Анклав. Охотница и Вампиры

Я подняла руку и посмотрела на неё. Кровь засохла, но под ней я увидела бледную кожу. Слишком бледную. Слишком гладкую. Я провела пальцами по запястью — там, где раньше бился пульс. Тишина. Никакого биения. Никакой жизни.

Я поднесла руку к лицу — и почувствовала, как пахнет кровь. Сладко, вязко, и этот запах вдруг стал единственным, что имело значение. Я сглотнула, чувствуя, как внутри просыпается что-то тёмное, голодное. Я медленно поднялась на ноги и посмотрела на себя в разбитое стекло витража. Бледная кожа. Тени под глазами. И глаза, которые смотрели на меня с того света.

Это была я. Но уже не совсем я.

Я сделала шаг вперёд, и тело отозвалось новой, незнакомой лёгкостью. Я чувствовала всё — каждый звук, каждый запах, каждое движение воздуха. Где-то вдалеке билось сердце — я слышала его. Я слышала дыхание. Я слышала, как мир живёт вокруг меня, и это было одновременно восхитительно и ужасно.

Я сделала шаг к выходу, чувствуя, как ноги дрожат. Я хотела уйти. Я хотела найти Леона. Я хотела понять, что со мной произошло. Я толкнула тяжёлые деревянные двери, и они распахнулись, впуская внутрь яркий солнечный свет.

И я закричала.

Боль была мгновенной и невыносимой. Как будто тысячи игл вонзились в мою кожу одновременно. Я отшатнулась назад, упала на каменный пол, сжимая руки и пытаясь понять, что произошло. Моя кожа горела, дымилась, и я чувствовала запах палёной плоти.

Я снова поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Я посмотрела на свои руки — на них не было ожогов, но боль всё ещё пульсировала, как напоминание. Я снова шагнула вперёд, сжав зубы. Солнце ударило по лицу, и боль вернулась. Я не выдержала. Я упала на колени, чувствуя, как моя кожа горит, как будто я касаюсь раскалённого металла.

Я не могла выйти.

Я отползла в тень церкви и села, прижимая руки к груди, чувствуя, как внутри поднимается паника. Я не понимала, что происходит. Я не понимала, почему солнце жжёт меня. Я не понимала, почему я не чувствую своего сердца. Я не понимала, почему я чувствую голод. Странный, тёмный голод, который я не могла объяснить.

Я смотрела на свет за дверями и чувствовала страх. Я не могла выйти. Я была заперта.

Я смотрела вверх, на стены церкви, и чувствовала, как внутри меня разрастается холод. Я не знала, сколько я просижу здесь. Я не знала, когда кто-то придёт. Но я знала одно: я больше не человек. И я не знаю, как с этим жить.

Я сидела на полу церкви, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Колени поджаты к груди, руки обнимают себя, будто это могло защитить меня от того, что я чувствовала. Слёзы текли по щекам, и я даже не пыталась их остановить.

Внутри всё кричало. Я смотрела на свои руки — на символы, вырезанные Беллой, на бледную кожу, которая не грелась от солнца. Я не чувствовала его тепла. Я не чувствовала ничего.

— Это ошибка, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Это не может быть правдой. Это сон. Просто сон.

Я провела рукой по лицу, вытирая слёзы, и снова посмотрела на входную дверь. Солнце светило ярко, но я не могла выйти. Я не могла шагнуть в этот свет, потому что знала — он сожжёт меня.

Я закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это просто кошмар.

— Я человек, — сказала я громко, будто слова могли вернуть меня в реальность. — Я человек. Я не могу быть... — я запнулась, не в силах произнести это слово.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были неподвижными, как будто внутри меня больше не было жизни.

— Я не могу быть вампиром, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Я не хочу. Я не просила об этом.

Я зарыдала — горько, отчаянно, как ребёнок, который потерял всё. Я обхватила себя руками и уткнулась лицом в колени, чувствуя, как слёзы прожигают кожу, которая больше не чувствовала боли. Я не знала, сколько я просидела так. Минуты. Часы. Я не чувствовала времени.

— Я не могу быть вампиром, — повторила я, но голос был слабым, почти беззвучным. — Я не хочу быть вампиром. Это не я.

Но я знала, что это правда. Я знала, что это не ошибка. Я знала, что я изменилась. И я не знала, как вернуться назад. И от этого было страшно. Страшнее, чем любая битва, чем любая смерть. Я не знаю, кто я теперь. И я не знаю, смогу ли я никогда принять это.

Ночь наступила медленно. Я сидела в тени церкви, чувствуя, как темнота заполняет пространство, как свет за дверями тускнеет, уступая место серому сумраку. Я ждала, сжимая руки в кулаки, и думала о том, что скажу им. Что я скажу Леону. Что я скажу бабушке. Я не знала. Но я знала, что не могу оставаться здесь.

Когда последний луч солнца исчез за горизонтом, я поднялась на ноги. Тело слушалось с трудом, но я чувствовала странную лёгкость, которой раньше не было. Я сделала шаг к двери, потом ещё один. Я остановилась на пороге, глядя на ночное небо. Темнота не пугала меня. Она была спокойной, холодной, почти родной.

Я вышла из церкви. Ветер коснулся моего лица, и я не почувствовала его холода. Я не чувствовала ничего. Только голод. Тот самый тёмный голод, который рос внутри меня, как будто что-то просыпалось.

Я пошла в сторону города. Ноги двигались сами, и я не думала о том, куда иду. Я знала, что мне нужно в анклав. Я знала, что должна увидеть Леона. Я должна была сказать ему, что случилось. Я хотела, чтобы он обнял меня.

Я шла по тёмным улицам. Вокруг было тихо, только ветер шелестел листьями. Я смотрела на звёзды, и они казались ярче, чем раньше. Я чувствовала каждый звук, каждый шорох, каждое движение в темноте. Мой слух обострился. Я слышала, как дышит ночь.

Я подошла к воротам анклава. Охраны не было — они наверняка внутри. Я толкнула дверь и шагнула в холл. Там было пусто, но я чувствовала, что они где-то здесь. Я слышала их голоса. Я чувствовала их присутствие.

— Леон, — позвала я, и голос мой звучал тихо, но я знала — он меня услышит.

Он появился через мгновение, спускаясь по лестнице. Он остановился, глядя на меня, и я увидела, как его лицо меняется. Сначала радость, потом тревога.

— Элла? — он подошёл ближе. — Где ты была? Я обыскал всё...

— Я была в церкви, — сказала я, и голос дрогнул. — Я... со мной случилось что-то ужасное.

Я подошла к нему, и он обнял меня. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя его тепло, его руки, его присутствие. Я хотела сказать ему правду. Я хотела сказать ему всё. Но слова застряли в горле. Слёзы выступили из глаз.

— Я больше не охотница, — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Что ты говоришь? — он отстранился, заглядывая мне в глаза. — Что случилось?

Я смотрела на него и боялась сказать правду. Я боялась, что, когда скажу, он оттолкнёт меня. Что он посмотрит на меня и увидит чудовище. Но я должна была сказать. Он заслужил это.

— Они провели ритуал, — сказала я, и слова упали в тишину, как камни в воду. — Они сделали это.

— Я не чувствую твоего сердцебиения... — его голос дрогнул. — Элла...

Я покачала головой, чувствуя, как внутри всё рушится.

— Я вампир, Леон, — выдохнула я. — Это все они...

Он смотрел на меня. Я ждала, что он отшатнётся, что он отступит, что в его глазах появится страх или отвращение. Но он просто смотрел на меня — и я видела, как его глаза наполняются болью. Не за себя. За меня.

— Ты жива, — сказал он, и голос его был твёрже, чем я ожидала. — Ты жива, и это главное. Остальное мы решим.

Он снова притянул меня к себе, и я чувствовала, как его руки обнимают меня, защищая от всего мира.

— Я не знаю, как быть вампиром, — прошептала я в его плечо. — Я не знаю, как жить с этим.

— Ты не одна, — ответил он. — Никогда не была одна.

Леон держал меня в объятиях, и я чувствовала, как мои слёзы всё ещё стекают по его груди. Всё внутри дрожало — от холода церкви, от ужаса ритуала, от этого нового, тёмного голода, который просыпался где-то в глубине меня. Я сжимала его куртку, пытаясь понять, где заканчиваюсь я и начинается эта тьма.

— Всё хорошо, — шептал он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Ты здесь. Ты жива. Остальное неважно.

Я хотела ответить, но в этот момент в холле раздался оглушительный треск.

Мы оба обернулись. Ник стоял в дверях, уставившись на меня с округлившимися глазами. В его руке болталась ручка от кружки, а на полу, вокруг его ног, валялись осколки — ещё одна любимая кружка пала смертью храбрых.

— Элла? — выдохнул он, и голос его был на октаву выше, чем обычно. — Ты жива? Но я...

Он посмотрел на осколки, потом на меня, потом снова на осколки.

— Нет. Нет-нет-нет. Это не могло... я же...

— Ник, — голос Леона был низким, с металлической ноткой. — Что ты натворил?

Ник поднял на нас глаза, и я увидела, как на его лице смешались ужас и... странное облегчение.

— Помнишь, когда мы пили чай? — начал он медленно, будто сам ещё осознавал сказанное. — Вчера, когда я принёс тебе кружку... я просто хотел её успокоить. У неё был шок, она вся дрожала. Я подумал, что пара капель крови вампира поможет ей прийти в себя. Ты же знаешь, это вроде как успокоительное для людей. Ну, типа как валериана, только эффективнее. Я делал так сотни раз! Просто по привычке... Я даже не задумался.

— Ты что, подмешал ей кровь вампира? — Леон шагнул вперёд, и я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился. — Ты с ума сошёл?!

— Я не сошёл с ума, я просто... — Ник провёл рукой по волосам, и я видела, как он пытается улыбнуться, но улыбка выходит нервной. — Я не знал, что это как-то повлияет на ритуал! Это просто кровь, Леон. Простая вампирская кровь. Она не могла сделать её...

— Она не могла, — перебил Леон, и голос его стал тише, но опаснее. — Но она могла стать причиной того, что она выжила.

Ник замер.

— Что?

— Ритуал требовал человеческой крови, — сказал Леон, и я видела, как он сжимает зубы. — Чистой человеческой крови. Если в ней была примесь вампирской, ритуал не мог завершиться полностью. Он остановился на полпути.

Я смотрела на Ника, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он случайно — по привычке — добавил в мой чай кровь вампира. И это спасло мне жизнь.

— Значит... я жива, потому что ты... по привычке... — я не могла договорить.

Ник посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула та самая искра.

— Значит, да, — он развёл руками, и на его лице появилась виноватая, но всё равно озорная улыбка. — Я случайно тебя спас. Опять.

Леон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Я чувствовала, как он пытается успокоиться.

— Ты идиот, — сказал он.

— Знаю, — ответил Ник. — Но твоя девушка жива, так что я, типа, герой дня.

— Ты разбил ещё одну кружку, — сказала я, и голос мой прозвучал странно, но в нём появилась нотка лёгкости.

— Восьмая, — вздохнул Ник. — Я уже сбился со счёта. Но знаешь, если это цена за твою жизнь — я готов разбить ещё сотню.

— Ты их не разбиваешь, ты их уничтожаешь, — усмехнулся Леон, но я видела, как он расслабляется.

Ник улыбнулся, и в этой улыбке было тепло.

— Так зато ты жива, — сказал он просто.

И в этой фразе было столько смысла, что я невольно улыбнулась. Я жива. Случайно, благодаря дурацкой привычке одного вампира. И сейчас я стояла здесь, среди осколков его любимой кружки, чувствуя, как внутри просыпается что-то новое.

— Ну что, — сказал он, разводя руками, — будем считать, что я испортил ритуал. В следующий раз я буду добавлять кровь только в чай Леона.

Леон закатил глаза, но я видела, как его губы дрогнули в улыбке.

***

Гостиная анклава была залита тёплым светом камина. Я сидела на диване, сжавшись в комок, чувствуя, как все взгляды прикованы ко мне. Леон стоял рядом, его рука лежала на моём плече — тяжёлая, тёплая, надёжная. Ник развалился в кресле, пытаясь выглядеть беззаботно, но я видела, как он то и дело поглядывает на меня. Кэт стояла у окна, сложив руки на груди, и молчала. Рейн, как обычно, нашёлся где-то в углу с бутылкой бурбона.

Мира вошла в гостиную с подносом в руках. На нём лежал прозрачный пакет, наполненный тёмно-красной жидкостью, которая тускло поблёскивала в свете камина.

— Моя любимая, — сказала Мира, ставя поднос на стол, — первая отрицательная.

— Первая отрицательная? — переспросил Ник, приподняв бровь. — Ты серьёзно? У тебя есть любимая группа крови?

— А у тебя нет? — Мира посмотрела на него с притворным удивлением.

— Обычно я пью то, что есть, — пожал плечами Ник. — Но если выбирать, то я за четвертую положительную. Она сладкая.

— Ты пьёшь кровь и определяешь её на вкус? — Кэт наконец подала голос, и в нём послышалось едва скрываемое раздражение.

— А ты нет? — усмехнулся Ник. — Я думал, это у всех.

— Это не нормально, — отрезала Кэт.

— Это не менее нормально, чем твоя любовь к шоколаду с перцем, — парировал Ник.

— О, дайте угадаю, — Рейн лениво подал голос из своего угла, делая глоток бурбона. — Сейчас начнутся споры о вкусовых предпочтениях, а охотница будет сидеть и ждать, пока вы решите, какая кровь лучше подходит к ужину.

Я взяла пакет в руки. Он был тёплым. Слишком тёплым. Я чувствовала его тепло через тонкую пластиковую стенку. Я чувствовала запах — металлический, сладкий, манящий. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри просыпается что-то тёмное, голодное.

— Как я... — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Как я должна это пить?

— Как обычно, — сказала Мира, и в её голосе послышалась мягкость. — Просто открути крышку и сделай глоток.

— Откусить уголок? — усмехнулся Ник. — Как сок.

— Ник, — предупреждающе сказал Леон.

— Что? Я просто пытаюсь разрядить обстановку.

— Элла, — Леон наклонился ко мне, и его голос был тихим. — Ты не обязана. Это только твой выбор. Но если не выпьешь, ты умрёшь.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было давления. Только забота.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как голос дрожит.

Я поднесла пакет к губам. Запах ударил в нос — сильный, острый, манящий. Я почувствовала, как слюна заполняет рот. Как желудок сжимается от голода. Я не хотела этого. Но тело хотело.

— Если тебе станет плохо, — усмехнулся Рейн, — мы будем знать, что у тебя слабый желудок.

— Рейн! — рявкнул Леон.

— Я молчу, — поднял руки Рейн, но я видела, как он улыбается.

Я закрыла глаза и сделала глоток.

Первый глоток был ужасным. Металлический, горький, тёплый. Я почувствовала, как желудок сжался, и меня едва не вырвало. Я поморщилась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Фу... — прошептала я.

— Ага, — усмехнулся Ник. — Так чувствуют себя все начинающие.

— Заткнись, — прошептала я, но в голосе уже не было злости.

— Неплохо для начала, — сказал Рейн. — По крайней мере, ты не упала в обморок.

— Рейн, ты не помогаешь, — сказала Мира.

— Я не пытаюсь помочь, — ответил он. — Я просто комментирую.

Я сделала второй глоток. Он был чуть легче. Я почувствовала, как по телу разливается что-то странное — тепло, которое не было связано с температурой. Как будто что-то внутри меня просыпалось.

Третий глоток. Четвёртый. Я уже не могла остановиться. Я пила с жадностью, чувствуя, как кровь заполняет меня, как она становится частью меня. Я чувствовала это на вкус, на запах, на ощущение. Она была не просто жидкостью — она была жизнью. И я хотела её.

Когда пакет опустел, я откинула голову назад, чувствуя, как по телу разливается странная лёгкость. Мир стал ярче. Звуки — четче. Я чувствовала, как бьются сердца всех, кто был в комнате, как воздух касается моей кожи, как свет танцует на стенах.

— Я... — начала я, но голос дрогнул. — Я чувствую себя странно.

— Это нормально, — сказал Леон, и его голос был тихим, но я слышала каждое слово. — Ты меняешься.

Я посмотрела на пустой пакет в своих руках. Он был тёплым. Внутри осталось несколько капель крови. Я провела пальцем по краю и поднесла его к губам, слизывая остатки. Это был неконтролируемый жест. И он заставил меня замереть.

— Ага, — усмехнулся Ник. — Это будет забавно.

Я замерла, чувствуя, как внутри разрастается странное чувство — смесь ужаса, стыда и чего-то ещё. Тёмного. Голодного. Я подняла глаза на Леона, и он смотрел на меня с тёплой грустью.

— Ты привыкнешь, — тихо сказал он. — Это просто голод.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как голос срывается. — Это не просто голод. Это то, что я теперь есть.

Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его тепло проникает в мою кожу.

— Ты — это ты, — сказал он. — А это просто часть тебя. Ты можешь бороться с этим. Мы поможем.

— Отлично, теперь у нас в анклаве на ещё одну проблему больше, — Рейн поднялся с кресла. — Не переживай, скоро ты привыкнешь к вкусу крови. Будешь пить её как бурбон — медленно и с наслаждением.

— Ты ужасный наставник, — сказал Леон.

— А кто сказал, что я наставник? — Рейн пожал плечами.

Я посмотрела на Рейна. Его слова всё ещё звучали в голове, и я чувствовала, как внутри разливается странная смесь — благодарность и раздражение.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что? — он приподнял бровь.

— За то, что не стал говорить, что всё будет хорошо. Потому что это неправда.

Рейн усмехнулся. В его усмешке не было злости — только понимание.

— Я никогда не говорю того, во что не верю, — сказал он. — А ты не выглядишь как человек, который верит в сказки.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали, но я не знала, от чего — от холода или от того, что только что произошло.

— Я не хочу быть монстром, — прошептала я, и слова вырвались сами собой.

— Тогда не будь, — ответил он, и я подняла глаза.

— Это не так просто, — сказала я тихо, затем осмотрела комнату. Все они смотрели на меня — каждый по-своему, но я чувствовала, что они здесь. Что они со мной. — Спасибо вам всем. За то, что вы здесь. За то, что не отвернулись. За то... что я жива.

Мира мягко улыбнулась. Ник кивнул, и в его взгляде я увидела не шутку, а что-то настоящее. Даже Кэт не отвела взгляда — она смотрела на меня с тем же холодным спокойствием, но я чувствовала, что она тоже часть этого.

— Ты теперь одна из нас, — сказала Мира. — Мы не бросаем своих.

Я перевела взгляд на Леона. Его рука всё ещё лежала на моём плече.

— Я знаю, что это не конец, — сказала я, и голос мой стал твёрже. — Я знаю, что я изменюсь. Что я буду бороться с этим... с голодом. Что я буду учиться быть той, кем стала. Но я не хочу терять себя.

— Ты не потеряешь себя, — сказал он. — Потому что я не позволю.

Он смотрел на меня, и я знала: что бы ни случилось, он будет рядом. Даже если я стану тем, кого боится весь мир.