провести каникулы с ним? После того разговора в его кабинете, после его просьбы, которая всё ещё лежала в моём кармане невыполненной?

— Я не уверена, что могу помочь, — сказала я осторожно.

— Я не прошу вас делать ничего противозаконного, — ответил он, и его голос стал чуть мягче. — Просто... в пустом замке одиноко. А вы умная девочка. Мне нужен кто-то, с кем можно говорить.

Мы начали встречаться в его кабинете. Он давал мне книги, которые я не видела в библиотеке, рассказывал о тёмных искусствах с той стороны, о которой не говорили на уроках. Я слушала, задавала вопросы и постепенно привыкала к его присутствию. В его компании не было тепла, но было чувство защищённости, которое я не могла объяснить.

Каникулы шли. Замок был пуст, но не мёртв. Я гуляла по коридорам, заходила в классы, которые никогда не видела, и однажды нашла запертую комнату, из-за двери которой доносился странный шёпот. Я не стала входить — что-то остановило меня, — но я запомнила её расположение.

Иногда я заходила в Большой зал, где горели свечи, и садилась за стол Слизерина одна. Ела в тишине, глядя на портреты, которые тоже казались спящими.

Вечерами я сидела у камина в гостиной и писала письма. Маме. Лонки. Себе. Я писала о том, что чувствую, о том, что замок перестал быть чужим, но стал пустым без подруг. Я не отправляла эти письма — я просто оставляла их в ящике стола, чтобы когда-нибудь, может быть, прочитать их снова.

Каникулы прошли, и я вернулась в свою комнату с чувством, что внутри меня что-то изменилось. Я стала спокойнее. Я перестала ждать письма от мамы с такой болью, как раньше. Я просто приняла эту тишину, как часть своей новой жизни.

И когда последний день каникул закончился, я поняла, что эти две недели одиночества стали важными для меня. Я научилась быть с собой. Я научилась не ждать — жить. И это было не так страшно, как я думала.

---

В последний вечер перед возвращением учеников я сидела в Большом зале за ужином в одиночестве. Свечи горели тускло, портреты дремали, и только тишина была моим собеседником. Я уже почти доела суп, когда в окно с глухим стуком ударилась чёрная тень.

Я подняла голову и увидела своего совёнка. Он сидел на подоконнике, взъерошенный и запыхавшийся, а в его клюве был целый ворох писем, перевязанных грубой верёвкой. Сердце моё пропустило удар. Я встала, подошла к окну, и совёнок, устало взмахнув крыльями, сбросил ношу прямо на стол.

Я развязала верёвку дрожащими пальцами. Там было четыре письма. Я узнала почерк на каждом из них.

Сначала я взяла письмо мамы. Оно было плотным, исписанным мелким, неровным почерком — я видела, как она спешила, как перо вырывалось из-под пальцев.

«Моя дорогая Люси,

прости меня, прости, прости тысячу раз. Я не знаю, как объяснить своё молчание, но я попытаюсь. На работе произошёл полный хаос — проверки, бесконечные отчёты, командировки. Я едва спала по ночам, а когда наконец выдавалась свободная минута, я не могла найти в себе сил даже взять перо. Это не оправдание, я знаю. Это просто правда.

Я скучаю по тебе так, что сердце разрывается. Ты в моих мыслях каждую минуту. Ты спросишь, почему я не написала хотя бы пару слов — я не знаю. Наверное, я боялась, что в письме не смогу передать всего, что чувствую. Я боялась, что мои слова будут слишком сухими, слишком официальными, и ты подумаешь, что я не люблю тебя. Но это не так. Ты — моя жизнь, Люси.

Поздравляю тебя с Рождеством. Я знаю, что ты никогда не праздновала его раньше, но я надеюсь, что этот праздник подарил тебе хоть немного тепла. Прости, что не была рядом. Я обещаю — я напишу тебе снова, как только смогу. Я люблю тебя больше, чем могу сказать.

Твоя мама».

Я сжала письмо в руках, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Внутри меня боролись обида и облегчение. Я хотела злиться на неё, но я не могла. В каждой строчке было столько боли и вины, что я почти физически чувствовала её тяжесть.

Следующим было письмо Лонки. Его почерк я узнала сразу — размашистый, чуть неровный, будто он писал на коленке, торопясь.

«Люси!

Прости, что так долго не писал. В академии сейчас настоящий хаос — новые учителя, новые правила, все что-то меняют, и мы едва успеваем дышать. Но я хотел сказать тебе главное: я скучаю по тебе. Здесь стало как-то пусто без тебя. Я всё время жду, что ты вот-вот войдёшь в нашу комнату с очередной книгой или с вопросами о домашке. А ты не входишь.

В академии всё по-старому, но без тебя это не то. Знаешь, я даже начал учиться прилежнее — и это звучит страшно, да? Наверное, ты на меня плохо влияешь.

Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Что твоя новая школа не слишком холодная и что ты нашла друзей. Если нет — пиши мне. Я всегда отвечу, даже если придётся украсть сову у декана.

Твой Лонки».

Я улыбнулась сквозь слёзы. Он всегда умел сказать именно то, что нужно. Даже когда он шутил, я чувствовала, что он рядом.

Остальные письма были от старых друзей из Гесяня. Они были короткими, почти формальными — просто чтобы соблюсти приличия. «Как дела в новой школе?», «Холодно ли там?», «Много ли уроков?». Я прочитала их и отложила в сторону, чувствуя, что эта вежливость не ранит меня так, как когда-то. Я была уже не там.

Я сидела за столом, сжимая письма в руках, и смотрела на пустой зал. Там, где час назад я чувствовала только пустоту, теперь жило что-то тёплое, настоящее. Мама написала. Лонки написал. Они были далеко, но они были.

Я убрала письма в карман мантии и пошла в гостиную. Внутри меня впервые за долгое время было спокойно. Пустота ушла, уступив место тихой благодарности.