Анклав. Охотница и Вампиры

В холле было тихо, когда я направлялась к выходу. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен, и я чувствовала, как тишина давит на плечи. Выйдя на улицу, я увидела Леона. Он стоял лицом к лесу, руки в карманах. Тёмный силуэт на фоне серого неба — такой знакомый, такой родной.

Он повернулся ко мне.

— Ты как? — спросил он, и голос его звучал ровно, без привычной теплоты.

— Честно? — я выдохнула, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит после подвала. — Не очень. Но я смогу с этим справиться. Ради тебя.

Я потянулась к нему, чтобы показать, что он мне не безразличен, несмотря на всё. Но он перехватил мои руки, мягко, но настойчиво отстраняя их от себя.

— Не надо.

— Но, Леон...

— Я отвезу тебя домой, — холодно бросил он.

От его голоса внутри всё сжалось. Я понимала, что, возможно, на некоторое время отвернулась от него — в какой-то степени. Но я всё ещё здесь. С ним. Возможно, и ему нужно время. Это нормально.

Я кивнула, и мы двинулись к машине. Это был не тот внедорожник, на котором он обычно ездил, — другой, чёрный, с тонированными стёклами.

— А... — хотела я спросить.

— Что-то не так?

— Где прошлая машина?

— Эта лучше, — усмехнулся он.

— Наверное, — слабо улыбнулась я.

Я села в машину, и мы тронулись с места. Выезжая из леса, он повернул не в сторону города, а в противоположную.

— Леон?

— Не беспокойся, — ответил он, и в голосе появились те же ровные, спокойные нотки. — Хочу показать тебе одно место. Ты же мне доверяешь?

— Конечно доверяю.

Мы подъехали к старой церкви на окраине города. Она стояла одна посреди пустого поля, окружённая голыми деревьями, как стражи, охраняющие вход в другой мир. Шпиль упирался в низкое серое небо, а витражи казались тёмными, будто внутри не было ни света, ни жизни.

— Зачем мы здесь? — спросила я, выходя из машины.

— Там кое-что есть, — ответил Леон, не глядя на меня. — Эльдар говорил о тайнике. Мы должны проверить.

Я не стала спорить. Что-то было неправильно в его голосе — слишком ровно, слишком спокойно. Но я списала это на усталость после допроса.

Мы подошли к массивным деревянным дверям. Они скрипнули, открываясь, и я шагнула внутрь. В нос ударил запах старого дерева, ладана и пыли. Пол был каменным, вытертым временем, а потолок терялся в полумраке. Свет просачивался сквозь разбитые витражи, окрашивая пол в багровые и синие пятна. Внутри было холодно — холоднее, чем снаружи.

Я прошла вперёд, оглядываясь. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, некоторые из них были сломаны. В конце зала возвышался каменный алтарь, покрытый толстым слоем пыли. Свечи — старые, оплывшие — ещё стояли на подсвечниках, будто ждали кого-то.

— Здесь пусто, — сказала я, поворачиваясь к Леону.

Он стоял у входа.

— Леон?

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах я не видела тепла. Только пустоту.

— Леон, что ты...

Я не договорила.

Его лицо начало меняться — словно плавилось, перетекая в другие черты. Волосы становились длиннее, светлее. Черты лица — тоньше, острее. И через мгновение передо мной стоял не он.

Белла.

Она улыбнулась своей хищной улыбкой, склонив голову набок, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Сюрприз, — промурлыкала она.

Вокруг меня, из теней, начали появляться фигуры. Фантомы. Они выходили из-за колонн, из-за алтаря, из ниш, которые я даже не заметила. Их глаза горели красным, и я поняла — я попала в ловушку.

Я сделала шаг назад, но там уже стояли двое.

— Леон не стал бы... — начала я.

— Твой Леон ничего не знает, — перебила Белла, медленно обходя меня по кругу. — Он даже не подозревает, что я умею быть им. Это было так легко, дорогая. Ты даже не заметила разницы.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость. Она использовала его лицо. Его голос. Мои чувства.

— Что тебе нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Белла остановилась напротив меня. Её глаза смотрели на меня с любопытством, почти с нежностью.

— Ты, — сказала она просто. — Ты — ключ. А я люблю открывать двери.

Она щёлкнула пальцами, и фантомы схватили меня за руки. Я дёрнулась, но они были слишком сильны. Белла подошла ближе, провела пальцем по моей щеке, и я почувствовала, как её прикосновение обжигает холодом.

— Сейчас мы начнём, — сказала она, и в голосе её звучало предвкушение. — Хотя ты и не заметила, пока мы ехали... Я удивилась, как ты легко пошла. Любовь делает людей такими удобными.

Я рванулась, но тщетно. Белла улыбнулась и отступила назад, и я услышала, как за моей спиной закрываются тяжёлые двери церкви. Мы были заперты. И я была одна. С ней. С ними.

Я не знала, что она со мной сделает. Но я знала одно: я не отдамся ей без боя.

Я рванулась ещё раз, но хватка фантомов была мёртвой. Белла стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой, от которой внутри всё холодело.

Из тени за алтарём вышел Эрагон. Его длинные тёмные волосы были распущены, и он двигался бесшумно, как призрак. Он остановился рядом с Беллой, сложив руки за спиной.

— Она пришла, — сказал он, и голос его был низким, безэмоциональным, как у человека, который не видит в этом ничего необычного.

— Пришла, — подтвердила Белла. — И ты знаешь, что это значит. Ты проиграл спор.

Я перевела взгляд с одного на другого.

— Эльдар у нас, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Он в анклаве. Он один из вас. Если вы меня не отпустите...

— Эльдар, — перебила Белла, и в голосе её послышалось искреннее удивление. — Ты правда думаешь, что он нам нужен?

Я замерла.

— Он — один из вас.

— Он был одним из нас, — поправил Эрагон, и в его голосе не было ни горечи, ни сожаления. — Он сделал то, что должен был. Доставил тебя. Дальше он не нужен.

Белла усмехнулась.

— Эльдар — расходный материал, — сказала она. — Как и любой, кто не понимает, что мы строим. Он получил свою роль, он её сыграл.

— Вы бросили его, — сказала я, и голос дрогнул.

— Мы не бросаем, — спокойно ответил Эрагон. — Мы завершаем этапы. Его этап завершён.

Я смотрела на них, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Они не просто враги. Они не видят людей. Даже своих.

— Он верил в вас.

— Он ошибался, — ответила Белла, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Бедняга... Верил, что сможет спасти свою сестру. Не вышло.

Она захохотала, и смех её разнёсся по церкви, как звон разбитого стекла.

— Чего вы хотите от меня? — спросила я. — Убить?

— Принести в жертву, — ответила Белла, и в голосе её послышалось ленивое удовольствие. — Это благое дело. Ты же любишь совершать благие дела?

— И ты думаешь, что сможешь сбежать, — произнёс Эрагон. — Напрасно. Никто не придёт на помощь. Смирись.

Я раскрыла рот от удивления. Он... читает мысли? Господи...

Заманили меня в ловушку. Эльдар был лишь пешкой, отвлекающим манёвром. И никто не знает, где я. Это конец.

Когда Белла сделала шаг ко мне, я уже выхватила кинжал из-под куртки и рванула вперёд. Первый фантом даже не успел понять, что произошло — лезвие вошло ему под рёбра, и он рухнул с хрипом. Второй попытался схватить меня за плечо, но я ушла в сторону и ударила его в шею. Он осел на пол, и я уже занесла кинжал для третьего удара.

Но Белла устала ждать.

Я не видела, как она двигалась — просто оказалась передо мной, сжав моё запястье с такой силой, что кинжал выпал из руки и со звоном покатился по каменному полу. Её пальцы были холодными и стальными.

— Достаточно, — сказала она, и в голосе не было ни веселья, ни усмешки. Только раздражение. — Ты мне надоела.

Я рванулась, но она перехватила мою вторую руку и с силой прижала меня к полу. Я ударилась головой о камень, и мир на мгновение потемнел. В ушах зашумело, но я слышала, как она говорит кому-то:

— Цепи.

Я попыталась вырваться, но она держала меня так, будто я была ребёнком. Фантомы подошли и схватили меня за руки, задирая их над головой. Холодный металл обвил мои запястья, затянулся и впился в кожу. Я дёрнулась — но цепи были крепче.

— Не шевелись, — сказала Белла, поднимаясь и отряхивая платье. — Иначе я сделаю это больно.

— Уже, — выдохнула я, чувствуя, как кровь стекает по лбу от удара о камень.

Она усмехнулась. В руках у неё появился кинжал — тот самый, маленький, изогнутый, с чёрной рукоятью. Она провела пальцем по лезвию, и я увидела, как оно блеснуло в свете свечей.

— А теперь... начнём.

Она подошла ближе и встала на колени рядом со мной. Её лицо было спокойным, почти сосредоточенным.

— Ты должна понять, — сказала она, наклоняясь к моему уху, — это не я делаю это с тобой. Это ты делаешь это для нас. Когда ты примешь это — всё станет легче.

Она провела кинжалом по моей руке — быстро, без предупреждения. Я почувствовала острую боль, которая пронзила плечо, и кровь потекла по коже. Я закричала, но в церкви не было эха — звук утонул в гуле голосов, которые я не слышала, но чувствовала.

Она начала говорить слова на древнем языке, и каждое слово врезалось в воздух, сжимало пространство вокруг меня. Я видела, как символы на полу начали светиться, как фантомы задвигались вокруг, образуя круг.

Я смотрела на свои руки, скованные цепями, и знала: если я не найду выход, это будет мой конец. И никто не придёт за мной. Но я сжала зубы и решила бороться до конца. Я должна выжить. Я должна.

Эрагон опустился на колени в центре круга. В руках у него был кусок мела, но не белого — тёмного, почти чёрного, будто смешанного с пеплом. Он начал чертить на камне символы — медленно, размеренно, без единой ошибки. Линии переплетались, создавая сложный узор, который разрастался вокруг меня, как паутина.

Я смотрела на них, чувствуя, как каждое движение его руки отдаётся в моей груди, как воздух становится тяжелее, как будто сама церковь начинает дышать.

Белла подошла ко мне с кинжалом. Её лицо было спокойным, почти сосредоточенным.

— Не двигайся, — сказала она, и в голосе не было злобы. Только холодная уверенность.

Она опустила лезвие на моё плечо. Я зажмурилась, ожидая боли. Она пришла — острая, обжигающая, как будто она вырезала что-то на моей коже. Я вскрикнула, дёрнулась, но цепи удержали меня на месте.

— Тихо, — сказала Белла, не отрываясь от работы. — Чем спокойнее ты будешь, тем быстрее это закончится.

Она продолжала вырезать символы на моей руке, потом на предплечье. Каждый разрез был глубоким, точным, и я чувствовала, как кровь стекает по коже, оставляя тёплые следы. Я не знала, что она рисует, но чувствовала, как каждый символ отзывается внутри меня, как будто они прорастают в мои кости.

Эрагон поднялся. Он подошёл к алтарю и зажёг свечи. Постепенно церковь заполнилась тусклым светом. В этом свете я увидела лица фантомов, стоящих по периметру. Они смотрели на меня — сотни глаз, горящих красным, как угли в темноте.

Белла отступила на шаг, рассматривая свою работу. На моей руке красовались вырезанные символы — они не кровоточили, но я чувствовала их, как будто они были частью меня. Они горели.

— Готово, — сказала она Эрагону.

Он кивнул и подошёл ко мне. В руках у него была чаша, которую я раньше не замечала. Она была сделана из тёмного металла, с выгравированными символами по краю. Он поставил её на пол передо мной.

— Кровь охотницы, — сказал он, и его голос был тихим, почти уважительным. — Последняя кровь.

Он взял мою руку — ту, на которой были вырезаны символы, и провёл пальцем по одному из разрезов. Боль была резкой, и я зашипела сквозь зубы. Он собрал несколько капель крови в чашу и поставил её в центр круга.

И тогда началось.

Символы на полу засветились. Сначала тускло, потом ярче. Они горели тёмно-красным светом, пульсируя, как живое сердце. Я чувствовала, как земля подо мной дрожит, как воздух становится плотным и тяжёлым, как будто церковь начала дышать.

Белла подошла к краю круга и подняла руки. Она заговорила на древнем языке — громко, чётко, и каждое её слово отдавалось в моей груди, в моей крови, в костях. Я чувствовала, как внутри меня что-то откликается на её голос, как будто моя сущность начала распадаться на части.

Мир начал расплываться.

Я видела, как фантомы начинают двигаться вокруг нас, как тени танцуют на стенах, как свет свечей становится всё ярче и ярче. Я чувствовала, как моя кровь течёт по полу, впитываясь в символы, которые Эрагон начертил. И я знала — она открывает дверь.

Я попыталась собраться с мыслями, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Всё, что я чувствовала — это боль и холод. И где-то в этой пустоте я услышала свой голос. Слабый, почти чужой. Я больше не знаю, кто я.

Символы на полу горели красным, пульсируя в такт её голосу. Белла стояла на краю круга, раскинув руки, и улыбалась той самой безумной улыбкой, от которой у меня внутри всё холодело.

— Ты чувствуешь? — спросила она, запрокидывая голову. — Они открываются! Врата... я чувствую их дыхание!

Я смотрела на неё сквозь пелену боли. Каждое слово, которое она произносила, отдавалось в моей груди, как удар. Моя кровь стекала по рукам, впитывалась в символы, и я чувствовала, как внутри меня что-то ломается.

— Прекрати, — выдохнула я, но голос был слабым, чужим.

— Прекратить? — она засмеялась, и смех её разнёсся по церкви эхом. — О, нет, дорогая. Мы только начинаем.

Она подошла ближе, наклонилась ко мне, и я чувствовала её дыхание на своём лице — холодное, как сквозняк из могилы.

— Ты думала, что сможешь остановить нас? Ты, маленькая охотница? — она усмехнулась, проведя пальцем по моей щеке. — Ты забавная. Но, к сожалению, твоя роль уже сыграна.

— Белла, — раздался спокойный голос Эрагона.

Он стоял у алтаря, сложив руки за спиной, и смотрел на нас без эмоций. В его взгляде не было ни злобы, ни торжества. Только холодное спокойствие.

— Не отвлекайся.

— Я никогда не отвлекаюсь, — улыбнулась она, но послушно отошла.

Он подошёл ко мне, держа в руках ту самую чашу. Он опустился на одно колено рядом со мной и провёл пальцем по ране на моей руке. Я зашипела, но он не обратил внимания. Он собрал несколько капель крови и вылил их в чашу.

— Кровь последней охотницы, — сказал он, и голос его звучал как констатация факта, без всякой торжественности. — Она должна быть чистой.

— Она чистая, — усмехнулась Белла, скрестив руки на груди. — Я сама проверила.

— Ты не умеешь проверять, — спокойно ответил Эрагон. — Ты умеешь разрушать.

— Разрушать — это весело, — она засмеялась, и в этом смехе не было ничего человеческого. — А ты просто зануда.

Я чувствовала, как силы покидают меня. Каждая секунда ритуала вытягивала из меня жизнь, и я понимала — я умираю. Я чувствовала, как внутри всё холодеет, как сердце бьётся всё медленнее, как дыхание становится поверхностным.

— Так вот как это... — прошептала я, и в голосе не было ни страха, ни надежды. Только тихое принятие.

Эрагон посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень — почти незаметная, как отражение света на тёмной воде.

— Ты сильная, — сказал он. — Это не спасёт тебя. Но это заслуживает уважения.

— Ты только что её похвалил? — усмехнулась Белла. — Я тебя умоляю.

— Я сказал правду, — ответил он, не оборачиваясь.

И вдруг я почувствовала, как моё тело перестаёт быть моим. Боль исчезла, уступив место странной лёгкости. Я перестала чувствовать цепи. Я перестала чувствовать пол. Я перестала чувствовать себя. Мир исчез, превратившись в белый свет, и я знала — это конец.

Я умираю.

***

Мои глаза резко распахнулись.

Я сидела на холодном каменном полу. Церковь была пуста. Свечи погасли, символы исчезли, как будто их никогда не было. Я чувствовала себя странно — я не чувствовала боли, хотя мои запястья были изрезаны. Я не чувствовала холода, хотя каменный пол должен был обжигать. Я не чувствовала ничего.

Кроме одного.

Голода.

Странного, тёмного голода, который я не могла объяснить.