Анклав. Охотница и Вампиры

Руна сработала. Я знала это, потому что стояла у двери своего дома под прямыми лучами солнца и не решалась зайти. Солнце касалось кожи, но не жгло. Не причиняло боли. Только напоминало о том, кем я стала.

Как я скажу бабушке об этом? И кем она будет меня считать? Таким же монстром, как всех вампиров? Примет ли она меня теперь?

Я смотрела на знакомую дверь, на старую ручку, которую крутила тысячи раз, и чувствовала себя чужой. Я дернула ручку и попыталась зайти, но тут же врезалась в невидимый барьер. Серьёзно? Теперь я даже не могу войти в собственный дом?

Я заметила, как бабушка вышла из комнаты и направилась в мою сторону. Её шаги были такими же, как всегда, но я слышала их иначе — громче, отчётливее.

— Элла? — она подошла к порогу и что-то в её лице изменилось. — Где ты была всё это время? Я тебе звонила, ты не отвечала. Почему ты не заходишь?

— Я... — я хотела признаться, но слова застряли в горле. — Потеряла телефон.

— Заходи, не стой на пороге, — сказала она.

Я сделала нерешительный шаг и смогла зайти внутрь, проходя мимо бабушки. Затем повернулась к ней, вопросительно вскинув брови. Её лицо омрачнело, бабушка нахмурилась.

— Я не чувствую тебя, — тихим голосом произнесла она. Её глаза расширились, и я увидела, как в них мелькнул страх. Не тот страх, который она испытывала к врагам. Страх за меня. За то, кем я стала.

Мои глаза опустились в пол.

— Не говори, что ты... — не могла закончить бабушка.

— Умерла, — тихо прошептала я.

— Нет... — она покачала головой, и я видела, как её лицо побледнело.

Я заметила, как бабушка покачнулась. Её лицо стало бледным, и на секунду мне показалось, что она сейчас упадёт. Я подбежала к ней, протягивая руки, чтобы поддержать её, но она резко отшатнулась. Она оттолкнула меня. Оттолкнула так, будто я была чужой. Будто я больше не была её внучкой.

— Не трогай меня! — голос её дрогнул, и я увидела, как в её глазах мелькнул страх.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё рушится. Я смотрела на неё, на её руки, которые дрожали, на её лицо, на котором было написано отвращение. Я хотела сказать что-то, но слова застряли в горле.

— Бабушка... — прошептала я, и голос мой сорвался.

— Ты не моя внучка! — она отступила на шаг, и я видела, как её глаза наполняются слезами. — Ты не та Элла, которую я растила. Ты... ты чудовище!

Эти слова ударили сильнее, чем любая боль. Я почувствовала, как моё сердце разрывается на части. Это было больнее, чем смерть. Больнее, чем ритуал. Больнее, чем любая рана. Я стояла перед ней, чувствуя, как мир рушится вокруг меня.

— Но это всё ещё я, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Я не виновата. Они...

— Мне всё равно, кто это сделал, — перебила она, и голос её стал резче, твёрже. Она держалась рукой о стену, будто боялась упасть. — Ты стала одной из них. Ты больше не человек. Ты — всё, что я ненавидела всю свою жизнь.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как ноги подкашиваются. Слёзы застилали глаза, но я не хотела, чтобы она видела их. Я не хотела, чтобы она видела, как сильно она меня ранит. Я не хотела, чтобы она видела, как я умираю внутри.

— Я всё ещё я, — сказала я, но мой голос был слабым, почти беззвучным. — Я всё ещё твоя внучка. Я всё ещё люблю тебя.

— Любовь умерла, — сказала она, и в её голосе не было сожаления. — Как и ты.

Она отвернулась и пошла в комнату, оставив меня стоять в тишине. Я смотрела на дверь, которая закрылась за ней, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Я смотрела на свои руки, на свою бледную кожу, на руну на ключице. Я была вампиром. Я была монстром. Я была той, кого она ненавидела. И я не знала, как вернуть её любовь.

Я опустилась на колени, чувствуя, как слёзы текут по моему лицу, и я не пыталась их остановить. Я просто стояла на коленях, одна, в коридоре, который больше не был моим домом. И я знала, что этот момент останется со мной навсегда — момент, когда я потеряла её. Это больнее, чем моя собственная смерть.

***

Я сидела в своей комнате, досконально изучая дневник бабушки. Страницы были старыми, пожелтевшими, и я чувствовала, как каждое слово проникает в мою душу.

«Мои родители. Они лежали в гробу. Врачи сказали, что это был несчастный случай. Но я знаю правду. Я видела их лица в ту ночь, когда нашла их в доме. Их лица не были спокойными. Они были искажены ужасом.

Я знаю, кто это сделал. Их глаза горели красным. Они не скрывались. Они не оставили следов, кроме одного — укусов на шее моих родителей.

Мне было семнадцать. Я стояла в дверях и смотрела на их тела, и я поклялась себе, что найду их. Что я убью их. Что я сделаю всё, чтобы они заплатили за то, что сделали.»

Я перелистнула страницу, и пальцы дрожали.

«Я ждала этого два года. Два года я искала их, выслеживала, запоминала их лица, их привычки, их слабые места. Два года я жила только этим. И сегодня я нашла их.

У меня был нож, арбалет и тишина в голове. Первый не успел даже обернуться. Я проткнула ему сердце сзади. Он упал без звука. Второй заметил меня, когда я уже перешагнула через тело. Я выстрелила ему в грудь, и он рухнул на колени, пытаясь вырвать болт. Я подошла ближе и добила его ножом.

Третий стоял в комнате. Я узнала его. Он был тем, кто держал мою маму, когда другой пил её кровь. Он смотрел на меня и улыбался. Он не боялся. Он думал, что я не смогу.

Я ударила его. Снова и снова, пока он не перестал двигаться. Я не считала. Я просто била, пока мои руки не устали, а потом ещё немного.

Я стояла над их телами. Я чувствовала, как кровь стекает с моих рук, и впервые за два года я не чувствовала тяжести. Я смотрела на их лица, и я не чувствовала ничего. Ни боли, ни радости. Только пустоту.»

Я захлопнула дневник.

У охотников обострено чувство ненависти к вампирам. Но у моей бабушки, помимо этого, была гораздо большая причина их ненавидеть. Вампиры убили её родителей. У неё на глазах. Это так ужасно.

Окно распахнулось, и я уже поняла, кто пришёл. Леон.

Я повернулась и увидела, как он залезает в окно, бесшумно приземляясь на пол, затем проходит ко мне. Его лицо было встревоженным, и я видела, как он смотрит на меня, пытаясь прочитать мои мысли.

— В чем дело? — спросил он, садясь рядом на кровать. — На тебе лица нет.

— Бабушка знает, — тихо сказала я.

— Думаю, она не в восторге.

— Это ещё слабо сказано, — я выдержала паузу, чувствуя, как голос срывается. — Она ненавидит меня...

— Дай ей время, — Леон коснулся моей спины, и я подняла на него взгляд. — Она всю жизнь боролась с вампирами. Посвятила этому свою жизнь. И теперь узнаёт, что та, кого она пыталась уберечь, стала одной из них.

— Но время не вернёт мне жизнь... — прошептала я.

Леон сочувственно погладил меня по спине, и я чувствовала, как его тепло проникает в мою кожу.

— А ты зачем здесь? — спросила я, пытаясь отвлечься.

— Вообще-то хотел увидеть свою девушку, — слабо улыбнулся он. — И вот ещё.

Леон достал из кармана телефон и передал его мне. Я посмотрела на него, не понимая.

— Это не мой.

— Я знаю, — он пожал плечами. — Но твой я так и не нашёл. Поэтому купил новый. Надо же мне как-то слать тебе котиков.

Я попыталась улыбнуться, но вышло криво. Я знала, что Леон хотел поднять мне настроение, но сегодня было не до шуток.

— Спасибо, — сказала я, сжимая телефон в руках.

— Мне побыть с тобой ещё или ты хочешь побыть одна?

— Побудь со мной, пока я не усну, — я прижалась к нему поближе, чувствуя, как его рука обнимает меня. — Я не хочу оставаться одна. Мне тяжело. Вся эта история с ритуалом... я всё ещё не могу забыть ту ночь. Она постоянно перед глазами.

— Это уже позади, — сказал он, и голос его был тихим. — Всё обошлось, ты выжила.

— Но Белла и Эрагон где-то на свободе. Вдруг ритуал не сработал? Они захотят знать, что пошло не так.

— Я не позволю им навредить тебе, — сказал он, и в голосе его прозвучала уверенность.

Я замерла, прислушиваясь. Я слышала сердце Леона — редкое, ровное, как у всех вампиров. И слышала, как внизу кто-то ходит.

— Ты слышишь? — спросила я.

— Что?

— Кто-то внизу ходит.

Леон замолчал на секунду, прислушиваясь.

— Это твоя бабушка.

— Бабушка? — я нахмурилась. — Она никогда так громко не топала.

— Твой вампирский слух, — улыбнулся Леон.

— Надо же, — я почувствовала, как улыбка появляется на моём лице. — Как ты понял, что это именно моя бабушка?

— Она всегда шоркает ногами, — ответил он, — но при этом делает это как-то тихо. Наверное, привычка от прошлого. Охотники тихие.

— Какой ты внимательный, — усмехнулась я.

— Как бы я ещё стал командиром анклава?

— А как ты им стал? — я подняла на него глаза, чувствуя, как любопытство пересиливает грусть. — Расскажи.

Леон нахмурился, заглядывая мне в глаза. Я видела, как он колеблется, как внутри него борется желание открыться и привычка держать всё в себе.

— Это долгая история, — сказал он тихо.

— У нас есть время, — ответила я, прижимаясь к нему ближе.

Он вздохнул, и я чувствовала, как его рука гладит мои волосы.