Сосед из преисподней

Дата: 22 июля, среда, 14:30

Сеул дышал жарой. Воздух стоял плотный, как кисель, и даже тени деревьев не спасали от липкого, тягучего зноя, который просачивался сквозь одежду и оседал на коже липкой плёнкой. Три дня прошло с той ночи, когда Джисон висел на ремне, когда все они пили чай и рассказывали страшные истории, когда Минхо смотрел на Хёнджина с такой тоской, что у Сынмина внутри всё переворачивалось.

Сынмин сидел за столиком у окна в маленьком кафе «Зелёный лист», которое находилось на тихой улочке между Хонгдэ и Синчхоном. Он заказал себе американо и круассан, но не притронулся ни к тому, ни к другому. Он смотрел на улицу, на прохожих, на детей, которые бегали за голубями, и думал о Чонине.

Он думал о нём постоянно. О том, как он улыбается, когда говорит о музыке. О том, как он поправляет очки, когда нервничает. О том, как он пахнет - старой бумагой и мятным чаем. О том, как он смотрит на Сынмина своими лисьими глазами, и в них плещется что-то тёплое, но неуверенное.

Сынмин ненавидел себя за эту слабость. Он привык быть тем, кто управляет ситуацией, кто смеётся над чувствами, кто держит дистанцию. Но с Чонином всё было иначе. Он терял контроль. Он хотел быть рядом, хотел касаться, хотел шептать ему что-то на ухо и видеть, как тот краснеет. И это пугало его больше, чем любые призраки из страшных историй.

Он сжал чашку с остывшим кофе и услышал, как звякнул колокольчик на двери.

Чонин вошёл, запыхавшийся, с лёгким румянцем на щеках. Он был в своей любимой зелёной футболке, которая была ему чуть велика, и с рюкзаком за спиной, из которого торчали ноты. Он улыбнулся Сынмину, и от этой улыбки у того на секунду перехватило дыхание.

- Привет! - сказал Чонин, подходя к столику. - Извини, опоздал. У меня был урок, девочка никак не могла взять аккорд, пришлось задержаться.

- Ничего, - ответил Сынмин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я только пришёл.

Он врал. Он сидел здесь уже полчаса, прокручивая в голове то, что хотел сказать, и боясь, что слова застрянут в горле, как те самые косточки от вишни, которые он боялся проглотить в детстве.

Чонин сел напротив, положил рюкзак на пол и заказал себе зелёный чай с жасмином. Они помолчали несколько секунд, чувствуя, как между ними повисает та самая неловкая тишина, которая бывает, когда люди хотят сказать слишком много, но не решаются.

- Как твои дела? - спросил Чонин, отводя взгляд. - Я переживал за Джисона. Ему лучше?

- Лучше, - ответил Сынмин. - Он вчера был у Феликса, они играли в приставку. Феликс говорит, что он даже смеялся. Но я вижу, что он всё ещё держится из последних сил.

- Мы все держимся, - тихо сказал Чонин. - Просто кто-то умеет это скрывать лучше.

Сынмин посмотрел на него. Чонин смотрел в сторону, на улицу, и его пальцы нервно теребили край салфетки. Он был красивым - не той броской красотой, которая бросается в глаза, а той тихой, уютной, которая заставляет хотеть смотреть на него бесконечно.

- Чонин, - сказал Сынмин, и его голос дрогнул. - Я хотел тебя кое о чём спросить. Ты... ты счастлив?

- Что? - Чонин удивлённо моргнул. - Я не знаю. Наверное, да. У меня есть музыка, есть друзья, есть... - он запнулся, - есть ты.

- Я? - переспросил Сынмин, и его сердце забилось быстрее.

- Ты, - подтвердил Чонин, и его щёки стали розовыми. - Ты всегда рядом. Ты звонишь, когда мне грустно. Ты приносишь мне еду, хотя я не просил. Ты... ты смотришь на меня так, будто я что-то значу. И я не знаю, что это значит. Но мне нравится.

Сынмин замер. Внутри него всё перевернулось - от этих слов, от этого взгляда, от этой уязвимости, которую Чонин так редко показывал.

- Ты для меня много значишь, - сказал Сынмин, и голос его стал хриплым. - Ты даже не представляешь, сколько. Я не знаю, как тебе это сказать. Я привык прятаться за сарказмом и иронией. Но с тобой я не могу. Ты видишь меня насквозь, Чонин. И это пугает меня больше, чем смерть.

Чонин поднял глаза. В них стояли слёзы - не от боли, а от того, что он слышал то, что боялся услышать и одновременно ждал всю жизнь.

- Сынмин, - прошептал он. - Ты не должен ничего бояться. Я тоже боюсь. Боюсь, что я недостаточно хорош для тебя. Что ты однажды поймёшь, что я просто бедный музыкант, у которого ничего нет, кроме нот.

- Ты не просто музыкант, - сказал Сынмин, перегибаясь через стол и беря его за руку. - Ты - самый талантливый, самый тёплый, самый настоящий человек, которого я встречал. И мне плевать на твои деньги. У меня их достаточно для двоих. Мне нужен ты. Не твой кошелёк, не твой статус, а ты.

Чонин смотрел на него, и его рука дрожала под пальцами Сынмина. Он чувствовал тепло, которое передавалось от его ладони, и это тепло согревало всё, что было внутри него - весь тот холод, который он носил в себе годами.

- Ты правда так думаешь? - спросил он, и голос его был тихим, почти беззвучным.

- Правда, - ответил Сынмин. - И я хочу, чтобы ты знал: я не буду делать вид, что ничего не чувствую. Я устал притворяться. Я хочу быть с тобой. Если ты, конечно, тоже этого хочешь.

Чонин сжал его руку в ответ и улыбнулся - той самой улыбкой, которую Сынмин видел только в свои самые тёплые сны.

- Я хочу, - сказал он. - Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы мы были вместе. Даже если это будет трудно. Даже если мир будет против нас. Я хочу попробовать.

Они сидели и смотрели друг на друга, и между ними больше не было ни страха, ни неловкости. Только надежда. Только тёплое, почти забытое чувство, что всё может быть хорошо.

Официант принёс заказ, поставил перед ними чашки и ушёл, даже не взглянув. Сынмин отпустил руку Чонина, но только для того, чтобы взять свою чашку и поднять её.

- За нас, - сказал он.

- За нас, - повторил Чонин, и они чокнулись.

Они пили чай, и говорили о пустяках - о музыке, о дожде, о том, как Чонин чуть не потерял свои ноты по дороге. Но каждый из них чувствовал, что этот разговор изменил всё. Что они пересекли ту черту, за которой начинается что-то настоящее.

Когда они вышли из кафе, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Они стояли на тротуаре, и Сынмин вдруг шагнул к Чонину и поцеловал его в лоб - легко, почти невесомо, как он делал это в своих мечтах.

- До завтра, - сказал он.

- До завтра, - ответил Чонин, и в его глазах горел тот самый свет, который Сынмин хотел видеть всегда.

Они разошлись в разные стороны, и каждый из них шёл с чувством, что этот день изменил их жизни. Что они не будут больше прятаться. Что они будут бороться. За себя. Друг за друга. За то, чтобы быть счастливыми.

А за окнами кафе, в котором они только что сидели, уже зажигались вечерние огни. И где-то в этом городе Минхо стоял на балконе и смотрел на небо, считая дни, оставшиеся до конца. Он не знал, что сегодня произошло что-то важное. Он не знал, что его друзья делают шаг к счастью. Он знал только одно - осталось сорок три дня. И каждый из них должен быть прожит так, чтобы не жалеть потом.

«Пусть у них будет свет, - подумал он. - Пусть у них будет всё, чего у меня никогда не будет. Они заслужили».

Он затянулся сигаретой и выдохнул дым в ночное небо, в котором уже зажигались первые звёзды. И в этом дыме, в этом запахе табака и летней ночи было что-то прощальное. Что-то, что он не мог сказать вслух. Но что чувствовал всем своим существом.